Те, кто старше нас

1. Станция Гравитон-4

Мы долго их искали.

Вычисляли вероятность появления, старались определить необходимые условия, пытались представить облик. В поисках их следов старательно перекопали Марс и едва не уронили Фобос. Потом побывали на множестве планет у соседних звезд. Сотни лет слушали Вселенную, надеясь уловить чужие разговоры. Веером разбрасывали собственные призывы.

Безответные призывы.

Наше одиночество казалось невероятным. Мы испытывали чувства ребенка, блуждающего в мировой тьме. Хотелось побыстрее нащупать руку мудрого взрослого. Ничего не получалось. Либо старших поблизости не было, либо они от нас прятались.

Но мы упорно не сдавались, мечтая о грандиозной встрече цивилизаций. Искали, звали, ждали. Ждали много веков. Сменялись поколения. Начинались и заканчивались войны. Земля множество раз облетела Солнце, субсветовые корабли достигли звезд, наши тела перестали умирать. И мы дождались.

Это случилось только тогда, когда навели относительный порядок в собственном доме. Более-менее разумный порядок. Важные события случаются не раньше, чем для них вызревают условия, уж так распоряжается история.

Выяснилось, что для встречи с теми, кто старше нас, вовсе не обязательны сияющие звездолеты, оркестры, парадные речи, тщательно выверенные тексты соглашений. Те, кто старше, могут слышать нас когда угодно. В любое время и в любом месте, включая Землю. Но вот разговаривать они пожелали в системе Кроноса, на станции Гравитон-4. Вернее, мы их там впервые услышали. А когда услышали, испугались. И правильно, между прочим. Они-то знают, что у нас на уме.

Существует убеждение, что Гравитон-4 нельзя обойти быстрее, чем за десять земных лет. Не знаю, не проверял.

Точно известно, что станция способна приютить шестьдесят четыре тысячи девятьсот семьдесят шесть человек со всем подобающим комфортом. Этот искусственный астероид строили в расчете на долгую перспективу. Пару веков, не меньше. Только на материалы разобрали больше двадцати устаревших звездолетов, которые своими последними рейсами доставили из Солнечной системы полтора миллиона тонн грузов. Еще больше материалов подняли с местной планеты. Все, что годилось для строительства.

Станцию оснастили, снабдили и украсили с щедростью, небывалой для дальних космических поселений. По внутреннему экватору там даже течет настоящая река, отличающаяся от земных лишь отсутствием истоков. Устья, впрочем, у нее тоже нет. Замкнув круг, вода проходит фильтры и вступает в новый цикл. По берегам растут камыши, насыпаны пляжи, построены мосты.

Хотя главное заключается не в удобствах. Главное в том, что Гравитон до сих пор является крупнейшим научным центром за пределами орбиты Плутона. Пресса нарекла его «приборным раем». Действительно, чего в нем только нет. Увы, сейчас этот рай покинут. Уже больше полувека на борту рукотворного планетоида нет ни единой живой души. Вернее – ни одного человека. Возможно, такова участь всякого рая. Рай важен не заселенностью, а фактом наличия.

Какой-то естественной угрозы для станции специалисты не предвидят. Она до сих пор вращается по вытянутому эллипсу вокруг странной планеты.

Возмущения орбиты теперь ей не страшны, поскольку Кронос далеко. Уцелевшие автоматы управления не дадут Гравитону-4 упасть ни на Феликситур, ни на звезду, ни на коллапсар. По крайней мере, до тех пор, пока не иссякнет тысячелетняя энергия реактора. Реактора, к которому намертво припаяны вязальные спицы, – след Лауры, след печали.

Кроме спиц на станции остались и другие следы. Не знаю, откуда в герметичных помещениях берется пыль, но она там есть, мне ли не знать. В этой пыли я собственными глазами видел следы знаменитых зябликов, хотя Сумитомо клянется, что вывез всех до единого. Видел и оставил там свои следы, следы обиды и непонимания.

Возможно, в этой пыли появились новые отметины. Следы тех, кто старше нас. За пятьдесят минувших лет они могли и наведаться. Правда, такое маловероятно. Тех, кто старше нас, интересуем мы, а не наши технические устройства, даже такие большие, как покинутый Гравитон. Да и те, кто старше нас, не обязаны оставлять следы, они не люди. Это человек не может появляться и исчезать бесследно, не нарушая известных ему самому законов природы.

Каждый наш шаг, каждый поступок где-то отпечатывается – либо на поверхности небесного тела, либо в сознании окружающих. Более того, все, что человек пережил, чувствовал и ощущал, теперь оседает в памяти компьютерного монстра Всемирного Совета. В назидание и на благо потомков. Таков уж закон, закон людей. И это хорошо, поскольку полезно. Особенно в приложении к бывшим гравитонцам.

Плохо другое. Чувства, желания, побудительные инстинкты – все доступно праздному любопытству или, что еще хуже, – холодному изучению. А в человеке, как и встарь, живет тяга к сокровенному, стремление скрыть часть души от наблюдения, оставив на поверхности наилучшее.

Мне тоже жаль, что в этих записках не обойтись без некоторого душеобнажения. Но выхода нет. Я обязан рассказать о том, что видел. Живые свидетельства истории с Кроносом представляют большую ценность. Во многом они уникальны. А раз так, то лучше написать, чем подвергаться психозондированию. Не люблю эту процедуру, и все тут. Есть атавизма, есть. А кто не бродит с хвостиком? Только тот, кто не бродит на каком-то количестве ног. Старшие то есть.

У предлагаемых записок есть и другая причина. Те, кто старше нас, не спрашивали, хотим ли мы получить то, что получили, иначе многие бы отказались. Сложно жить среди нормальных людей, имея то, что мы имеем. О Круклисе и Мод еще долго можно не беспокоиться, сейчас их с нами нет. Вообще трудно сказать, появятся ли. Но вот Абдид, Зара, Сумитомо, Беатрис, Кшиштоф…

Да практически все остальные, в разной степени, с разной частотой, но ощущают настороженность окружающих, это я точно знаю. Сам испытывал. А больше всего достается бедняге Скрэмблу: мало того, что он видит в инфракрасном свете, так еще носит имя Джошуа.

Вот, чтобы в какой-то мере рассеять опасения общества, я и хочу рассказать, что видел, понял, почему и в какой мере изменился у Кроноса. Это во-вторых.

А в-третьих, напомню, что искусственный интеллект Гравитона-4 повредился в самый разгар событий. Считается, что его сгубила гравитационная волна. Но почему та же волна не уничтожила софус спасательного звездолета «Туарег», находившегося несравненно ближе к Кроносу?

Эксперты заметили противоречие, но так и не набрались храбрости официально объявить об избирательном эффекте волны. Напрасно, ох напрасно! Чем раньше мы привыкнем к мысли, что встретили, наконец, тот самый внешний разум, который долго искали в соседних галактиках, тем более подготовленными окажемся к следующему контакту. А он состоится, я ничуть не сомневаюсь. И боюсь, что скоро.

Между тем через шесть недель стартует «Фантаск», на котором улетают главные действующие лица истории с Кроносом. Быть может, мы и не вернемся. Тогда не вернутся и наши знания.

Вот по этим причинам я и взялся за стило. Намеревался создать нечто среднее между отчетом и мемуарами. А оно вон что вышло. Сам не ожидал.

Впрочем, был и еще повод. Возможно, главный. Его сложно объяснить в двух словах, мимоходом, но можно понять без объяснений. И чем ближе к концу записок, тем легче.

В ноябре 2716 года от далекого Солнца к нам прибыл лайнер «Цинхона» с очередной сменой наблюдателей. Любой звездолет всегда является источником мощных возмущений – магнитных, электрических, гравитационных, радиационных. По этой причине, опасаясь сбить настройку наших антенных полей, «Цинхона» затормозилась в сорока тысячах километров от нас.

Навстречу ей отправился ракетный паром Гравитона. Среди прочих в нем улетала и моя бывшая жена, утомленная хоть и просторными, но все же ограниченными помещениями, побежденная скукой и разочарованная мужем.

Расстались мы отрешенно, если не сказать большего. Даже то, что нам явно не грозило скорое свидание, ничего не меняло. Любовь исчерпала себя сразу с обеих сторон. Увы, бывает и так. Находясь в пассажирском зале, я не испытывал никаких эмоций. Как робот с отключенными датчиками – тихо шумел, но ничего не ощущал. Функционировал, так сказать.

Со мной на балконе тогда стоял Абдид. Опустив нос, унаследованный от граждан древнего царства Урарту, он следил за группой людей, прибывших с «Цинхоны», выглядел озабоченным и даже слегка расстроенным. Мы с ним принадлежим к секте эрогуманистов, поскольку не способны покинуть женщину, пока она нас любит. Или считает, что любит.

Разница заключалась в том, что жена Абдида все еще оставалась на станции, и с отлетом «Цинхоны» ситуация автоматически продлевалась до прибытия следующего рейсового корабля. То есть еще на один год. Год на Гравитоне-4, между прочим, почти такой же, как и на Земле.

Забрав отъезжающих, всевозможные образцы пород с единственной в системе Кроноса планеты, «Цинхона» легла на обратный курс. А в приемный ангар вошла новая смена отшельников, неся сумочки и небольшие чемоданы с личными архивами. Прочим багажом занимались арбайтеры.

Сверху мы хорошо видели новичков. Их было довольно много, около шести десятков. Еще больше народу сбежалось встречать, надеясь на свежие впечатления и знакомства, столь необходимые в замкнутом коллективе. В центре зала под большой люстрой образовалась жужжащая толпа. Слышались смех, возбужденные восклицания. Никто не торопился уходить. Только одна женщина вежливо, но настойчиво пробиралась к лифтам.

– Затворником больше, – констатировал Абдид.

Он оказался прав по сути, но не по форме. Среднюю норму общения Мод вполне выдерживала, регулярно появляясь не только на рабочем месте, но и в местах общественных. Продолжительных бесед, однако, избегала, а если к этому вынуждали обстоятельства (мужчины романтических наклонностей), ограничивалась самыми общими суждениями.

Со временем ее обособленность становилась заметнее, тем более что недостатка внимания она не испытывала. Лишь Круклис, самая экстравагантная личность Гравитона, вызывал у нее некоторый интерес. Да и то довольно вялый, впрочем. Будучи уязвленным, этот самолюбивый мужчина назвал ее «женщиной в себе и вещью вне себя», чем восстановил душевное равновесие. Сколь точно он выразился, я понял позднее.

Мод записалась в мою лабораторию, поэтому познакомились мы уже на следующий день. Познакомились, да и только. Долгое время отношения оставались чисто служебными. Так получалось, что работали мы разных сменах. Я уходил, она приходила. Я сообразил, что происходит это не случайно, а есть результат твердого решения.

Но сколько б ни прожил наш счастливый современник, сколько б ни сторонился радостей жизни, его тело остается бессовестно молодым, неприлично жадным, неуемным, неустанным. Словом, требует своего. А уж душа-то…

Однажды я передавал смену. Подписал протокол, протянул его Мод. Она неожиданно заинтересовалась автографом.

– Ваша фамилия имеет славянское происхождение?

– Непосредственно.

– Извините, я называла вас Сержем.

– А как меня еще называть? – удивился я.

– Сергеем, – сказала Мод.

Помолчав, добавила:

– Или Сережей.

Пустяк, но… Когда женщина интересуется вашим именем, она не может не интересоваться собственно вами. Так вот все и началось.

Сближению способствовали некоторые внешние обстоятельства. Станция Гравитон-4, база исследований системы Кроноса, в то время готовилась к особому событию. Двигаясь по гигантской дуге, она приближалась к Виктиму, звезде-компаньону и звезде-жертве ненасытного Кроноса.

Миллионы лет Кронос высасывал из нее горячие газы. Разогнавшись до световых скоростей, частицы этих газов падают на коллапсар. В качестве последнего салюта они испускают жесткое рентгеновское излучение. Собственно, по этому излучению в конце двадцатого века и был замечен Кронос.

Но не Виктим, и даже не сама «черная дыра» вызывали наибольшее удивление специалистов. Главная странность заключалась в том, что эта пара обладала еще и планетой.

Войдя в поле тяготения звезды, наша станция обогнула несчастное светило и направилась к весьма примечательному небесному телу. Когда-то его похитил Кронос у пролетавшей мимо звезды. Событие, прямо скажем, редкое.

Еще большей редкостью было то, что планета не упала на коллапсар, который проглотил бы ее, не поморщившись. Она даже не стала его спутницей, а благоразумно поселилась рядом с Виктимом. Причем поселилась таким образом, что плоскость орбиты оказалась перпендикулярной линии между звездой и Кроносом. При этом сама орбита получилась практически круговой. Все эти особенности отправили в беспросветный тупик не одно поколение астробаллистиков. Разумеется, назвать такую планету иначе, чем Феликситур, было невозможно.

Внешне Счастливчик вполне зауряден. На нем те же кратеры, разломы, брекчии (или брякчии, как их именует Круклис), тот же толстый слой пыли, что и на Луне или, скажем, Меркурии. Бурная судьба лишила планету атмосферы, изуродовала поверхность бесчисленными воронками, опалила всеми известными видами излучений. Вдобавок, будучи почти таким же большим, как Венера, Феликситур имел неприличную картофелеообразную форму – результат гравитационной борьбы двух звездных систем. В общем, вопрос о каких-то поисках следов жизни даже не возникал.

Только одна особенность привлекала внимание к страдальцу, хотя особенность важная. Под слоями пыли и базальтов Феликситур хранил целые океаны жидкой серы. Нечто подобное люди встречали на Ио, одной из спутниц царственного Юпитера, но в куда более скромных размерах.

Сера на Феликситуре встречалась всюду. Плескалась во внутренних морях, устилала поверхность застывшими потоками, в виде сульфидов железа составляла твердое ядро планеты. Вокруг Феликситура даже светилась оболочка из рассеянных атомов все того же элемента. И поскольку происхождение серных планет во многом остается загадкой, Гравитону надлежало попутно изучать Феликситур.

Кроме всего прочего, планета вполне подходила для строительства постоянной базы обслуживания, что сулило заметное снижение затрат на содержание станции. Сама орбита нашего движения выбиралась с учетом такой задачи, и это нас спасало. Если б Гравитон непрерывно кружил только у Кроноса, мы бы с ума сошли. Долгое соседство с коллапсаром бесследно не проходит.

По мере сближения с Феликситуром люди пробуждались от сонного размеренного существования. Кто-то серьезно штудировал сравнительную планетологию, многие увлеклись проектированием будущего поселения. Оригиналы занялись даже теорией внешней жизни, которую никто еще не встречал. Большинство же радовалось самой возможности побродить пусть по унылой, но огромной поверхности, над которой не висели наскучившие потолки.

– Зайчики жаждут, – вздыхал Сумитомо, наш губернатор, подсчитывая стоимость предстоявших прогулок. – Серж, ты тоже записался на экскурсию?

– Кто-то ведь должен присмотреть за детишками.

– Очень благородно, – оценил губернатор. – Полетишь за свой счет.

– Это почему? – возмутился я.

– Астрофизик на планете нужен примерно так же, как боцман на камбузе.

– Эх ты, бухгалтер.

– Не надо льстить. Обыкновенный скряга.

Я не стал спорить. Правда была на его стороне, как в первом, так и во втором утверждении.

Активизировался не только я. Активизировались все. Абдида, представителя страховых компаний, осаждали любители острых ощущений. Бедняге трудно пришлось. Его пытались убедить, что исследование серных каверн – дело чересчур ответственное для роботов. По-настоящему с таким делом справится только человек, который не превзошел еще себя в творениях своих. Намекали, что запрета наука не простит, а разрешения не забудет. Советовали не уподобляться.

Ну и так далее. При этом среди желающих самолично пуститься в преисподнюю оказались не одни юнцы двухсот-трехсотлетние, но и мужи зрелые весьма. Особую настойчивость проявлял Круклис.

Сначала Абдид его искренне не понимал, потом отравился демагогией, рассвирепел, взял да и пожаловался Лауре. Это помогло. «Старый бедный Круклис» стих, как ветерок в мае. Лаура заслуженно пользовалась славой укротительницы диких круклисов.

Изменения происходили не только с людьми, но и со станцией. Рандеву предстояло короткое, поэтому деятельность кипела. В грузовом трюме убрали часть переборок, распаковали планетную технику, приступили к монтажу укрупненных блоков промышленных установок и реактора для будущей базы.

Мешая арбайтерам, бродили любопытствующие индивидуумы. Особо нетерпеливые примеряли скафандры, трепетно подбирая свой, абсолютно неповторимый стиль, фасон, цветовую гамму, расположение световых и радарных отражателей. В общем, суета царила невероятная. Она, суета то есть, по-прежнему заменяет нам смысл жизни. А что делать, если смысл жизни до сих пор не обнаружен в радиусе пятидесяти световых лет от Земли, как ни искали? Наверное, он прячется еще дальше.

Первым к планете стартовал паром со строительными арбайтерами. Они должны были подготовить котлован и траншеи для подземных сооружений базы. Затем от борта Гравитона отвалили транспорты с машинами, монтажными конструкциями, многочисленными предметами комплектации. И лишь потом, когда пятнистый лик Феликситура уже хорошо различался в оптические телескопы, наступила очередь всех желающих. Желающие заполнили все паромы и даже часть спасательных шлюпок, как ни противился Абдид.

– У нас есть еще спасательный звездолет, – утешал Сумитомо.

– Мир его реакторам, – пробурчал инспектор безопасности.

Я забрался в паром планетологов, придумав для этого множество причин, но руководствуясь единственной – в нем летела Мод.

Будучи человеком сентиментальным, не могу удержаться от похвалы ракетному парому тех времен. Он представлял собой треугольную платформу с шарами по вершинам. В этих сферах, пронизанных трубами двигателей, располагались приборы, экипаж и бортовые запасы. При необходимости каждая из капсул могла отстыковываться и быть использована в качестве спасательного бота. А на открытой платформе допускалось размещение груза любой конфигурации с массой до девяноста тонн. Красивое, лаконичное конструкторское решение. Жаль, что от него сейчас отказались в угоду вездесущим шнелльботам.

…Медленно, даже с некоторым величием, разъехались лепестковые створы. Наш паром вышел из ангара. Минуту мы плыли рядом с полированным боком Гравитона. Потом включились двигатели, и станция начала отставать. Пять треугольных пластин в ее борту беззвучно сомкнулись, не оставив малейшей щели. Я знал, что сквозь места их соединений не мог просочиться даже сверхтекучий гелий. Нанометровая точность – это вам не рейсфейдер ветхозаветный.

Что и говорить, человек кое-чему научился со времен ведических, какие бы доводы ни приводили нытики-агностики. Мне странно встречать людей, с блестящими глазами утверждающих, что мир непознаваем, а потому заслуживает только того, чтобы его втиснули в рамки некоей возлюбленной теории. Забывая при этом, что теория и есть инструмент познания.

– Но мы не называем систему своих взглядов теорией, – заявил один.

– А можно познать систему ваших взглядов? – спросил я.

– Вот в этом-то мы и расходимся, – непринужденно ответил оппонент.

И мы действительно разошлись. Чего это вдруг вспомнилось? Наверное, в душе я проповедник. Не люблю, когда тотчас и сразу не признают моей правоты. Особенно когда бываю прав. Посему обращаюсь с пламенным призывом.

Братья по разуму!

Не делайте культа из убеждений. Поменяйте их на логику, сразу легче станет. Убеждения безжалостны, убеждения тираничны, к чему бы ни относились. Рано или поздно они обязательно потребуют жертв. И от вас, и от вполне невинных окружающих. Беда и счастье в том, что Жизнь сложнее самой мудрой теории. Из-за этого неизбежно возникает соблазн применить силу к несогласным. Ради их же блага, глуповатых. Ох, что-то и меня понесло.

Несколько суток автономного полета миновали. Обогнав станцию, паром жестко затормозился у Феликситура. Софус повел судно снижающейся спиралью, чтобы люди могли выбрать объект исследований.

Требовалось отыскать достаточно «холодный» вулкан и опустить в него аппарат, который мы везли на грузовой платформе. Этот аппарат имел задачу проникнуть в глубь серной начинки Феликситура так глубоко, как сможет. На первом витке планировалось наметить пять-шесть подходящих точек, а потом выбрать лучшую.

Паром снизился до двадцати трех километров, пролетая над самыми вершинами гор. Все прилипли к окнам. В открытом космосе нет близких ориентиров. Скорость там не ощущается, имеет место скучная висючесть. Поэтому сближение с небесным телом весьма разнообразит впечатления.

Феликситур не обманул ожиданий.

Он щедро дарил ощущение пожираемого пространства. Под нижними дюзами чередой вырастали детали первозданного ландшафта – трещины, кольцевые кратеры, затвердевшие серные озера, пыльные равнины, по старой, еще лунной традиции именуемые морями.

Особо красочно выглядели действующие вулканы. От них на сотни километров тянулись извилистые, кроваво-красные потоки жидкой серы. По мере удаления от породившего жерла они остывали, меняли цвет. Сначала на оранжевый, потом на желтый, соответствующий минимальной температуре, при которой адский элемент все еще сохраняет текучесть. С высоты это выглядит прямо-таки вкусно. Но не всегда бывает безопасно.

В одном месте судно прошло прямо над фонтаном извержения. Вулкан, дремавший тысячи лет, вдруг очнулся и выбросил в небо струю серы, перемешанной с базальтовыми обломками. Раздались глухие удары, паром тряхнуло. Зловеще зашипел уходящий в пустоту воздух. Нижние иллюминаторы покрылись рыжей пленкой. Взвыла сирена. Пульт перед Зеппом, нашим пилотом, вспыхнул гроздью сигналов. А потолочные плафоны угасли.

Но все происходило считанные мгновения. Никто даже шлем не успел закрыть. Включился аварийный свет. Из стенных пазов выползли отсекающие переборки. Открылись кислородные баллоны, пузырящийся пластик заполнил пробоины. Выяснилось, что у нас появился гость: из-под кресла Оксаны Марченко извлекли угловатый кусок базальта. Пробив днище, камень оцарапал ей ногу и застрял в амортизаторе. Молодежь тут же превратила инцидент в повод для веселья. Так они преодолевали испуг.

– Ах, испачкались…

– Будем считать это приветственным салютом!

– Господин Феликситур заметил Оксанкины ножки!

– Э, по части манер…

– Зепп! Требую увеличить высоту полета, – вмешался Абдид.

– Вас понял.

– Чую, не зря мы явились, – изрек Круклис.

– Мод, а вы что думаете? – спросил я.

Мод даже не обернулась.

– Думаю, этот вулкан нам не подойдет, – скучно ответила она.

Если человек скрывается за бесспорными заключениями, он явно чего-то опасается. Вот странно, подумал я. Чего меня опасаться? Кроме женщин в жизни никого не обижал.

2. Феликситур

Столько гуманоидов Феликситур еще не видывал.

Немало ни мешкая, гравитонцы приступили к покорению высочайшего пика планеты, дабы даровать ему достойное имя, организовали спортивные игрища, весьма азартные в условиях пониженной гравитации, принялись гонять на джипах с пружинными колесами, бросились разыскивать редкие минералы для коллекций.

Солидные люди неспешно прогуливались по берегу горячего серного потока, обмениваясь впечатлениями, а человек двадцать особо бестолковых топталось у кромки первого котлована.

Половина из них советовала крепить анкеры на кляммеры, а другая настаивала на прямо противоположном, приводя пани Станиславу, главного строителя Гравитона, в состояние средней тяжести. Кроме нее делом занимались, пожалуй, одни планетологи.

К несчастью, проработав лет восемьдесят, любой человек обеспечивает себя настолько, что всю оставшуюся жизнь может заниматься чем угодно или вовсе ничем не заниматься. Главной движущей силой прогресса давно стала не экономическая необходимость, а унаследованное от приматов любопытство. Увы, порой оно принимает размеры стихийного бедствия. Например, когда котлован с единственным работающим человеком окружает толпа советчиков.

Честное слово, иногда с тоской думаю о славных временах рабовладения, когда было чему посвятить свою жизнь – борьбе за лучшее будущее. То самое будущее, которое не совсем заслуженно мы имеем сейчас. Обнадеживает, что если верить Гегелю, где-то за углом сумрачное прошлое нас еще подстерегает, ибо исторический процесс имеет форму и повадки змеи.

Должен заявить, что лично я, некто Серж Рыкофф, по планете скакал мало. И хоть пользы от меня было примерно столько же, ни у кого под ногами не путался, тихо сидел и наблюдал за процессом подготовки глубокосерного аппарата под руководством глубокомудрых специалистов. Ну, и за Мод еще наблюдал, было дело.