Явь, Навь и Правь на службе колдуна

Сказка

Жил во граде белокаменном Чудодаре царь храбрый, великий и дюже необычный, в народе Благословенным прозванный. Яромир имя его. Чудесен же он был тем, что много веков уже народом правил. Пятьдесят лет властвовал, до седин снежных доживал, а потом ложился ночью на кровать свою царскую, а поутру уже добрым молодцем просыпался.

Дивились люди такому чуду, разное говаривали, да вот только никто истинную причину не знал. А крылась она в мрачном лесе – Лесе Сумрачном, что черной грядой раскинулся за стенами Чудомира. Давным-давно, люди уже и не помнили, когда именно, не могли они войти в чащу непроходимую. Не пускали их туда дубы-великаны, голоса страшные да Ветер живой. Это земли колдуна Висира были. Ему служили три сестры Вечности – Явь, Навь и Правь. Всемогущ колдун был и неприветлив. Но пришел к нему Яромир, дабы открыть людям богатый край даров лесных, что кормить мог круглый год. Сумел Висира царь убедить, договориться да еще и яблоки молодильные забрал из волшебной чащи. Да вот только нельзя было этого делать. Нарушил Яромир закон главный – всё, что за частоколом растет, то там и остаться должно.

Минули века, как людям позволили войти в Сумрачный Лес. Много воды утекло; много жизней пришло и ушло; многое в мире сломалось и починилось. Да и сам мир другой стал. Темнее, мрачнее. Открыл Яромир «дверь» в Лес заколдованный. Но не только человек входил в него. Жители Сумрачных земель тоже отныне свободно выходили из дома своего. Обманом навьи духи расползлись по миру. К местам своим они привязаны были, и не могли уйти сами. Только люди вывести могли их из темных пещер, топких болот и мертвых деревьев. На спине своей человек приносил в деревни вредную нечисть, в карманах глубоких, в сердце своем да ушах, польстившихся речами сладкими.

Не знал народ, что виной всему царь их Благословенный. Любили его, почитали, болтали, конечно, разное, но иной головы не желали. Яромир же ничего не отрицал, но и не подтверждал. Даже супружнице молодой неизвестно было, почему муж ее из седовласого старца вдруг добрым молодцем за одну ночь обратился. За всю долгую жизнь Яромира пятой женой она ему приходилась. А вот детей поменьше бог дал царю – троих. И все сыновья.

Старшего, тридцати лет отроду, звали Святослав. Среднего, пятнадцатилетнего сына – Добрыней величали. А младшего, которому минуло лишь девять лет – Иваном нарекли.

Серьезный старший сын был, наследник трона царского, особняком всегда держался и в глупости братьев своих не ввязывался. Средний Добрыня учился славно, много знал да многое видел, но по течению плыл. Как в народе говорили, ни рыба, ни мясо царевич средний был. А вот младший – Иван вечно ввязывался в неприятности и на месте усидеть не мог.

– Ох, Ванька, ох и бедовый ты! Ну чего тебя к этому барану понесло? – ворчливо приговаривала грузная Марфа – главная кухарка царских палат – прикладывавшая вымоченную в вытяжке тряпку к шишке с рубцом на голове младшего царевича.

Иван сморщился весь, на изюм кислый став похожим. Щипало рану от снадобья кухарского, но мужественно терпел сын царский.

– Так яйцо золотое хотел получить.

– Яйцо? От барана-то? – даже компресс Марфа убрала, вот как удивилась, глазами огромными на мальчишку воззрившись. – Кто ж яйца у баранов получает? Золотые к тому же. Только ты, Ванька, наверное.

– Так Добрыня сказал! – обиженно шмыгнул Иван, понурив плечи.

– И что он тебе сказал? Добрыня твой?

– Сказал, что вранье всё про Курочку Рябу. Что не несут курицы никаких золотых яиц. Обычные только. А вот если яйцо под барана криворогого подложить, то на следующий день обычное яйцо в златое превратиться. Я и подложил… точнее, попытался под Борьку засунуть. А он – дурак такой, как вскочил, как погнался за мной да бодать начал. Еще и яйцо растоптал.

Залилась Марфа смехом звонким сразу.

– О-ой, Ванька, – смахнув слезу, протянула она. – Не Борька дурак, а ты. Ни куры, ни бараны, ни другая скотина в золото ничего не превращают. А будешь Добрыню слушать, до беды в следующий раз достукаешься. Доиграешься, Иван, батюшка твой прознает про твои шалости, закроет в комнате учебной. До самых усов там сидеть будешь.

Приуныл Ваня, прикручинился, печально голову опустив. Знал он, что Марфа правду говорит. Грозился уже отец под замок посадить да книжки скучные читать заставить.

– Так. А где ухват мой? Не вижу, – у печи вертелась Марфа, отдав тряпку царевичу. – Чугунок-то мне чем доставать?

Заглянула за печь кухарка, по углам всем прошлась. Не видно нигде ухвата было.

– Ох, что за напасть такая! – причитала она, всплескивая руками. – Ванька, а ну-ка, глазами своими зоркими поищи.

Невесело Ивану было, печально, но не помочь кухарке не мог. Заскользил взгляд ясноглазый по углам, стенам да утвари кухонной. Не видно ухвата никакого. Хотел уже царевич сказать, что пропал ухват-то, как на задвижке печной приметил гостя нежданного. Маленький юркий серый человечек со злыми золотистыми глазками, носом-пятачком и капельными острыми зубками. Смеялся он беззвучно, пряча за трубой что-то. Спрыгнул Ванька со скамьи и заглянул за угол печи, задрав голову. Ну да, стащил Прядильщик ухват Марфин.

– Так вот же он, ухват твой. Прошка утянул! – показывая пальцем за трубу, где торчал черенок обтесанный, прозвенел радостно Иван.

– Ах, паразит проклятый! Сил уже нет проказы его терпеть! Только вот поймаю тебя, окаянный! – потрясала кулаком Марфа, подбегая к задвижке.

С громом повалился ухват на пол, а Прядильщик ловко на трубу забрался, словно мышь юркая в норку шмыгнула, на кирпичик выдвинутый уселся и хохотал, ножками дрыгая. Знала нечисть мелкая, что не видит его Марфа, как взрослые все почти. Да вот только забыл, наверное, что дети человеческие способны все их шалости разглядеть. Схватил Прядильщик кусок отсохшей глины с обмазки печной да запустил в Марфу. Метко попал, в голову прямо. Взвизгнула баба, раскричалась, краснея и ругаясь, затопала ногами. Вывел ее Прошка в этот раз окончательно.

– Всё! Пошел прочь с моей кухни, нечисть поганая!

Схватила Марфа мешок и подбежала к печке.

– Ну-ка, Ванька, скажи-ка, где этот прохвост сидит!

– Вон, на кирпичике трубном.

Мерзко ножки скамьи двигаемой взвизгнули, когда кухарка к печи ее пододвигала. Запрыгнула лихо на нее и попыталась Марфа Прядильщика в мешок поймать, да промахнулась. Заливаясь радостно, упрыгал Прошка на лежанку, затем в печурку, а там в подпечек. Повеселело Ивану сразу, пока указывал, куда нечисть бегает, а Марфа с мешком за ним. Да вот только на подпечке всё и закончилось. Забился туда проказник и сидит тихо, не вылазит. Но Марфа так просто сдаваться не собиралась.

– Давай, Ванька, доставай беса этого треклятого!

Всучила она мешок царевичу. Делать нечего, надо помогать. Знал Иван, что замучил Прошка уже Марфу. То и дело вещи от нее прятал да пакости мелкие устраивал.

Худенький царевич был, без труда пролез в подпечек и накрыл мешком заверещавшего серого человечка. Брыкался он, выбраться пытался, да Ваня крепко держал горловину. Не выбраться навью духу.

– Поймал, Марфа, поймал! – вылезая из-под печи, радостно крикнул перемазанный в саже Иван, тряся потяжелевшим мешком.

– Вот молодец, Ванька! Освободитель ты наш! – радостно хлопнула в ладоши кухарка, дыша тяжело и мшисто. – А теперь тащи его в Лес обратно, откуда он и вылез. Выкинь мешок за частокол, чтоб выбраться тварь эта темная не смогла. Да только сам смотри не вздумай за него идти!

– Далеко в Лес идти, Марфа, не охота мне. Пусть Федька бежит, – заартачился царевич.

– Иди, иди. Федька на речи этого нечистого купляется постоянно. Пять раз его уже относить пытался. Иди, а я батюшке твоему про барана смолчу тогда.

Хитро подловила кухарка Ивана.

– Ну ладно, – вздохнув, печально протянул он и поплелся к выходу, на плечо мешок закинув.

Долго тащил царевич гадкого проказника. Через деревню Марьинку; через поля пшеницы сочной шелковой; через мосток-ободок над речкой чистой Шепталкой звавшейся, а он-пакостник сидит в мешке да жалобно всё приговаривает:

– Вань, а, Вань, выпусти меня. Ну поиграл я немного. Так это оттого, что скучно мне. Марфе и самой весело было. Вань, тебе ль не знать, как поиграть порой хочется. Выпусти меня, не кидай за частокол. Страшно мне там. Я ведь маленький еще, а там духи взрослые уже живут, темные. Съедят меня, ни косточки не оставят. Отпусти, Вань. Я не буду Марфу больше донимать, тихо-тихо за печкой жить буду.

Идет царевич упрямо и не слушает лукавого Прядильщика. Его и Прядильщиком потому прозвали, что слова умеет тонкие подбирать, как ниточки прядильные. Всегда знала нечисть эта, где на жалость надавить, где на гордость, а где и обмануть наивного путника. Больше всех их из Лесов выбралось, и сладу с ними никакого не было. Знал это Иван, поэтому и шел вперед, слушая Прошку так, как комара писклявого.

Деревья высокие в стволе широкие расступились перед царевичем. Забился в мешке Прядильщик, почуяв земли духов темных близко, пуще прежнего взмолился выпустить его, но остался нем и глух Иван, топая прямиком к частоколу, через кусты да кочки. Не боялся он Леса страшного. Много раз здесь был, грибы да ягоды собирал, с детворой деревенской в трещетки потешные средь зарослей да на солнечных полянах играл. Не пугали его духи местные. Добрые они тут были. Старик Леший; Айтарки веселые, в цветах живущие; русалки улыбчивые в озере, что близ частокола разлилось зеркалом серебряным; Листовки, на деревьях птичек щекотавшие; Полевик-разбойник; Сатиры козлоногие и много других детей Леса встретить здесь легко.

Все тропы Иван знал, быстро до частокола добрался и уже хотел бросить мешок верещащий через острые бревна-пики, да смех звонкий, будто родниковый ручеек, его отвлек. С озера доносился он. Повернулся туда Иванушка и увидел русалок плескавшихся у самого берега, а на берегу девочку с косой белой-белой, будто снег, до самой земли тянущейся. Она-то и смеялась громко. Странно это царевичу показалось. Редко русалки днем выплывали. Вечер они любил да ночь в особенности. Что их со дна пробудило в рань такую?

Замер Ваня, наблюдая, как склоняется девочка незнакомая к русалкам и каждой цветочек маленький-аленький дарит. Тонкими пальцами забирали дары озёрницы, улыбались, легко касались щек молочных гостьи своей, оставляя блестящие следы воды ласковой. Трогали косу ее длинную, восхищаясь цветом чистым.

«Что это за девочка?», – дивился про себя Иван.

Всю деревенскую да градскую ребятню знал он, от младенцев розовощеких до отроков шебутных, а эту первый раз видел. Может новый дух какой в Лесу завелся?

Даже Прошка за спиной притих, подумал, наверное, что Ванька внял просьбам его, оттого и сидел тише воды, ниже травы теперь. Надеялся.

– Эй, девонька! – крикнул царевич, любопытством замученный. – Ты кто? Как звать тебя?

Подняла взгляд девчонка. Глазами синими-синими, как каменья драгоценные, посмотрела на Ваньку, что сердце его тихо замерло. Русалки тоже обернулись на окрик, узнали царевича сразу.

– Ванечка, дружочек наш, зачем к озеру пожаловал? – вынырнула у самого берега Ивана сероволосая хозяйка вод лесных с глазами прозрачными да кожей бледной. – К частоколу зачем подошел? Уходи, милый друг. Опасность за ним кроется. Ты же сам знаешь.

Хотел ответить Ваня про Прядильщика-безобразника, которого Марфа из дома выгнала, но не успел. Забурлила вода в центре озера, пузырями пошла, волнами к берегам разбегаясь. Обернулась и русалка, с царевичем беседу ведущая. На поверхности пенящейся, макушка болотная показалась зеленая мохнатая, а за ней глаза круглые рыбьи. Знал царевич кто это. Удивился сильно. Водяной пожаловал на свет. Редко он поднимался. Люди нечасто его видели. Ленью славился дух озера. Всё на дне спал, русалок да рыб гонял, чтоб не мешали. А тут вдруг поднялся.

– Кто это к нам пожаловал? – низким голосом забулькал Водяной, полностью подняв свою рыбью голову с толстыми усами, как у сома. – Что за гостья у нас такая необычная?

Рябью пошла вода в озере, когда медленно поплыл Водяной к берегу.

– Дары я принесла вам. Задобрить духов водных, – ни капли не страшась, ответила девочка. – Цветочки маковые редкие вам пожаловать. Водным жителям они радость приносят. Держи и ты цветок, хозяин озера.

Удивился, кажется, Водяной. Не ожидал он, на краткий миг, даже остановился посередь пути, но увидев, как девочка к краю острого зеркала озерного присаживается и тянет аленький цветочек, вновь поплыл. Не понравилось это Ивану. Знал он, что детей обычно духи воды не трогают. Только взрослым бояться стоило. Мужам – русалок стороной надо обходить, а девам красивым к Водяному подходить не следовало. Но всё равно Ваня за девочку испугался, а вдруг Водяной решит утянуть на дно ее?

Раскрутил он мешок быстро да кинул за частокол вместе с Прядильщиком, чтоб отвязаться от него скорее, после чего припустил к неразумной девчонке. Кружили по озеру русалки. Волновались они, но ни слова не вымолвили Водяному. Боялись его. А дух озерный всё ближе и ближе к берегу подплывал. Тянула девочка ручку свою хрупкую с цветочком, еще пара гребков и схватит ее Водяной, утянет на дно темное. Ваня видел, что никак не успевает. Припустил пуще, на ходу камень тяжелый подобрал и как запустил со всей силы в жабу эту уродливую.

Промазал царевич. Громкий «бульк!» известил об этом. Водяной даже не обернулся. Протянул он руку свою с пальцами синими перепончатыми к цветочку. Испугался Ваня, крикнул громко:

– Не тронь ее, пиявка болотная!

Подняла свой взор девочка синеглазая, улыбнулась царевичу ласково, нешуганая и непуганая. И Водяной обернулся на окрик, изумленный, с цветочком аленьким в руке некрасивой. Будто сам он удивился, что цветок взял, а не человеческую девочку на дно утащил.

– А-ну плыви давай отсюда да в ил закапайся, а то выловлю тебя, и за частокол выброшу! – грозно кричал Иван, подбегая к девочке.

Злился он сильно на глупость девичью, на русалок молчаливых, на Водяного коварного. Не боялся духа опасного и верил истово в то, что кричал, исполнить намеривался, хотя и головастикам ясно было, что неосуществима угроза Ванькина.

– Что, царевич, подумал ты, что украсть могу создание такое нежное? – забулькал насмешливо Водяной, оскалив рот свой с зубами острыми, колючими.

Иван только-только подбежал и с силой дернул девочку за руку, оттаскивая от озера и спиной худой ее загораживая.

– С дарами ведь пришла она. Можно ль коварством ответить разве? Задобрила душенька меня, порадовала, подмаслила цветком Рассвета. Дружить теперь всем озером с ней будем.

– Не ври, болотник пучеглазый, русалкой хотел ее сделать!

Захохотал Водяной, пузыри по озеру пуская.

– А что плохого в русалочьей доле? Хорошо у нас в озере, привольно. И рыбы вкусной хоть отбавляй. Но не бойся, царевич, не время ей пока русалкой становиться, мала еще.

– Ты – вот, что плохо в русалочьей доле! Плыви давай отсюда, к лягушкам своим, и не всплывай больше!

Веселился Водяной, забавлял его Иван. Улыбнувшись еще разок широко и страшно, обратился навий дух к девочке:

– Не бойся озера лесного. Друзья у тебя в нем теперь, нет опасности в заводи. Приходи, поболтаем. Как звать тебя?

– Варварой маменька нарекла, – тонким голоском прощебетала девочка.

– Тихо ты! Нельзя Водяному имя свое говорить! Пошли скорее отсюда! – разозлился пуще прежнего Иван, потащив глупую девчонку прочь от озера.

– Ох, царевич, не умеешь ты друзей заводить, – донеслось им вслед. – Понадобится тебе помощь, обратишься ко мне, а я не помогу.

– Я у жаб болотных помощи просить не стану, – кинул через плечо Ваня, слыша смех позади, а затем плеск.

Когда вывел на полянку лесную, покрытую земляникой красноглавой, остановился царевич да грозно к Варваре обратился:

– Ты что! Совсем с разумом разругалась? Разве можно с Водяным дружбу заводить да имя свое вслух при нем произносить? Всё теперь! В любой водоем он за тобой прийти сможет и утащить к себе.

– Смешной ты. Навьи духи простые. Жадные они. Задабривай их время от времени, и горя знать не будешь. Не принеси я Водяному цветочек, так утащил бы он меня. А сейчас он съест его, ляжет на дно и сны приятные видеть будет долгие дни. Цветок Рассвета ему негде взять, только я его принести могу. Не будет дух жадный меня теперь утаскивать, даже когда в отрочество войду. Русалок у него много, а тех, кто усладу нектара редкого принести может – нет. Еще и перед другими духами будет защищать меня отныне.

Призадумался Иван. Не знал он такого о темных обитателях вод. Но звучало правдиво. Хотя то, что Водяной не утащит такую красивую девочку, царевич не мог поверить.

– Всё равно, нельзя навьим духам имя свое называть, – упрямо проворчал он.

– Можно, коль в услужение к себе хочешь заполучить их.

Хитро улыбалась Варвара. А Иван непонимающе смотрел на нее. Не слыхал он никогда, чтоб духов вредных подчинить себе можно было. Сами они хорошо больно разум людской одурманивали речами своими, поэтому и из Леса так просто выходили.

– Как это? – глазами хлопал царевич.

– А не скажу я тебе. Вдруг духов моих к себе переманить вздумаешь, если секрет тебе раскрою, – лукаво-лукаво прищурив синие глазки с ресницами пушистыми, смешливо проговорила Варвара.

– Духов твоих? А у тебя их много?

– Много. И Полевик на зов мой приходит, и айтарки, и Зыбочник, и Дуплич, и лесовки, и Зазовка, и Аука, и Туросик, и Полудница, и даже Полуверица. К каждому подход нашла я, каждого задобрила.

Подивился Ваня. Ладно, айтарки и Дуплич – мелкие духи это, безобидные. Но лесовки, Зазовка, Аука – опасные они, дурят, заманивают в чащу темную глубокую, за частокол приводят, и никто не знает, что происходит за оградой запретной.

– Зачем они тебе? – пытался понять царевич.

– Как я тебе расскажу, не зная, кто ты таков?

– Иван я, сын Яромира Благословенного.

Улыбнулась девочка широко лучезарно.

– А я – Варенька. А ты царевич, значит. Не обманул Водяной. Маменька говорит, что из-за батюшки твоего нечисть вся эта из Леса выбралась. Добро твой папенька сделать хотел, а, получается, зло принес. Беду.

– Неправда! – обиделся Ваня, грозно брови светлые нахмурив. – Лес людей кормит и поит.

– А сколько людей погубил Лес? Сколько навья нечисть душ себе забрала? Много, Ванечка, много. Маменька говорит, что батюшка твой не с добрыми помыслами на самом деле в Лес вошел, оттого Лес злом и отвечает. Забрал что-то твой батенька у него. Нет, не грибы, поленья да ягоды, а что-то, что нельзя брать было. Не для мира людей дар создавался, а Яромир забрал.

– А кто маменька твоя такая, чтоб про отца моего так говорить? И ты кто такая, чтоб повторять слова ее вредные?

– Ванечка, то, что слова мои тебе не по нраву, не значит, что вредные они. Правду я говорю, оттого и не нравится тебе слышать ее. Правда-то – она колючая обычно. А маменька моя та, что больше других от «благ» лесных пострадала. Седовласый Свида обманул ее. Прикинулся возлюбленным давним, задурманил голову и сердце, чтобы из Леса выйти, а потом исчез. Воспоминанием стал, как эхо гулким. Ничего от него не осталось. Я только. А матушка всё никак забыть не могла, искала его. В Лес опять бросилась, у всех духов помощи просила, за частокол даже отважилась ступить. Сама Навь ей там повстречалась. Помочь обещала. Да только маменька правду узнала, что не возлюбленный ее вдруг пропал, а Свида коварный. Отказалась она от помощи Нави, а та разгневалась и обратила ее в белую цаплю. Но прознала об этом Правь светлая, сжалилась, когда узнала, что дитя есть у нее. Ослабила проклятье, да только снять полностью не смогла. Ночью маменька в птицу оборачивается, а днем человеком ходит. Полу-навий дух она отныне, но как только минет мне восемнадцать зим, заберет ее Навь, а я одна останусь.

Мы поэтому и не живем среди людей, в деревнях местных да граде молодом. В низину горы Синезубой перебрались, чтоб спрятать матушкин недуг.

Закончила свой печальный рассказ Варенька, поразив царевича до самой души. Вот только не казалась она грустной, и горечи не отражалось в глазах васильковых.

– Не смог бы я так, как ты, – хмурился Иван. – Как дружишь ты с духами навьими? Зачем дары носишь, коль обманули они твою матушку, а значит и тебя? Не уразумею что-то я.

Улыбнулась девочка задорно, подалась чуть вперед, склонившись, и подманила Ваню к себе. Шепнуть на ухо она хотела ему. Подчинился царевич, желая ответ услышать:

– Хочу я маменьку освободить от заклятья навьего, – тихо зашептала Варвара, ладошкой отгораживаясь, чтобы Листвич не расслышал, сидящий в тени ветвей дуба, да Хуха, что тайны, оброненные в лесу, собирает, по губам прочитать не смог. – Хочу избавить людей от проклятья колдуна лесного, которое благостью прикидывается. Хочу, чтобы в Лес безбоязненно войти можно было, не опасаясь, что духа пакостного в кармане домой принесешь.

– Разве возможно такое? – подивился царевич. – Кто отважится колдуну лесному вызов бросить?

– Те, у кого выхода нет иного, Ванечка. Мне придется люд честной от чумы лесной освобождать.

Печально улыбнулась Варвара, будто и правда выхода иного у нее не было.

– Что ты! Разве можно тебе? Ты девочка да еще и маленькая. Нельзя тебе! Пусть взрослые с этим маются!

– Эх, Ваня, не хотят взрослые с колдуном связываться. Боятся. А если я сейчас сложа руки сидеть буду, превратится моя мама в птицу и улетит в дальние края, позабыв обо мне, будто и не было дочери у нее никогда.

Насупился Иван. Правду Варвара говорила, все, кого знал он, боялись лесного хозяина. Шепотом о нем говорили, со страхом в голосе. Не пойдут они за частокол. Но и оставить девочку одну не мог царевич.

– Нет, не гоже тебе этот путь одной проходить. Нельзя даже.

– Знаю, Ванечка, да делать нечего. Никто мне не поможет, сама справляться буду.

Не мог Иван девочку одну в ее беде бросить. Не боялся он духов лесных, а значит, и колдуна не испугается. Братьев помочь попросит, а вдруг согласятся?

– Я тебе помогу, – уверенно кивнул царевич. – Только что делать нужно? Как колдуна одолеть можно?

– Ш-ш-ш-ш! – испуганно приложила палец к губам Варенька, заозиравшись кругом да в небо взгляд тревожный бросая. – Нельзя громко поминать колдуна. Побежали скорее.

Схватила девочка за руку Ивана и побежала прочь с лесной опушки. Хватали за сарафан белый Варвару смешливые айтарки, прыгал с ветки на ветку Зыбочник, провожая их до самого края Леса, пока не выбежали дети в поле пшеничное. Остановили бег они, медленней пошли в сторону горы Синезубой.

– Колдуна победить можно, силы его лишив, – тихо проговорила Варенька, опасливо оборачиваясь через плечо тонкое. – Он трех богинь у себя на службе обманом держит, поэтому всесилен и всемогущ. Он Древо Жизни расколол однажды и выпустил их в мир. Не поняли сразу Правь, Явь и Навь, куда путь судьбиный их вывел, этим и воспользовался колдун. Свет Сил, что течет по жилам их божественным, забрал и в сосуд маленький заключил его. А сосуд этот в сердце свое каменное поселил. Этим и привязал к себе трех сестер, что слышат его сквозь время и расстояния. И никто не может освободить их. Лес Сумрачный – дом и тюрьма для них отныне. Поэтому дивные вещи там находятся. Яблони с яблоками молодильными – от магии Яви родились в Лесу. Источник с мертвой водой – Навья заслуга, а с живой – Правья. Много и того, что вместе создали сестры. Птицы, к примеру, что из мертвого стекла, а живут и дышат. Сады спящие да дворец хрустальный. Всё это они сотворили, а не колдун.

– Как же тогда освободить богинь, коль колдун сосуд в сердце свое спрятал? Даже сестры всемогущие не смогли себя спасти, как нам тогда им помочь? – почесал затылок Иван, топая сквозь колоски игривые за Варварой.

– Говорят, когда-то давно колдун любил сильно девушку одну. Но он сердцу ее не мил был, за другого замуж вышла она. После этого озлобился отвергнутый, ударился в учения темные. Сердце свое в камень превратил, чтобы никого никогда не любить больше. Проклятье это страшное. Но как есть три сестры Правь – Свет, Явь – Мир и Навь – Тьма, так и каждое темное проклятье можно снять миром или светом. По слухам, каменное сердце отдать сможет сосуд, только если вновь забьется. А забиться оно может, только если полюбит. В тот момент нужно будет спицей серебряной его проткнуть, сосуд же разбить немедля. Тогда-то соединится Древо Жизни, заключив в себя богинь со всеми их спутниками, вернув обратно в царства, что созданы для них, и куда нельзя попасть без их согласия. Только так можно спасти людей и матушку мою.

Задумался Иван. Сложно будет выполнить столько непростых условий. Как полюбить сможет колдун, если сердце его каменное? Не понимал царевич.

– Откуда ты узнала это?