Долевая нить

Он расхохотался, широко оголяя свои богатырские зубы, чем очень польстил Юле.

– С вами забавно, – неожиданно серьезно сказал хирург. – Давайте сделаем так. Я сейчас должен заняться тем, за что мне платят деньги…

«Я могу заплатить больше», – подумала Юля, но благоразумно промолчала.

– …а потом, в конце рабочего дня, я зайду к вам, и если вы еще будете умирать от тоски, то мы выпьем чай в ординаторской. Подозреваю, что в таких местах вам еще не наливали.

Юля кивнула, опустив голову и спрятав взгляд, в котором плескалась слишком откровенная радость.

– Но у меня условие, – продолжил хирург. – Вы прекращаете плакать и всячески страдать. Ровное настроение – самый главный витамин. Простите мой эгоизм, но мне повторно вас штопать совсем не улыбается. Возвращайтесь в палату и старайтесь думать о хорошем.

– Например?

– Например, о победе нашей сборной по гандболу.

– Почему по гандболу?

– Потому что футболисты в этом сезоне не радовали от слова «совсем». – Порфирий Сергеевич красноречиво посмотрел на часы и всем своим видом дал понять, что лимит времени, отпущенный на утешение Юли, исчерпан. – Еще вопросы есть?

– Есть. – Юля тянула время. – Почему вас назвали Порфирием?

– Потому что имя Мефодий нравилось моей матушке еще меньше. – Улыбка теплым светом озарила его лицо. – Простите, но я действительно должен идти.

– Да-да, – подчинилась Юля.

Он развернулся и пошел по коридору по своим делам. Юля знала, что он не обернется. И поэтому могла себе позволить не таясь, неотрывно, во все глаза рассмотреть его со спины.

Странное дело. Спина – это же просто полотно с вмятинами и выпуклостями, скругленное по линии плеч. Однако по спине этого хирурга угадывалось, что он на своем месте. Юля сама не могла объяснить внезапно охватившее ее чувство, почти видение, что в огромной вселенной есть малая планета, по которой бусинками рассыпаны человеческие поселения, в одном из которых булавочным уколом обозначена больница. И в этой больнице есть коридор, в котором, по замыслу вселенной, зияет дыра. В эту прореху может втянуться и улететь в мировой космос все, что есть вокруг. Все нелепые тетки из послеоперационной палаты, беременная Людочка, сердобольная Татьяна Ивановна и даже она, Юля. Но все остаются на своих местах. Потому что на эту брешь точно выкроенной заплаткой ложится белый халат, накинутый на плечи Порфирия Сергеевича. Его спина скроена под эту прореху. И нет ни единого сквознячка. Все спокойно. Никакие космические ветра не могут бесчинствовать в этом больничном коридоре.

Юлю потрясло это видение. А в потрясенной душе порой открывается створка, через которую заходит новое чувство. Так случилось и с Юлей.

Она стала ждать вечера.

Чай в ординаторской

Ближе к вечеру солнце перестало досаждать пациентам женской послеоперационной палаты. Стало не так душно, но женщины продолжали обмахиваться импровизированными веерами. Ленка без желчного пузыря приспособила для этого журнал «Из жизни звезд», который периодически сворачивала трубочкой и била им мух. Мухам наверняка льстило, что они принимают смерть от столкновения с известными личностями. Потом Ленка расправляла журнал и опять обмахивалась им, пытаясь остудить свое возмущение.

– Нет, ну ты посмотри! Врет, что пластической операции не было. – Она гневно тыкала пальцем в лицо кинодивы. – Говорит, что сейчас лето, ягоды пошли, что она маски разные делает, бла-бла-бла.

– Может и вправду делает, – язвительная бабенка спорила по привычке.

– Ага, а то я не знаю. Попробовала тут сделать. Набрала черники, подавила вилкой – и на себя, жирным слоем, чтобы наверняка. Ну, думаю, сейчас прямо Клеопатрой стану. Муж упадет.

– Упал?

– А как же! С грохотом! Я чернику смыла, а морда вся синяя, как у пропитой. Дня три эффект держался, как с настоящего похмелья.

– Это да, похмелье пальцами не сотрешь, – авторитетно подтвердила толстуха.

Женщины одобрительно рассмеялись.

Юля заметила, что здесь приветствуется самоирония. В ее кругу в любую шутку был вшит подтекст крутизны и денежного мотовства.

– Это что, – подтянулась полуседая. – Я тоже однажды решила маску сделать, как раз клубника поспела. Подавила на лицо, прилегла и уснула. Проснулась и давай по делам шуршать. В магазин сбегала, пирожки испекла. Пошла соседей угостить, а они мне: «Поминаешь кого?» Я моргаю, а они так серьезно: «Вон с лица почернела вся». Это на мне так клубника присохла. Гады, и ведь никто не сказал.

Женщины расслаблено смеялись. Ягода, магазин, пирожки, соседи… Это все напоминало о доме, куда они, слава богу, скоро вернутся. Улыбались, вздыхали, прикидывали, что начнут делать в первую очередь, переступив родной порог. То ли постирушку устроить, то ли пыль по углам вымести.

Юля молчала. У нее не было инструментов, чтобы вступить в этот оркестр. Что она могла рассказать? Как она на спор надела на себя побрякушки, купленные в каком-то ларьке, и пошла на вручение ТЭФИ? Шутка юмора заключалась в том, что на следующий день все таблоиды написали, что Юлия Одинокова стала амбассадором новой ювелирной фирмы. Тут такое не поймут. Да и, если честно, Юле, лежавшей на продавленном матрасе у окна, эта выходка больше не казалась смешной. Просто глупой.

Вдруг солнце неожиданно быстро зашло за тучу, в палате резко потемнело. Женщины дружно повернулись к окну, и только Юля продолжала смотреть на дверь, с которой весь вечер не сводила глаз. И не зря. Дверь приотворилась, и в щель просунулось лицо Порфирия Сергеевича. Он подмигнул и исчез.

Полной уверенности, что не померещилось, у Юли не было. Но что это меняет? Она резко подскочила, закусив губу от боли, нащупала тапочки и резво пошаркала на выход из палаты. Мелкими шажочками, часто-часто перебирая ногами, как пингвин, зажавший яйцо между ног, она пыталась догнать хирурга. Хорошая новость состояла в том, что не померещилось. Он маячил впереди белым пятном. Плохая – он не ждал ее. Шел в свою ординаторскую одиночным номером.

Когда она с несвойственной ей робостью потянула на себя дверь, Порфирий Сергеевич уже сидел возле стола и принимал из рук Людочки чашку чая.

– Еще налей товарищу. – Он кивнул в сторону Юли.

– А товарищу можно? – подала голос Татьяна Ивановна, которую Юля не сразу заметила.

Врачиха втиснулась между шкафом и стенкой и выглядела такой уставшей, что, казалось, только эта узкая ниша поддерживала ее и не давала упасть.

Юля поняла этот вопрос в расширенном смысле. Можно ли больной пить чай вне палаты, да еще и в компании медицинских работников. Опять это забытое чувство, что ей не рады, царапнуло Юлину гордость.

– Танюш, покемарь. – Порфирий Сергеевич дотянулся и ласково погладил руку коллеги. – Я позвал, чтобы дама перед сном набралась новых впечатлений. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось. Она обещает сидеть тихо, как рыба в пироге. – Он подмигнул Юле и жестом показал отведенное ей место. Это была табуретка с дерматиновым верхом в углу ординаторской. «Не трон», – отметила Юля.

Она села и приготовилась отвечать на вопросы, кем она работает и, вообще, как там жизнь в Москве. И когда они узнают, что она связана с миром кино, тут-то интерес к ее персоне взлетит до потолка, покрытого дурацкими перфорированными панелями. Она приготовилась отвечать на вопросы кратко и просто, давая, однако, понять, что киношные звезды крутятся вокруг нее, как планеты вокруг солнца. Она выпишется и исчезнет, а в коридорах этой больницы еще долго будут ходить легенды о ее скромности и простоте. Создавать легенды – это ее профессия.

Но все пошло иначе. Юле налили чай и больше о ней не вспоминали. Она даже ущипнула себя, уж не снится ли ей вся эта история. Она, Юлия Одинокова, сидит на дерматиновом табурете в углу обшарпанной комнаты, а рядом три взрослых человека – хирург, терапевт и медсестра – вообще не замечают ее. Для них ее просто нет.

– Как ты сегодня этого с трахеей вытянул? Я думала, в морг отправится.

– Ну морг у нас замечательный, – прихлебывая чай, ответил Порфирий Сергеевич. – В такую жару я бы сам там часок полежал.

Разговор не умолкал, обтекая вокруг Юли. Она иногда выпадала, думая о своем, потом снова прислушивалась. Солировал Порфирий Сергеевич. Дамы поощряли рассказчика по мере сил. Людочка хохотала так громко, что еще не родившийся ребенок мог оценить специфический юмор медиков. Татьяна Ивановна от усталости могла только улыбаться и тихо хихикать.

– …Я им говорю: «Странная у вас водка, даже этикетка криво наклеена. Не паленая?» А они на голубом глазу: «Из тех, кто купил, еще ни один не возвращался». Я прямо подпрыгнул. Еще бы! Они прямиком к нам попадали!...

– …Пошел он в аптеку за костылем, а там только парами продают. И так душевно уговаривают: «Возьмите на будущее, пригодится»…

– …Предлагаю решительно разнообразить жизнь больных. С завтрашнего дня туалеты с буквами «М» и «Ж» будем считать «мадамскими» и «жентльменскими». На день развлечение гарантировано…

Хохот Людочки и хихиканье Татьяны Ивановны были ему наградой. А Юля прикидывала, сколько может запросить за сценарий ситкома человек с таким чувством юмора. В мире кино у каждой шутки есть своя коммерческая цена. А тут разбазаривают целое состояние.

Юля периодически теряла нить разговора, в который ее категорически не брали. Шутки странным образом сменялись обсуждением проколов и надрезов, разорванных аорт и остановившихся сердец, а через минуту реки крови опять выносили разговор на отмель безобидных шуток.

Она видела много шутников. Как правило, они больше ничего не умели. Вышучивали страну, друзей, родителей. А тут человек починил трахею, удержал жизнь в чьем-то теле и вот так снимает стресс.

И еще Юля подумала, что в совокупности все ее окружение, заполонившее пятизвездочные отели, модные показы и дорогие рестораны, не сделало ничего сопоставимого с результатами труда этой троицы. Эти трое латают дыры, через которые души убегают на небеса. Вот и ее душа осталась здесь благодаря Муранову.

Юлю захлестнуло горячее чувство искренней благодарности и едкого самоуничижения. Еще секунда, и Порфирий Сергеевич затмил всех мужчин, которых она знала прежде. Юля готова была поклясться, что нашла того самого – незаурядного, сильного, цельного. Одним словом, достойного ее.

– Что ж, пора расходиться. – Голос Муранова выдернул Юлю из мечтаний. – Давайте я вас провожу. Надеюсь, ваш вечерний кефир никто не выпил. И даже не плюнул в него.

Они вышли из ординаторской и молча пошли по больничному коридору. Юле хотелось, чтобы коридор был закольцован и никогда не заканчивался.

Перед самой палатой Юля остановилась, повернулась к Муранову и сказала сиплым от нахлынувшего чувства голосом:

– Вы один больше всего этого города! Вы такой… настоящий!

Муранов сделал вид, что ничего не понял. Хотя он понял все и сразу. Слишком откровенно подсказывали правильный ответ яростно блестевшие глаза этой сумасбродной москвички. Слишком ярко пылали ее щеки. Слишком заметно билась у ключицы тонкая синеватая жилка.

Он предпочел показаться недогадливым. Учтиво поклонившись, не сказав ни слова, он оставил Юлю одну.

И опять она долго смотрела на его удаляющуюся спину. На этот раз белое пятно халата не казалось ей заплаткой, предохраняющей от жизненных бурь. Скорее это была воронка, властно засасывающая в себя Юлины желания.

Ночью Юля спала плохо. Мечтательное возбуждение терзало ее до утра. Но отличие Юли от прочих барышень состояло в том, что ее грезы никогда не уподоблялись несбыточным фантазиям. Их энергия никогда не уходила в пустоту. Мечты в Юлином исполнении так или иначе всегда становились прелюдией действий. Иначе она не была бы Юлией Одиноковой.

На этот раз она ничего не могла придумать, сколько ни взбивала тощую больничную подушку. Досада и отчаяние переполняли Юлю до краев. В кои-то веки она встретила достойного ее мужчину, породистого, крупнокалиберного, занятого делом, а не болтовней. Они были бы прекрасной парой. Но он женат и, кажется, счастлив без нее. Как же так? И что делать?

Договор

Больничный завтрак погрузил Юлю в чувство глубокого изумления. Неужели это все происходит с ней? Она безропотно ест манную кашу и покорно принимает отставку местного хирурга. Это точно не сон? Точно-точно?

Но манка была реальной, чуть сладковатой, сероватой и с комочками. Стало быть, и остальное надо принять как данность. Фортуна не всегда улыбается, иногда делает козью морду.

Юля рассеянно водила ложкой по тарелке, когда медсестра Людочка заглянула и сообщила, что в комнате для посетителей ее ждет какой-то мужчина. Судя по любопытству, проступающему на Людочкином лице, посетитель был не старый и не урод.

В этом городе у Юли не было не только знакомых мужчин, но даже собак и воробьев. Однако кто-то ее ждет. Значит, зря она обижается на Фортуну, та старается из последних сил.

У Юли был нюх на знаки судьбы. Сколько, казалось бы, провальных проектов она вытянула, полагаясь исключительно на свою интуицию. И сейчас шестое чувство зазвонило в ней во все колокола. Чуйка подсказывала, что нежданный посетитель оказался здесь не просто так. Осталось выяснить, кто этот мужчина и как этим можно и нужно распорядиться.

Юля без сожаления отставила манную кашу и стремительно, насколько позволял шов, пошла на встречу с загадочным посетителем.

Войдя в комнату, она почувствовала, как унылое разочарование резануло по нервам. Шов заныл с утроенной силой. Вместо загадочного посланника Фортуны на стуле сидел Николай Широкий, агент Никиты и еще десятка актеров второго эшелона. Впрочем, сам он предпочитал называть себя консультантом по пиару.

– Отлично выглядишь, Юлёк, – начал Николай вместо приветствия. Он встал и остался стоять, видя, что Юля не расположена садиться. – А я тут недалеко оказался, дай, думаю, заеду. Все равно по пути.

– По пути из Зажопинска в Мухосранск?

– Ну зачем так? Я же с открытым забралом приехал.

– И сразу начал с вранья, – усмехнулась Юля.

– Ну хорошо. Не по пути, каюсь. Я специально приехал к тебе, чтобы поддержать, помочь. Если надо, организовать возвращение домой. Что в этом плохого?

– Коля! Тебе сорок лет, капец, а ты врешь как дышишь. И даже не краснеешь. Скажи еще, что ты за меня волнуешься.

– И скажу…

– Ты если и способен волноваться, – перебила Юля, – то только за свои бабки. Которые, как я понимаю, теперь плывут мимо тебя. Ты из-за них приехал? Только не ври!

– Да, – выдержав паузу, спокойно сказал Николай. – Довольна? Да, я приехал уладить конфликт, который случился на ровном месте. Никита, конечно, придурок, он свое получит. Можем, если хочешь, его совсем в утиль сдать. Но зачем обнулять столько лет нашего сотрудничества? Ты же мне совсем кислород перекрыла. Уже три режиссера отказались брать моих птенцов…

– Коля, – задумчиво сказала Юля, – а тебе не приходило в голову, что это как-то дешево, что ли? Взрослый мужик, а чем ты занимаешься? Птенцы какие-то. Ты как суррогатная наседка, которая ими торгует. Через полстраны пылишь, чтобы у меня прощения клянчить. Тебе никогда не хотелось заниматься чем-то стоящим, рулить настоящим делом? Чтобы это были вопросы жизни и смерти?

Николай стоял и моргал. Проморгавшись, начал говорить:

– Юлёк, ты точно с аппендицитом сюда попала? Не с сотрясением мозга? Нет? – В его голосе читалось неподдельное изумление. – Юлёк, очнись! Какая жизнь людей? В современном мире главная проблема состоит в том, что людей девать некуда. Мы с тобой настоящие гуманисты. Никого не убиваем, просто занимаем людей всякой херней. Подсовываем им бесконечную визуальную жвачку, так называемый контент. Развлекаем. Кто-то дает им хлеб, а мы создаем для них зрелища. Чертову тучу самых разных зрелищ. Так что равновесие держится на наших с тобой плечах. – Для убедительности Николай приобнял Юлю за эти самые плечи, на которые он только что возложил почетный груз. Но Юля раздраженно сбросила с себя его руку.

– Коля, я тебя поняла. Ты неисправим. – Она отвернулась к окну.

В полной тишине Николай ждал приговора. Он понимал, что напрасно приехал. Его слова ни в чем ее не убедили, он не смог переломить ее настрой, и сейчас Юля объявит, что он выходит из игры. Просто так. Потому что ей так хочется. Потому что этой своевольной дуре иногда нужно потешить свое эго. Сейчас она сядет за руль бульдозера и совершенно хладнокровно искорежит лыжню, которую он укатывал многие годы.

Николай почти с ненавистью смотрел на Юлю, представляя, с какой радостью он схватил бы ее за волосы, оттянул голову к самым лопаткам и смотрел бы, как она ловит воздух ртом, искореженным от боли. Он так живо себе это представил, что на минуту ему стало легче.

Юля вздрогнула и повернулась к нему. «Все чувствует, – с восхищением подумал Николай. – Чуйка у нее, конечно, как у собаки».

– Коля, а что ты скажешь, если я дам тебе шанс?

Николай услышал, как бьется его сердце.

– К шансу приложу хорошие деньги и очень творческую работу. Все, как ты любишь. – Голос Юли был спокоен, но глаза… Николай никак не мог уловить их выражение. В них поверх привычного стального блеска шла рябь сумасбродного бунтарства и отчаянной решимости.

– Юлёк, ты меня знаешь. Для тебя все что угодно…

Юля нетерпеливо мотнула головой, как будто отгоняла муху.

– Помолчи. Не перебивай. И не задавай лишних вопросов. Техническое задание для тебя такое: женатый мужчина должен стать свободным.

Повисла пауза.

– И это все? – не поверил в свою удачу Николай. Более легкой задачи трудно было представить.

– Да. Но есть один нюанс. – Юля стала говорить медленнее, как будто надиктовывала задание. Эту ее манеру вести деловые переговоры Николай прекрасно знал. Все вставало на свои места. – Этот мужчина должен стать свободным не только по паспорту. Страдания по бывшей исключаются. Он должен освободиться во всех смыслах, в душе и в мыслях. Он должен разлюбить.

– Я бы попробовал…

– Меня не интересует, как ты это сделаешь. Можешь соблазнить его жену, хотя… – Юля критически осмотрела Николая. – Нет, это вряд ли. Одним словом, ты у нас гений креатива, тебе и карты в руки.

Николай судорожно перебирал варианты. Кто на этот раз? Министр? Губернатор? Банкир? Нефтяник? На какую цель замахнулась Одинокова? Ох, как боязно лезть в те слои стратосферы, как не хочется путаться под ногами сильных мира сего.

– Не трусь, – словно подслушала его мысли Юля. – Это очень скромный человек неизвестной тебе породы. Совершенно бесплатно дарю тебе уникальный шанс расширить свой социальный кругозор.

– Ну тогда считай, что он уже забыл имя своей жены, – натужно засмеялся Николай. – Отчаливаю в Москву в срочном порядке. Как молния! Одна нога здесь, а другая, можно сказать, уже в столице.

– А вот с этим не торопись.

Николай понял, что сюрпризы на сегодня не закончились, и молча ждал продолжения.

– Он с женой живет в этом городе. Стало быть, и ты с этого дня живешь здесь.

– А ты? – вырвалось у Николая.

– А я возвращаюсь в Москву, – коварно улыбнулась Юля. – У меня там дела. В отличие от тебя, Коленька.

Она подошла совсем близко и сказала, забивая слова, как гвозди:

– У тебя, дорогой мой партнер, дела в Москве появятся только после выполнения этой моей просьбы. И все должно остаться строго между нами. Иначе… Иначе ты даже Никите завидовать будешь. Все ясно?

Он кивнул.

Юля пошла на выход, а Николай так и стоял, переваривая неожиданный исход этой встречи. И когда Юля уже взялась за дверную ручку, он вдогонку спросил:

– Ты забыла сказать имя. Кто он?

– В самом деле, забыла. Муранов Порфирий Сергеевич. Хирург этой больницы. – Юля наградила Николая улыбкой пираньи и вышла, оставив его в полном изумлении.

ЧАСТЬ 2

РОКОВОЕ ПЛАТЬЕ

Семья Одиноковых

Юля Одинокова была единственной дочерью крупного партийного деятеля советской эпохи. Она родилась, когда Советскому Союзу оставалось несколько лет жизни. В силу возраста она не могла понимать разговоры, которые велись между родителями за ужином после отправки домой кухарки и горничной.

А разговоры эти сводились к мрачному бухтению по поводу временности всех благ, которыми одаривало государство. Действительно, было от чего печалиться. Все зыбко, ненадежно, неосновательно. Машина – служебная, дача – казенная, кухарка и горничная – прикомандированные, путевки на море – и те, пока Михаил Петрович занимает вверенную ему должность. Всем пользовались, но, увы, ничем не владели. А случись что? Вдруг болезнь какая? Или пенсия? Или, упаси боже, кадровая чистка? Что тогда? Все отдать? И, как простой пенсионер, играть в домино и ходить на речку с удочкой?

Михаил Петрович был не согласен. А уж как была не согласна его супруга, Раиса Львовна, и не передать. Она прямо кушать не могла от осознания временности благодати, которая их окружала.

Если для простых советских людей, томящихся в очередях, Запад ассоциировался с полными прилавками, заваленными колбасой, то семья Одиноковых плевала на товарное изобилие с высокой колокольни. Их и здесь хорошо кормили. Семья партийного функционера уважала Запад за другое. За то, что там можно не просто пользоваться благами, а владеть ими, иметь в собственности. Хоть угольные шахты, хоть алмазные копи, хоть фабрики, хоть пароходства. Короче, есть что детям передать. А что они Юленьке оставят? Ну будет у нее лучшая английская школа, потом какое-нибудь МГИМО, потом организуют ей приличную квартиру и подберут жениха из хорошей семьи… «Как же это мелко! Крохи какие-то», – сокрушались Михаил Петрович и Раиса Львовна.

Но тут задули новые ветра. Сначала они были похожи на сквозняки, не особо заметные, но с большими последствиями. Разрешили создавать кооперативы, громче критиковать прежние порядки и в целом был объявлен новый курс – на Перестройку, что бы это ни значило.

Михаил Петрович вырос в деревне и крестьянским умом понимал, что если дом стоит крепко и надежно держит тепло, то никто его не перестраивает. Разве что деревенский дурачок на такое замахнется. Выдернешь один брус, и все покосится. Перестраивать – только портить. Другое дело, если дом разваливается. Тогда его рушат, а на его месте строят новый. Поэтому за словами о Перестройке Михаил Петрович чутьем опытного партийного аппаратчика угадывал начало большого слома. И боялся проспать момент, когда нужно будет выскакивать, чтобы не попасть под завалы. Хорошо бы выскочить не с пустыми руками, прихватить что-нибудь повесомее.

Раиса Львовна, видя, что с мужем что-то происходит, старалась, как могла, его поддерживать. Даже чай заваривала только из заряженной воды. Для этого к телевизору был придвинут журнальный столик, весь заставленный трехлитровыми банками. Периодически на экране появлялся целитель, он делал плавные пассы руками, и благотворная сила, как рентгеновские лучи, лилась с голубого экрана и пронизывала все, что стояло рядом.

Раиса Львовна тоже пыталась попасть под этот поток. Ей хотелось расстаться с сединой, которая появилась очень рано, что было свойственно женщинам их рода. Но она, как самоотверженная жена, старалась не заслонять собою банки. Банки были важнее, из них поили Михаила Петровича. Наверное, из-за неправильного положения ее тучного тела, набекрень нависающего над банками, Раиса Львовна так и не стала прежней шатенкой. Но, как говорится, сама виновата. К целителю претензий не было.

Потом ветер перемен перерос в шквальный ураган, снесший советские флаги напрочь. Наступили времена глобальных изменений. Случилась «революция наоборот», то есть в авральном режиме начали формировать буржуазию. И пока народ офигевал от новых слов типа «ваучер» и «паевой фонд», ушлые и быстрые, энергичные и азартные осваивали новые возможности. Национальные элиты зубами рвали географические просторы страны, до кровавых мозолей на губах повторяя слово «независимость». Как грибы, росли банки и банды, акционерные общества и общества с очень ограниченной ответственностью.

Проезжая по улицам Москвы, Юля видела людей, стоящих в очередях. Она спрашивала у водителя, молодого парня, который развозил ее по кружкам:

– Саша, зачем тут люди стоят?

– За свежими газетами, – мрачно пояснял он.

– А зачем им газеты?

– Думают там правду узнать, – усмехался он.

– Какую правду?

– Смотря какую газету купишь, такую правду и узнаешь.

Юля не понимала его слов. Потом, спустя годы, вспомнила о нем, на волне ностальгического настроения хотела найти этого, как выяснилось, неглупого человека, да не смогла. Саша ушел на вторую чеченскую, там и сгинул. Видимо, он все-таки нашел свою правду.

А дома все закрутилось, загудело, как в рассерженном улье. Михаил Петрович кожей чувствовал, что окно возможностей, которое открылось перед ним, скоро схлопнется. Надо успеть! Он почти не бывал дома, а забегая, хватал еду крупными кусками, как овчарка. Торопился. Жесты его стали размашистыми, весь он стал дерганым и возбужденным. Даже нижнее веко иногда мелко-мелко подрагивало, как стрелка у сломанных часов.