Долевая нить

Оглавление

Часть 1. Больничная сага

Невиноватая шаурма

Операция

Палата

Муранов

Обход

Швах

Больничный коридор

Чай в ординаторской

Договор

Часть 2. Роковое платье

Семья Одиноковых

Новое платье

Дождь

Фиаско

Ложь

Часть 3. Понаехавшие

Саша

Тая

Часть 4. Искушение

Заочное знакомство

Театр

Спектакль

Влад

Повторный визит

Телефонные разговоры

Дорога

Часть 5. Трудовичка

Возвращение

Признание

Гера

Новая жизнь

Нелечка

Второе рождение

Урок истории

Урок литературы

Часть 6. Москва златоглавая

Задание

Превращение

В кафе

Встреча

Зоя

На съемках

В музей!

Встреча

Последняя неделя августа

Теплая ночь

Красное платье

Часть 7. Свой поезд

Ночной звонок

Пакеты

Удар под дых

Холостой выстрел

Эпилог

ЧАСТЬ 1

БОЛЬНИЧНАЯ САГА

Невиноватая шаурма

В перерывах между приступами боли, опоясывающей тело огненным бичом, Юля хватала ртом воздух и продолжала думать одну и ту же навязчивую мысль: «Как же меня угораздило? А вдруг я умру в этой дыре?» Она, красивая, богатая, знаменитая бизнес-леди, словно провалилась в чужую жизнь, где ей не место.

Все началось с безумной идеи прошвырнуться по российской глубинке. Если речь шла о бодрящем веселье, разрывающем серую ткань будней, то за него отвечал Никита. Актер по профессии, он всецело зависел от Юли, играющей в кинопроизводстве не последнюю роль. Совсем не последнюю.

Когда скука и усталость поднимались выше критической отметки, Юля чувствовала потребность побыть шальной императрицей. Для этого прекрасно подходил Никита, чье мускулистое тело и авантюрные идеи Юля иногда брала напрокат. На этот раз он придумал вояж в эту дыру, обещая феерию ярких эмоций. «Убью урода!» – думала Юля, сжимая зубы перед натиском очередного болевого штурма.

С вечера ничто не предвещало такого драматического исхода. Провинциальное лето доверчиво раскрывало перед ними свои объятья. Ветерок разгонял духоту и словно ластился к столичным гостям, деликатным дуновением извиняясь за убогость ландшафтного дизайна и скромность архитектурного замысла.

Им было весело шататься по городку и оттачивать шутки по поводу его отставания от Москвы. Дыру в дороге с обрушившимся асфальтом и рваными краями, похожую на пасть подземного монстра, Никита назвал началом строительства местного метро. Шутка зашла на отлично, чему способствовали две бутылки игристого, выпитые из бумажных стаканчиков. Никита продумывал все до мелочей. Он решительно забраковал тонкие фужеры, которые могли ослабить эффект, снизить остроту шутовского драйва. Кураж подстегивался тем, что дорогое шампанское, ценой перекрывающее бюджет поселкового совета, разливали в плебейские стаканчики и заедали шаурмой из ларька, завернутой в промасленную бумагу.

Никита старался не только ради Юли. По старой привычке, ставшей второй натурой, он никогда не забывал о себе, не упускал из виду собственные интересы. Эта поездка замышлялась и как развлечение для сумасбродной Юли, и как полезный тур для него самого, почти командировка. В скором времени Никите предстояло сыграть героя, барахтающегося на дне жизни в окружении пластмассовых вилок и вонючих дошираков. Никита предпочитал погрузиться в материал, почувствовать кончиками пальцев жизненную ткань своего персонажа. Поездка отлично подходила для полевых заметок и актерских этюдов о жизни провинциальных нищебродов. Никита впитывал местный колорит, надеясь впечатлить режиссера точным попаданием в образ.

Юля не особо вдавалась в эти детали, ей было просто весело. Она приседала от смеха, когда Никита приставал к случайным прохожим с вопросом, где тут можно найти звезду Мишлена. Шутка юмора заключалась в том, что наивные люди при упоминании звезды автоматически поднимали глаза к небу, не понимая, что главные звезды живут совсем в другом месте, на табличках дорогих ресторанов. Словом, все складывалось неплохо, даже отлично. Пока не пришла ночь.

Ночью Юля проснулась. Внутри было нехорошо. Сначала Юля грешила на шаурму, но боль, гнездившаяся где-то в животе, нарастала с такой чудовищной силой, что вряд ли маленький кусочек, который она с отвращением проглотила, мог так безжалостно располосовать ее нутро.

Корчась от боли и тошноты, Юля почти с ненавистью оглядела смазанный полумраком гостиничный номер. Шторы с ламбрекенами, обшитыми нелепой бахромой, обои с позолотой, завернутой в причудливые вензеля, весь этот примитивный люкс вызывал гадливое отвращение. И даже посапывающий рядом Никита с внешностью восходящей российской звезды-однодневки не мог облагородить эту припудренную второсортность.

Долго разглядывать интерьер не пришлось. Организм отчаянно ломало изнутри, словно там поселился коварный гном, стремительно превращающийся в великана с раскаленным хлыстом в руках. От боли нутро скручивалось и выворачивалось наизнанку. Нарастающая тошнота требовала выхода. Началась безудержная рвота. Юля обильно блевала, держась за живот, где был эпицентр боли. Сил дойти до туалета не было. Свесившись с кровати, она судорожно изрыгала свое внутреннее содержание и, казалось, отдавала Богу душу. Руками она хваталась за живот, а мыслями за проклятия в адрес того, кто выманил ее из Москвы в этот убогий Мухарпенск. В Москве с ней ничего подобного не могло произойти по определению. Москва ее любит, облизывает, лелеет, потому что знает ей цену.

И как этому уроду удалось ее уговорить? Никита обладал красноречием, в этом ему не откажешь. «Уходящая натура, – говорил он, – островок прошлого века, настоящая глубинка без прикрас и иллюзий. Гарантирую отложенный эффект: ты начнешь ценить цивилизацию. Нужно почувствовать этот вайб, эту затхлость безвременья. У уродства тоже есть свой шарм».

Вайб опоздал, шарм где-то заблудился. Их опередил новый приступ боли. Юля завыла, вплетая в вой матерные слова в адрес Никиты. «Урод! Скотина последняя! Какого черта мы поперлись в эту гребанную дыру?» От этих ласковых слов он проснулся.

Нужно отдать ему должное. Почувствовав неладное, Никита мухой метнулся в ванную и вынес оттуда гору полотенец, сложенных наподобие башенки. Это был тот самый случай, когда отель пытался количеством компенсировать их весьма посредственное качество.

Никита суетливо крутился рядом и пытался полотенцами прикрыть блевотину, растекающуюся по полу. Действовал он исключительно ногами, как полотер. Одновременно он дрожащими пальцами набирал номер скорой помощи, преодолевая скользкий страх, что в этой дыре государство не оказывает населению такую услугу. Он кидал все новые и новые пласты махровых промокашек и отчаянно кричал в трубку: «Скорее! Да не знаю я! Хрен тут разберешь, что с ней». На том конце пытались задавать какие-то вопросы, но вместо ответа он наращивал обороты истеричных требований: «Быстрее! Сколько можно ждать? В этом говно-городе вообще работает скорая?»

Юля почти с ненавистью посмотрела на Никиту. И дело даже не в том, что он тоже ел эту проклятую шаурму и ему хоть бы что. Раздражала его красота. Даже паника, плескавшаяся в его глазах, и сморщенный от брезгливости нос не могли перечеркнуть его неоспоримую внешнюю привлекательность. Высокий лоб, явно выраженная скуластость, крупные губы и слегка обозначенная ямочка на подбородке сложились в том уникальном сочетании, когда природа попадает в яблочко. Архитектура лица предопределила судьбу. Лицо просилось на всеобщее обозрение. И попало туда. Никита стал артистом. Правда, пока стоящим в очереди за славой. А значит, он сильно зависел от таких, как Юля. Ведь именно она, будучи известным продюсером, нарезала славу крупными ломтями, отчего всегда была окружена страждущими. Впрочем, большинству доставались мелкие дольки или вовсе крошки с ее разделочной доски.

В очередном приступе Юля метко блеванула на ногу Никиты, будто отомстила ему и за шаурму, и за красоту, и за креативность, заведшую их в эту дыру. «Твою ж мать!» – взвыл артист и попрыгал на одной ноге в ванную. Почему-то он опасался наступать на обгаженную ногу.

Боль нарастала, часы тикали, Никита орал по телефону – и так по кругу. Мучительная закольцованность длилась, казалось, бесконечно. Юля почти поверила, что умирает. И почему-то знала, что попадет в ад.

И когда резь в животе стала совсем нестерпимой, заставляя Юлю унизительно скулить на глазах ошалевшего спутника, раздался требовательный стук в дверь.

– Скорая, – просиял Никита и кинулся открывать дверь их люкса.

Быстро, но без излишней суеты в номер вошли двое. Щуплый мужчина и женщина гренадерского сложения, оба в синих униформах. Мужчина нес чемоданчик, а женщина шла налегке.

– Наконец-то, – голос Никиты дрожал от радости, смешанной с праведным гневом. – Сколько можно вас ждать? Пешком шли? По звездам сверялись?

– Цыц! – коротко скомандовала женщина, и Никита осекся. От нее исходило суровое право повелевать. – Давно началось это безобразие?

– Ночью, – пропищала Юля.

Властность женщины словно перекрыла поток рвоты. Юля получила краткую передышку и, обессиленная, откинулась на подушку.

– Что ела? – спросила женщина и, не дожидаясь ответа, присела на край кровати, сдвинув ногой гору грязных полотенец.

Довольно бесцеремонно она начала мять Юлин живот. Даже в своем жалком состоянии Юлю передернуло от того, что к ней обратились на ты. И что врачиха не помыла руки.

– Шаурму, – с вызовом ответила она. – Мы же не знали, что в вашем городе это смертельный номер…

Вынести приговор Мухарпенску она не успела. Врачиха надавила на живот так метко, что Юля заорала от резкой боли.

– Ясно. Шаурма не виновата, – вынесла та оправдательный вердикт.

На этом диагностика закончилась. Врачиха пошла мыть руки, отдавая приказания по ходу.

– Быстро собираемся. Паспорт есть? Срочная госпитализация. Звони, – крикнула она мужчине.

– Что со мной? – Юля не намерена была сдаваться без боя. Ее глубоко оскорбило, что врачиха мыла руки не до, а после контакта с ней. – Может, просто дадите адсорбент? Мне бы только до Москвы добраться… Я категорически не хочу тут оставаться.

– До Москвы ты сейчас далеко, а до смерти четыре шага, – без тени юмора напела врачиха.

Это было уж слишком. Петь в такой ситуации было верхом бестактности. Юля хотела поставить на место зарвавшуюся врачиху, которую жизнь уже наказала, заставив носить безвкусную синюю униформу, и она даже придала лицу выражение соболезнующего превосходства, но в этот миг боль хлестанула ее с такой силой, что она вскрикнула и схватилась за живот.

– Чего стоишь? – гаркнула женщина-гренадер, обращаясь к Никите. – Бери, неси, бегом!

Никита приблизился к кровати и участливо спросил:

– Юль, идти сможешь? Обопрись на меня…

Юля снова закричала.

– Уйди, полуфабрикат хренов! – Мужчина в синей униформе бесцеремонно оттолкнул Никиту. – Давай, держись за шею, молодая. Не боись, не уроню. А уроню, так подберу, быстро поднятое не считается упавшим. – Обмотав Юлю простыней, он сгреб ее как котенка.

Потащил к выходу, где слегка замешкался, видя, что выносит ногами вперед. Так выносили покойников. Но разворачиваться было неудобно и некогда. Так и вынес, на всякий случай сплюнув через левое плечо.

А сзади торопливо шла врачиха и командовала по телефону:

– Кто там сегодня? Муранов? Пусть дождется. Похоже, гнойный перитонит… Ты у меня спрашиваешь? У меня в пальцах УЗИ нет… Все, везем. Доехать бы без приключений, а то сюда ехали, в яму колесом ухнули…

Никита плелся сзади. Он не знал, что ему делать. Хорошо, что врачиха обернулась и дала команду:

– Паспорт возьми!

– Чей? – решил уточнить Никита.

– Ее, – и добавила: – Свой тоже можешь показать.

– Зачем?

– Хочу фамилию, имя, отчество запомнить…

Никита приосанился. Он привык нравиться женщинам. И даже это создание в синей униформе хоть и отдаленно, но напоминало женщину.

– …чтобы потом в районном чате объявление дать. «В городе орудует малахольный красавчик. Девки! Проходите мимо!»

И она устало засмеялась, наблюдая с высоты гренадерского роста за тем, как улыбка сползает с бледного лица Никиты.

Операция

Дальнейшее Юля видела как сквозь закопченное стекло. Все было смазано, серо, мутно. Ей что-то вкололи, боль немного утихла, на ее место заступило ватное равнодушие. Вокруг сновали люди в белых халатах, бросали друг другу какие-то слова, вслушиваться в которые и тем более понимать их смысл Юля совершенно не хотела. На это не было ни малейших сил. Если бы ей сейчас сказали, что ее разберут на органы, она бы не дернулась. Хоть какой-то конец.

А люди, похоже, знали свое дело. И у них, в отличие от Юли, были воля и желание действовать. Юлю раздевали, перегружали на каталку, куда-то везли, дырявили вены, брали кровь, вливали содержимое неведомых ампул, лили на живот сопливый гель, катали по нему прибором, напоминающим джойстик от компьютерных игр, говорили непонятные слова, опять что-то кололи…. Остатками сознания Юля улавливала, что все вокруг бурлит человеческой энергией, что все спешат и волнуются и только она лежит в полной беспомощности и ничем не может помочь этим людям спасти себя.

Последнее, что она отчетливо услышала, было:

– В рубашке родилась. Чудо, что Порфирий на месте. А ведь должен был на рыбалку уехать с мужем Татьяны Ивановны.

Юля поняла, что ей хана. В этой дыре оперировать будет какой-то Порфирий, что вполне соответствует вайбу этого городка. За именем тянулся образ старообрядца, отшельника, ну или на худой конец браконьера. Вот и рыбалка в масть ложится. Ее, эмблему Патриков и украшение Рублевки, зарежет дремучий Порфирий, что немного смешно и очень грустно. Как будто судьба не просто боднула прежнюю любимицу, а сделала это с особым цинизмом. «Я не хочу Порфирия! Капец!!» – беззвучно закричала Юля. Но после всех манипуляций голос не повиновался ей. Она только шипела, как кошка, которая не может добраться до мыши, спрятавшейся за веником, а тем более до Порфирия.

Потом нестерпимо яркий свет, зажженный прямо над ее глазами, и голос как с небес:

– Наркоз. Начинаем…

Юля падала в сон, чувствуя, что за всю свою везучесть, которой ее щедро одарила судьба, она расплатилась одним махом, но сполна. Бог кинул кости, и ей выпал Порфирий. Последними проблесками сознания она рванулась вперед, разрывая грудью ленту, на которой вместо слова «финиш» было написано «капец». В этот момент для Юли все закончилось, она стала просто телом, над которым сосредоточенно склонились люди, чьи лица закрывали маски.

– Пора бы ей уже просыпаться. – Первое, что услышала Юля, выплывая из наркоза.

Но она мстительно не подавала признаков жизни. Почему-то ей хотелось, чтобы за нее поволновались. Как следует. Чтобы вокруг начались танцы с бубнами. Чтобы у врачей затряслись руки, а неведомый Порфирий начал заикаться. И тогда она милостиво воскреснет по дороге в морг. Так воедино сплавились детская капризность, женский эгоизм и прихоть творческой натуры.

Вместо этого произошло совсем иное.

– Эй, просыпаемся! – Голос был лишен сантиментов. – Вы меня слышите? Откройте глаза, если слышите.

Юля еще плотнее сжала веки. Из мстительной вредности.

Бац! Бац! Бац! Хлесткие звуки сопровождались ожогом, переходящим от одной щеки к другой. Юля даже не сразу поняла, что ей надавали пощечин. Это было настолько неправдоподобно, что она не просто открыла глаза, а выпучила их, с изумленной ненавистью пытаясь увидеть того, кто посмел ее ударить. Однако наркоз еще туманил сознание, мозг сбоил, изображение дробилось, и она видела лишь плывущие, как на карусели, фрагменты коллажа – пятно лица в обрамлении белой ретуши, черные разводы на этом пятне – то ли очки, то ли усы, то ли брови. Она точно знала, что это Порфирий. Имя обязывало иметь повадки старорежимного деспота. Одурманенное наркозом воображение рисовало картинку замшелой старости и обозленной немощи. Ну а то, что голос моложавый, так это нормально. Голос – последнее, что у человека отбирают годы.

– Проснулась, значит, – услышала Юля. – Это хорошо. – Пятно лица отклонилось, голос поплыл куда-то вбок. – Люда, в реанимации глаз с нее не спускать. Едва вытянули, еще бы чуть-чуть... А я спать. Вот оно, счастье!

Юля услышала удаляющиеся шаги и осталась с вопросом, в чем именно состояло счастье этого человека – в ее чудесном пробуждении или в его скором сне? Пробуждение – это победа над смертью, уникальное событие в масштабе ее драгоценной жизни. А его сон – это просто заурядный храп, регулярное и ни на что не претендующее явление природы.

Додумать эту мысль Юля не смогла, не хватило сил. Она снова уснула, но уже как нормальный человек. Распотрошенный, измученный, но спасенный.

Палата

Потекли больничные будни. Реанимацию Юля не запомнила. Можно даже сказать, что реанимацию она банально проспала. Там было спокойно, как в капсуле космического корабля. Куда-то летишь, прошлого уже нет, будущего еще нет. Даже люди в белых халатах заходили молча, разговаривали тихо и почти не тревожили Юлю.

То ли эта палата срочно понадобилась другому пациенту, то ли Юля оказалась живучей, как кошка, только очень скоро ее перевели в общую палату. Тут-то жизнь, временно поставленная на паузу, понеслась, наверстывая упущенное.

Юлю привезли на каталке в комнату, плотно заставленную кроватями. На них сидели и лежали женщины разных возрастов и комплекций, но между ними определенно было что-то общее. Их объединяло то, что окружающее казалось им нормальным, по крайней мере, сносным.

Согласиться с ними Юля не могла. Она непрерывно морщилась, внутри все вопило, что здесь ей не место. Ей срочно нужно на выход. Вход в ее мир совсем в другом отсеке вселенной.

Больница пахла бедностью. Отвратительной, застойной, понурой, обреченной бедностью. Ремонта давно не было, или его провели по упрощенной схеме. Универсальным средством крепежа выступали изолента и скотч. Ручки на тумбочках были разномастные, зато одеяла одинаковые, цвета хаки, что придавало палате казарменный вид. Однако женщины, напиханные в палату как сельди в бочку, считали эти условия вполне пристойными и даже пригодными для жизни. Они были полны других забот.

Едва Юлю привезли и разместили на кровати у окна, как толстая тетка с дряблыми ляжками, которые она почему-то не прикрывала, обратилась к ней:

– Слышь, ты храпишь?

Юлю покоробило. И такое обращение, и нарушение ее личных границ, и напоминание о том неприятном факте, что да, она храпела.

– Нет, – ответила Юля лишь бы прервать подобие беседы.

– Жаль, – со вздохом протянула тетка. – Вторую ночь маюсь, прямо спасу от бессонницы нет.

Юля округлила глаза. Тетка сочла это приглашением к разговору.

– Мой-то храпит так, что посуда звенит. Вот в привычку и вошло. А привычку пальцами не сотрешь. Не могу без его храпа спать, хоть ты тресни.

– Ой, да ладно тебе заливать, – прорезалась остроносенькая, костлявая бабенка, чья кровать была придвинута к двери и почти перекрывала вход. – Тут ночью такой храп стоит, хоть святых выноси. Просто ты первая засыпаешь, вот и не слышишь.

– Это я-то первая? Да я вчера полночи про Ленкин желчный пузырь слушала, – не сдавалась та, что с ляжками.

– Ха! И чем же там все закончилось? – Бабенка оказалась язвой.

– Там Ленке кобзда пришла. Муранов ее спас.

– Ответ не засчитывается, тут многих Муранов спас, – вклинилась тетка с большим пятном седых волос, расползающимся от темени. Палата загудела в знак согласия. – А что потом было? Над чем мы все ржали?

Обладательница дряблых ляжек пристыженно молчала. Наполовину седая победно продолжила:

– Ленке кто-то рассказал, что однажды в желчном пузыре нашли алмаз. Ну она и давай Муранова пытать, не обокрал ли он ее. А он, не будь дураком, так серьезно ей и говорит: «Я ваш бриллиант отнес в прокуратуру. Вы не собирались, мадам, в ближайшие дни пересекать границы Российской Федерации? Теперь вам предстоит не задавать вопросы, а отвечать на них». Ленка испугалась…

– Да ниче я не испугалась, – вклинилась Ленка. – У меня и паспорта заграничного отродясь не было. Просто Муранов так шутит, что не поймешь сразу. То ли шутит, то ли дело шьет.

– Талант потому что, – подвела итог костлявая бабенка.

– Дааа, – примирительно вздохнула толстуха. – А талант пальцами не сотрешь. – И в знак почтения прикрыла ляжки больничной простыней.

Юля вдруг поймала себя на мысли, что ей интересно. Как будто она лежит на пляже и подслушивает разговоры с соседних лежаков. Только там все говорят о том, где были и куда еще хотят полететь, сравнивают Мальдивы с Сейшелами. А тут настоящие эмоции, разборки, взаимные подколы, дифирамбы какому-то Муранову. Кстати, почему при наличии такого Муранова ей достался замшелый Порфирий?

Тут в палату заглянула медсестра и голосом братана, стоящего на шухере, предупредила:

– Муранов идет! Быстро все по местам, и чтоб тихо тут.

Все и так были на своих койках, но как по команде кинулись прибираться. Ленка без желчного пузыря начала орудовать в зоне декольте, запихивая застиранную ночнушку за вырез халата. Седовласая послюнявила палец и провела им по бровям. Толстуха расправила и пригладила простыню поверх ляжек. А костлявая бабенка шустро нырнула под подушку и достала тюбик губной помады. Даже безмолвная старушка, которой в знак уважения к возрасту выделили место у окна, прямо напротив Юли, зачем-то громко лязгнула зубами, проверяя крепость протеза.

И только Юля надменно и намеренно не шевелилась. На фоне этого контингента она чувствовала себя царицей. Временно недееспособной шальной императрицей, которая ждет врача для доклада.

И он появился.

Муранов

В палату вошел невысокий, средней комплекции человек лет сорока, за которым на некотором расстоянии почтительно семенила медсестра. Мужчина не был красавцем. Всего в нем было с избытком, с перебором – крупный, мясистый нос нависал над толстыми, почти негритянскими губами, которые едва покрывали широкие, как у бобра, передние зубы. Глаза, широко расставленные и слегка навыкате, цветом напоминали вороненую сталь. Казалось, что Творец был в ударе, создавая этот экземпляр. Или под мухой. От одной мысли, что и начинка у Муранова такая же крупнокалиберная, Юля почувствовала странное беспокойство.

Он сразу подошел к Юлиной кровати.

– Добрый день. Меня зовут Муранов Порфирий Сергеевич. Вы поступили по скорой с гнойным перитонитом, я вас оперировал. Жалобы есть?

– Жалобы? На что?

– Ну не на жизнь же, – усмехнулся он. – На самочувствие.

– Слабость, легкое головокружение… – начала Юля.

– Рискну вас огорчить, – с оттенком язвительности перебил врач, – но после операции такое случается, это нормально.

– Ну раз вы все обо мне знаете, зачем спрашиваете? – обиделась Юля.

– Не все. Например, мне крайне важно знать, ходили ли вы сегодня в туалет.

– Что?

– С утра мочились?

– Нет. – Юля почувствовала, что краснеет.

– А вот это плохо. Если трудно вставать, просите утку. Пить и писать, снова пить и писать – вот вам домашнее задание на ближайшие сутки. Остальное мы сделаем сами.

Он отвернулся и уже хотел уходить, но слова «мочиться» и «просить утку» так резанули Юлин слух, что она мигом вышла из гипнотического замешательства, в которое погрузил ее хирург Муранов.

– Мне нужна отдельная палата, – капризно, но твердо сказала Юля. – А еще лучше специальная машина скорой помощи, которая доставит меня в Москву. Я предпочла бы долечиваться там, а не здесь. – И она максимально красноречивого обвела пространство вокруг осуждающим взглядом. – Разумеется, не бесплатно, вы выставляете счет – я его оплачиваю, и мы расстаемся к обоюдному удовольствию. И с надеждой больше никогда не встретиться.

В палате наступила тишина. Тетки прикидывали, сколько это может стоить. Это ж сколько раз в областной центр можно туда и обратно сгонять? Медсестра подобострастно изобразила возмущение, ловя взгляд Муранова, который затормозил у самой двери. Муранов молчал.

Юля почувствовала, что от нее ждут какой-то финальный аккорд. И выдала его:

– В конце концов я не прошу, я требую.

Слова полетели в Муранова, и он вздрогнул, поймав их. Врач развернулся всем корпусом к Юле, и она увидела, как потемнели его глаза. Чеканя каждое слово, он произнес:

– Мадам, не смею вам перечить. Но хочу сообщить пренеприятнейшую новость: у нас нет отдельных палат. От слова «совсем». Могу предложить вам кладовку. Там вас никто не будет беспокоить. Даже мыши. И свободной машины скорой помощи у нас тоже нет. Людишки в городе живут плохонькие, нагло болеют, тем самым занимают машину, которая так нужна вам.