Клаудиа, или Дети Испании. Книга первая

Пролог. Рождение

– Пресвятая богородица! Полдень! Ясно! Ясно!

Действительно в этот полуденный час небо над Бадалоной было по-летнему ярко-синим, и человек в черной треуголке чиновника, но в простых крестьянских альпаргатах[2], весело посмотрел на эту сверкающую синеву из-под приставленной ко лбу руки. Он бодро шел по дороге, повсюду замечая радостные приметы набирающего силу дня, начинающегося года. Весна вступила в свои права рано и бурно, стебли лоз повсюду уже наливались подземными соками, и можно было ожидать хорошего приплода от овец. А сегодня поутру и вообще произошло небывалое событие – с небес шел целый ливень из селедок. Событие редчайшее и невероятное. Теперь же время подходило к обеду, и при входе в предместье мужчина отчетливо ощутил, как со всех дворов тянет готовящейся под разными соусами и разными приправами рыбы. Человек широко улыбнулся, обнажив прекрасные ровные зубы на смуглом лице, и свернул в переулок Ахо, где едва нос к носу не столкнулся с дородной женщиной в темной фланелевой мантилье. Мелко перебирая ногами, почтенная донья явно куда-то спешила.

– Бо дио[3], донья Гедета!

– Добрый день, добрый день, дон Рамирес! – жизнерадостно ответила пожилая женщина, сверкнув все еще выразительными черными глазами. Выговор ее выдавал явную уроженку Арагона, а тонкий профиль свидетельствовал о былой красоте. – Ах, как милостива ко мне Пресвятая Дева, – продолжала тараторить она, – А я уж думла, что мне придется теперь послать какого-нибудь мальчишку в Мурнету. Не слишком ли вы заработались, почтеннейший дон Рамирес?

– Надо же хорошенько подготовиться к новому сезону, – весело откликнулся дон Рамирес. – А что это за такие спешные новости, донья Гедета? – хотел было пошутить он, но наткнулся на такой полувозмущенный, полуторжественный взгляд, что сразу же осекся.

– И это вы у меня спрашиваете, почтенный дон Рамирес! Пропадаете целыми неделями неизвестно где и не знаете, что творится в вашем собственном доме!

– Что же творится в моем собственном доме, почтенная донья Гедета? – с расстановкой продолжил все же игру он, боясь спугнуть долгожданное событие. – Могу только предположить, что уже вдоволь насолили рыбы и теперь готовят дарованный Богом рыбный суп.

Дон Рамирес и в самом деле не был дома уже более недели. Сначала он отправился в горы присмотреть места летних пастбищ для увеличившейся за счет недавней выгодной сделки отары, а потом заглянул в свое маленькое поместье Мурнету, где на двух фанегах[4] земли был разбит небольшой виноградник. Конечно, Мурнету вряд ли можно было назвать настоящим поместьем, ибо она представляла собой лишь небольшой каменный домик, единственной мебелью которого являлись старый стол да несколько табуретов, а единственным украшением – спрятанная в стенной нише резная фигурка Богоматери.

– Бог с ней с рыбой, хотя случай и в самом деле наичудеснейший. Однако у вас в доме произошло событие куда значительней! Ах, почтеннейший дон Рамирес! Неужели вы до сих пор не догадываетесь?

– Да, ну?! Уже?! Сын?! – все еще не веря себе едва выдохнул он.

– Ну, вот еще, так вам сразу и сын! Дочь. Такая хорошенькая девочка, дон Рамирес, розовая, как новорожденный поросеночек… Вот я и бегу в лавочку к Франсине, чтобы заказать альпухарский окорок. Надо бы, наверное, и крендель…

Но почтенный дон Рамирес уже не слушал, что еще говорила ему возбужденная от радостного события дуэнья. Он со всех ног бросился к молодой жене, горя желанием разделить с ней восторг и счастье их еще столь недолгой семейной жизни.

До дома было уже рукой подать, когда до слуха счастливого отца донесся звон колокольчика, и в следующее мгновение дон Рамирес увидел священника в сопровождении мальчика-служки со святыми дарами, явно торопившихся к умирающему. Неприличествующее моменту досадное чувство на мгновение охватило дона Рамиреса, когтистой лапой сжав сердце. Но выхода не было: он поспешно достал из кармана платок, расстелил его прямо на земле и преклонил колена, как того требовали обычай и инквизиция.

Многие знакомые дона Рамиреса давно уже перестали соблюдать этот обычай. Они оставили его после того как однажды апрельской ночью повсеместно были арестованы, посажены на корабли и высланы в Рим все иезуиты. Дон Рамирес прекрасно помнил те восторженные дни. Он был тогда уже молодым человеком, успевшим и повоевать, и многое повидать на свете. Однако торжество тех дней, когда народ на улицах его родного города устраивал настоящие карнавалы, распевая куплеты о проклятых «слугах Иуды», «черном воронье» и «прислужниках черта», наконец-то изгнанных поганой метлой из их благословенной Испании, оказалось незабываемым.

Тем не менее дон Рамирес был человеком глубоко верующим и, в отличие от многих своих знакомых, считал необходимым выполнение всех привитых ему с детства обычаев. Это было делом его личной совести и не имело ничего общего с изгнанием этой «шайки волков». Поэтому и сейчас он безропотно преклонил колена перед проходившим священником и помолился святой деве дель Пилар.

Но чувство досады все же не покидало его. Повстречать священника со святыми дарами, спешащего к умирающему – плохая примета. Что ждет его дома? Какое будущее уготовано его первенцу?

Дон Рамирес Хуан Хосе Пейраса де Гризальва был крепким среднего роста мужчиной с черными, как смоль, волосами и неожиданно мягким взглядом карих глаз. Он не относился к числу первых двенадцати грандов испанского королевства, таким, как герцоги Альба, Аркос, Бехар и другим, которые были друг с другом на «ты» и которым удалось пронести свое достоинство через все девять веков, протекшие со времен Санчо Великого. Не относился он и к числу ста девятнадцати грандов, числившихся при испанском дворе короля Карлоса Третьего. Его род разорился и потерял свое влияние вскоре после того, как отец ныне здравствующего короля, Филипп Пятый, осадил и захватил Барселону семьдесят лет назад. Тем не менее, дон Рамирес всегда гордился длинной чередой своих предков, происходивших от готских королей и даже находившихся в роду с королевской фамилией Стюартов. Кроме того, он был настоящим мужчиной, человеком, быть может, немногих, но сильных чувств, чуждым сомнений, истинным испанцем, который или любит или убивает, и не знает постепенных переходов от высшего счастья к отчаянному горю. «Но, – мысленно приободрил он сам себя, – все будет в порядке и с девочкой, и с наследником, который, храни нас всех Пресвятая дева, конечно же, последует за малышкой… Ведь все еще впереди…»

Всего лишь год назад, потратив семьдесят дуро[5] и едва окончательно не разорившись, он сыграл скромную, но достойную свадьбу с юной красавицей Марией Сепера-и-Монтойя, чей род также уходил корнями в дом властителей древней Каталонии Беренгуэров, однако последние два столетия бедствовал, пожалуй, еще больше, чем род дона Рамиреса. Однако сам дон Рамирес был невероятно счастлив, ибо брак их был заключен совсем не по расчету, а по глубокому взаимному чувству, вспыхнувшему однажды, словно костер в сухом июльском лесу.

Дону Рамиресу снова невольно вспомнился тот жаркий день, когда во время одной из своих поездок по предместьям он после долгой разлуки вдруг встретил товарища по военной кампании, в которой их самонадеянный молодой король, переоценив силы и свои, и союзников, вынужден был уступить Флориду англичанам. Дон Мариано немедля пригласил его к себе, в скромный дом на окраине Жероны. Под стакан агуардьенте[6] они весело вспоминали боевую юность. Подумать только – в те годы им едва стукнуло по восемнадцать! И вдруг, когда они уже затянули свою любимую балладу

перед взором дона Рамиреса возникло божественное создание.

На каменный пол виноградной беседки ступила хрупкая юная газель с большими темными глазами и каштановыми локонами выбившихся из скромной прически волос. Щеки ее так и горели румянцем от быстрой ходьбы, а их нежная кожа казалась розовыми лепестками, сверкающими под хрустальными капельками росы.

– Что, нравится?! – рассмеялся приятель, глядя на потерявшего дар речи гостя.

– Не томи душу, дон Марьяно, скажи мне ради всего святого, кто это? – едва справившись с охватившим его волнением, произнес, наконец, пораженный дон Рамирес.

– Это моя дочь, дон Рамирес, моя прекрасная донья Мария…

И вот уже год живут они душа в душу, несмотря на то, что дон Рамирес более чем вдвое старше своей юной красавицы-жены. Счастливому отцу совсем недавно исполнилось сорок, в то время как Мария на днях должна была встретить лишь свой восемнадцатый день рождения.

Юная мать, прекрасно знавшая, что дон Рамирес мечтает о сыне, ждала мужа с легкой затаенной тревогой. Сколько раз он говорил ей о том, как будет воспитывать своего мальчика, чтобы сделать его настоящим испанским идальго. И вдруг – дочь. Как он воспримет эту новость? Как сказать ему об этом?

– О, моя дорогая Марита! – с порога выдохнул дон Рамирес и в следующее мгновение упал на колени перед низкой кроватью, на которой лежала бледная от недавно перенесенных страданий молодая женщина.

– Хуан… – начала она, но запнулась, и на ее щеках показались две прозрачных слезинки.

– Милая Марикилья, главное – ты жива и здорова! А от того, что у нас родилась дочь, а не сын, счастье мое ничуть не меньше!

– О, сердце мое… Душа моя… – только и выдохнула она и, уже не скрываясь, залилась радостными и чистыми слезами счастья. Все было ясно и без слов.

Да, дон Рамирес мечтал о сыне, но теперь, целуя руки жены, уже с нежностью думал о дочери. «Девочка! Моя прелестная маленькая дочурка! Пусть она будет столь же прекрасна, как ее мать, и столь же счастлива, как отец!» И, окрыленный, он забыл о том, что еще полчаса назад хотел не дочь, а сына. Более того, теперь, пожалуй, он мог бы поклясться даже перед костром Святой инквизиции в том, что в глубине души всегда и ждал именно рождения дочери.

Просидев у постели с четверть часа, дон Рамирес решил доверить еще слабых после родов юную мать и новорожденную всегда все знавшей донье Гедете. К тому же, приглашенная дуэньей еще несколько дней назад повитуха сообщила, что никаких опасений за жизнь обеих нет. Эта новая радость так утешила дона Рамиреса, что он окончательно забыл то неприятное чувство, которое охватило его, когда дуэнья представила ему как опытную повитуху худую, с черными горящими глазами женщину без возраста. Однако на его недоверчивый взгляд Гедета, бывшая дуэньей еще у его тещи, ответила, что Пресентасионата – лучшая повитуха во всей округе, а уж ей ли, уроженке этих мест, того не знать. Дон Рамирес вздохнул и согласился. И теперь, оставив женщин обсуждать недавние роды и будущее малышки, он со всех ног помчался в церковь Сан Иеронимо де ла Муртра к священнику, с которым ему не терпелось поделиться своей радостью, а заодно и обговорить крещение, ибо выбор имени представлял теперь немалую проблему. Ведь даже если дон Рамирес и ждал в глубине души дочь, то на ее поверхности, то есть в мыслях, вовсе не имел представления о том, как назовет малышку. Сына он собирался назвать Хуан Мануэль Карлос Рамирес. А дочь? Об этом тоже надо было посоветоваться со святым отцом.

В старой церкви служба подходила к концу. Тихий свет лился сквозь разноцветные стекла витражей, за стенами звенели колокола, и им вторили маленькие колокольчики в руках молящихся.

– In nomine patris, et filii, et spiritus sancti. Amen.[8] – торжественно заключил священник и плавно взмахнул рукой, отпуская паству. Кура[9] Челестино был еще совсем не старым, а, скорее, даже молодым человеком и пользовался в Бадалоне большим влиянием. Кроме того, что он был известен как весьма набожный и благочестивый священник, падре прекрасно играл на волынке и сочинял бесконечные поэмы на древнегреческом, которые беспощадно читал всем знакомым. Это хотя и не добавляло к нему почтения, зато позволяло многим смотреть на молодого падре с отеческой снисходительностью, что, в свою очередь, весьма располагало сердца прихожан в его пользу. Ведь простые люди всегда любят тех, кто не выставляет себя более достойными, чем они сами.

– Сейчас посмотрим, – после первых восторженных поздравлений сказал дону Рамиресу кура Челестино. – Что у нас сегодня? Двадцать второе марта, понедельник. Вот если бы родился мальчик, его можно было бы назвать Клавдием, в честь святого Клавдия. Но…

– Клавдий? Но я думал назвать сына иначе. Впрочем, о чем я, ведь Господь послал мне дочь. Клавдий?! А что если…

– Что?

– Что если мы назовем девочку Клаудиа? Возможно ли это, святой отец?

– Мужское имя?

– Но ведь Клаудиа, это уже будет не мужское имя, а женское. И звучит красиво. Клаудиа Рамирес де Гризальва! Как вы думаете, святой отец?

– Я думаю, дон Рамирес, это неплохая идея.

– Неужели, падре Челестино? Вы и в самом деле так думаете?

– В самом деле.

– В таком случае мы так и поступим…

– Погодите, куда же вы, дон Рамирес?! Я как раз хотел прочитать вам последние пять стихов о Гелиадах…

Но новоиспеченный сорокалетний отец, подпрыгивая, словно мальчик, уже мчался домой, сгорая от нетерпения поделиться еще одной новостью с домашними.

– Клаудиа… Клаудиа Хосе Рамирес де Гризальва… Клаудиа, – несколько озадаченно взвешивала на языке непривычное имя донья Гедета, пока счастливые супруги о чем-то радостно шептались. В комнате, несмотря на солнечный день, стоял полумрак, поскольку шторы были опущены, чтобы не беспокоить мать и новорожденную. И в этом сумраке никто не заметил, как повитуха, в чьи обязанности входило лишь приглядывать за родильницей и которые, собственно говоря, уже закончились, подошла вплотную к ребенку.

– Девчонка родилась в день весеннего равноденствия, – вдруг проговорила она, низко склонившись над видавшей виды колыбелью, принявшей многие поколения де Гризальва. – Ей предстоит нелегкая жизнь, но все ее неудачи и страдания будут уравновешиваться удачами и счастьем.

– Так, значит, жизнь нашей Клаудильи будет все-таки… уравновешенной? – с тайной надеждой на хорошее предзнаменование обратилась к ней дуэнья.

– Еще бы! Она многого добьется, ведь она родилась в понедельник. Этот день был отмечен самим Богом, пославшим людям пищу с небес, как день, приносящий множество невероятных событий. А, кроме того, девчонке угораздило явиться на этот свет тогда, когда на небосклоне созвездие Рыб переходит в созвездие Овна, то есть, когда вода переходит в огонь и…

– Замолчи, богохульница, да спасет нас святая дева дель Пилар! – в ужасе прошипела набожная донья Гедета, быстро перекрестившись на статую богоматери, тускло поблескивавшую в нише над изголовьем Марии. Молодая женщина вздрогнула, и даже дон Рамирес тревожно огляделся по сторонам. – Скажи лучше, что ей посчастливилось родиться в один год с инфантом!

На дворе стоял 1784 год.

В этот год в королевской семье у дона Карлоса де Бурбон и доньи Луизы Марии, принцессы Пармской родился наследник Фердинанд, будущий король Испании.

В этот год по исполнении семнадцати лет из Бадахоса прибыл в Мадрид и поступил в королевскую гвардию некий красавец по имени Мануэль Годой. Но о нем в этот год еще никому ничего не было известно.

Глава первая. Вечер у герцогини Осунской

Пуэрта дель Соль, парадную площадь Мадрида, пересекла ничем особо не примечательная карета. День уже клонился к вечеру, и в лучах заходящего солнца ярко сверкали белые колонны ротонды. Ветра не было, улицы в этот час уже опустели, и лишь со стороны королевского дворца доносились музыка, смех и гром фейерверков. Чуть больше месяца назад испанский королевский двор подписал спасительный мирный договор с республиканской Францией, и многочисленные торжества, устроенные по этому поводу, все еще продолжались. Однако в этот вечер в королевском саду гулял далеко не весь двор. Многие видные гранды и дамы испанского королевства собрались у герцогини Осунской. И таинственный экипаж, минуя королевскую резиденцию, тоже устремился по новокастильской дороге в место, называемое Аламедой, где в полутора лигах[10] от Мадрида, находился роскошный загородный дворец герцогини с роскошным парком Каприччио. Именно перед решетчатыми воротами этого великолепного дворца, украшенного личным вензелем герцогов Осуна, и остановился таинственный экипаж.

Лакей, судя по всему, уже давно поджидавший гостя, тут же подскочил к карете, открыл дверцу и откинул выдвижную ступеньку. В следующее мгновение из кареты вышел довольно плотный мужчина среднего роста и неопределенного возраста. Он был в темном дорожном костюме, в то же время напоминавшем вечерний туалет.

– Как прикажете доложить, ваша светлость? – с учтивым поклоном осведомился лакей.

– Граф Херонимо де Милано, – мягким певучим голосом с легкой улыбкой на губах ответил приезжий и степенно направился вслед за лакеем к парадному входу во дворец.

Герцогиня Осуна считалась одной из самых образованных женщин Испании. В вопросах влияния на жизнь страны она соперничала не только с членами королевского дома, но и с другой, не менее знатной и не менее богатой грандессой – скандально известной герцогиней Альба. То, что происходило в стране после смерти прогрессивно настроенного короля Карлоса Третьего, очень не нравилось герцогине Осуне. Будучи женщиной чрезвычайно умной, она с искренним отвращением смотрела на царствующего ныне Карлоса Четвертого и его супругу, королеву Марию Луизу, пригревшую в своей постели временщика Мануэля Годоя. Испугавшись происходящих в соседней стране событий, приведших к казни родственников испанского королевского дома Бурбонов Людовика Шестнадцатого и Марии Антуанетты, они начали проводить политику прямо противоположную той, к которой стремился прежний король Испании.

В результате этого в стране вновь начала поднимать голову Святая инквизиция, усмиренная уже было при предыдущем правлении. Своими жестокостями она снова заставляла стынуть кровь в жилах и публичными зверскими казнями, так называемыми аутодафе, вызывала естественное отвращение у всякого просвещенного человека. В университете было запрещено преподавание всех естественных наук. Вместо них принялись усиленно изучать тауромахию или искусство корриды. Стали вновь поощряться самые черные наклонности народа – доносительство, кровожадность, необразованность, пристрастие к азартным играм и дракам на навахах. В Мадриде была даже построена вторая фабрика, специализирующаяся на выпуске игральных карт. Таким образом, из четырнадцати существовавших тогда в Испании фабрик две занимались выпуском игральных карт, две производили одежду, и только десять можно было так или иначе отнести к промышленности.

Но герцогине не нравился и тот путь, который избрала революционная Франция. У Испании должна быть своя история. И вульгарная Каэтана Альба, постоянно таскавшая за собой полоумного монаха и маленькую негритянку, раздражала Осуну в первую очередь своей приверженностью к французской вседозволенности и простонародному разгулу. Таким образом, герцогиня Осуна со своими друзьями составляла третью влиятельную партию страны, укрывавшую под своей эгидой наиболее просвещенные силы ее народа. Она во всем равнялась на времена просвещенного абсолютизма во Франции, и ее загородный дворец с парком Каприччио не составлял исключения в этом отношении. Для графа не являлось секретом, что устройство парка было поручено одному из лучших французских мастеров паркового искусства того времени Жану Батисту Муло, прославившемуся своими работами в Малом Трианоне Версаля, и что одним из условий огромного гонорара было выставлено требование, согласно которому Муло отказывался от создания других парков в течение 20 лет! Каприччио можно считать одним из первых «тематических» парков, где было все, что душе угодно…

С одной стороны, он представлял собой несколько провинциальный вариант Версаля, с такими же мраморными балюстрадами, круглыми окнами, высокими колоннами, широкими зеркалами, бюстами Траяна и Каракаллы, нагими статуями, китайскими коврами, золочеными канделябрами, хрустальными люстрами, концертными залами, театрами, зимними садами, фонтанами, аккуратно по линейке разбитыми парками, аллеями, посыпанными шлифованной галькой, самшитовым кустарником, подстриженным в соответствии с критериями, изложенными в «Рассуждении о методе» знаменитого Рене Декарта. С другой – лабиринт уютных тропинок, вьющихся между тополями и акациями, огромные клетки для птиц, пруды, искусственные лужайки, зеленеющие как в Париже, бельведеры, амурчики, подъемные мосты, ловко устроенные каскады, розарии, качели, плакучие ивы, зонтики, фонтанчики, олеандры, александрийские лавры, пони, павлины, бумажные змеи и розовые фламинго.

По желанию герцогини здесь был устроен причал, салон-казино для увеселительных празднеств, модный тогда лабиринт из кустарников, даже был поселен отшельник. Последнему не только выплачивалось жалованье, но и было оплачено отращивание длинной бороды и волос. Другими словами, парк Каприччио был полон сюрпризов и открытий…

Прошествовав через все это великолепие, только что прибывший граф де Милано приблизился к парадному входу. Охватив дворец быстрым взглядом и прекрасно зная его прообраз, что позволяло ему сразу же представить себе все его внутреннее убранство, граф жестом отпустил лакея. Поднимаясь по величественной парадной лестнице, весьма недвусмысленно напоминающей парадную лестницу Версальского дворца, граф бросил рассеянный взгляд на висевшие вдоль всей верхней галереи портреты предков герцогини.

Герцогиня Осуна происходила из знаменитого рода Борджиа; в ее жилах текла кровь множества знатных семей Испании. Она имела право на два титула принцессы, семь или восемь герцогских и, благодаря ее талантам, достоинству и вкусу, считалась самой интересной женщиной в Мадриде. Внешняя хрупкость ее была обманчивой, очень энергичная и жизнеспособная герцогиня прекрасно ездила верхом и подолгу гуляла одна, не боясь ни усталости, ни проходимцев. Кроме того, граф слышал, что герцогиня была приятна в обращении, богато одарена от природы, блистала умом, красноречием и весельем.

Слуга проводил гостя в залу, где графа ожидало собравшееся по случаю его приезда изысканное общество. Пока хозяйка дома представляла вновь прибывшему гостю собравшихся, граф де Милано снова обратил внимание на украшавшие стены картины. Вся зала была увешана причудливыми большими полотнами, изображавшими шабаши ведьм и проделки дьявола. На одной из них огромный козел вещал сбившимся в кучку женщинам в черных одеяниях вечные истины. Граф уже знал о том, что все эти полотна были написаны по специальному заказу герцогини первым придворным живописцем Франсиско Гойей, и, по мнению герцогини, вероятно, как нельзя более соответствовали предстоящему вечеру.

«Уж не представляет ли она меня чем-то вроде такого же козла?» – невольно подумал граф, учтиво улыбаясь чрезвычайно худой и несколько угловатой герцогине. «Единственное, чего ей действительно не достает, так это красоты», – вспомнились ему слова секретаря, готовившего для него материалы к этому посещению.

– Да, да, герцогиня, я тоже необычайно рад, – почти машинально ответил граф, учтиво кланяясь изысканно одетой Осуне, выражавшей ему свое чрезвычайное приятие.

Затем началась череда представлений. Как графа и предупреждали, в числе гостей оказались не только или, скорее, даже не столько первые гранды королевства, сколько просто замечательные и чем-либо успевшие прославиться личности. Был здесь и знаменитый тореро Пепе Ильо или попросту Петушок.[11] С тех пор, как на парадной корриде, посвященной вступлению на престол нынешнего короля, другой тореадор, Педро Ромеро, вынес его окровавленного с арены и положил к ногам герцогини Осунской, Пепе постоянно присутствовал на всех званых вечерах этой грандессы, вновь поставившей его на ноги. Рядом с ним сидел его неразлучный друг, знаменитый актер сеньор Маркес. Именно ему, кладя к ногам Осуны лишившегося чувств тореадора, Педро Ромеро сказал тогда: «Здесь вам не театр, сеньор Маркес, здесь умирают по-настоящему».

Присутствовал на вечере и поэт Ириарте, сочинявший для герцогини всевозможные театральные комедии и пьесы. Герцогиня Осуна не только читала в былые годы в университете лекции по экономике, но и любила порой, презирая светские условности, выступить на подмостках в роли простой актрисы. Поэтому Ириарте никогда не оставался без работы; приготовил он изящную поделку и на предстоящую ночь.

Из более же видных людей королевства сегодня присутствовали бывший министр и переводчик Вольтера сеньор Уркихо, замечательный искусствовед и брат первого секретаря премьер-министра сеньор Сеан Бермудес с супругой доньей Лусией, а также виднейший философ и министр юстиции Мельчиор де Ховельянос.