Клаудиа, или Дети Испании. Книга первая

Вот и сейчас старик по обыкновению ни о чем не стал его расспрашивать, щедро налил стакан вина и поставил перед мальчиком миску с ольей. Однако заснуть Педро удалось не сразу, поскольку Лукаро, выпив заодно с ним, пустился в свои извечные рассуждения. На этот раз его возмутило, что французы бросили на Испанию отнюдь не самые лучшие свои силы.

– Что ж, или они думают, что мы какой-нибудь сброд? Да ведь мы умеем гордиться своими лишениями так, как иные и богатством-то не умеют! Мы – прирожденные солдаты, ибо никто, как испанец, не может быть жесток и равнодушен, добр и беспощаден в одно и то же время! Пусть мы ленивы, зато неутомимы, и если уж взялись за что-нибудь, доведем это дело до конца, да хранят нас ангелы Господни! Эй, малыш, да ты совсем спишь! Нет, постой! Ты когда-нибудь слышал об испанце-дезертире, а?..

Но Педро, с трудом заставивший себя поесть, едва удерживая тяжелеющую голову, все же не выдержал, перевернулся на своей соломенной лежанке, из которой тут же с писком выскочили Фатьма и Редуан, и, укрывшись с головой, погрузился в сон.

– На жаркое бы вас, окаянные! – пригрозил старик и, заботливо укутав мальчику ноги, задернул тряпицу на окне.

Горшечник, потерявший в злополучной для Испании Семилетней войне не только обе ноги, но и уважение к власть предержащим, по-своему трогательно любил посланного ему судьбой паренька. Сорок лет назад он сам был таким же никому не нужным созданием, считавшим, однако, что ему безраздельно принадлежит весь мир. Теперь же вся его любовь и забота сконцентрировались на этом мирно сопящем сейчас на соломе подростке, которому слишком рано пришлось осиротеть.

Детство Педро, как детство большинства его сверстников на побережье, начиналось в бухтах и заливах, где, играя и бездельничая, они думали, что вся человеческая жизнь заключается в повседневном кувырканье в нежных морских волнах да ловле крабов, которых потом можно либо продать, либо сварить и вдоволь наесться нежным и вкусным мясом. Целыми днями носился он с полуодетыми сорванцами, развлекаясь в играх и шумных потасовках с соседними бандами таких же мальчишек. Сколько раз приходилось ему обагрять песок и своей, и чужой кровью, то сгорая при этом от досады, то преисполняясь неимоверной гордостью великого героя и победителя. С каким затаенным любопытством бегал он тогда за городские ворота, чтобы из кустов наблюдать, как парни с навахами выходят на отчаянные поединки, как он сгорал при этом от нетерпения поскорее вырасти, чтобы обзавестись собственной навахой и так же гордо и дерзко одергивать своих противников.

Близость Барселоны, крупного торгового порта, придавала детству Педро еще одну краску: романтику морских путешествий. Всевозможные флаги постоянно реяли над пристанями, и Педро навсегда запомнил тот восторг, который вызывали у него заходящие в гавань корабли. С каким упоением потом мастерил он кораблики из коры пиний, с парусами из утащенных у матери тряпок, а потом устраивал в ручьях и больших лужах настоящие морские сражения с другими такими же, как он, сорванцами.

Кораблики Педро всегда получались самыми лучшими, ибо отец его был молодым флотским офицером, не устоявшим перед сумрачной красотой его матери – поденщицы Роситы Серпьес. Он искренне любил ее, как полюбил и родившегося через год жизнерадостного крепкого малыша. Однако дон Алонсо был беден и, наделав много долгов, ушел с военной эскадрой в какую-то далекую экспедицию, где по воле злополучной судьбы погиб, так и не успев ни поправить свои финансовые дела, ни устроить судьбу маленького Перикито. Счастливые годы, выпавшие на долю красавицы-поденщицы и ее сына, когда молодой моряк привозил им блестящие ткани, звонкие бусы и арробы[35] пастилы, прошли мимо сознания Педро. Он помнил отца лишь как зыбкое светящееся марево, похожее на то, которое порой струится перед изображениями пресвятой девы, а мать вспоминалась уже замученной нуждой и несчастьями, хотя все еще необыкновенно красивой женщиной. Росита без памяти любила своего сына и маленькую дочь, родившуюся уже после роковой разлуки с возлюбленным, однако стирка и штопка белья матросам, отнимавшие все время, не давали ей возможности как следует заниматься ни дочкой, ни малышом.

А скоро закончилась и эта, хотя и полная лишений, но все же еще беззаботная жизнь Педро. Сначала умерла сестра, которую унесла ужасная болезнь, взявшаяся непонятно откуда и унесшая тогда немало детских жизней по восточному побережью. Начиналась она с того, что заболевало горло и становилось невозможно глотать, потом слабел пульс, затухало биение сердца, а из носа начинала сочиться зловонная сероватая жидкость. Некоторых детей все же удавалось вылечить, но у Роситы едва хватало денег на пропитание, а настоящий врач стоил десятки реалов. Местный же коновал, согласившийся помочь ей за уборку в его доме, стирку и, возможно, однажды вечером ожидаемый наклон гордой головы, добросовестно ставил клистиры, пускал кровь, давал малышке горячее питье для облегчения горла и устраивал холодные ванны, чтобы сбить жар.

Педро на всю жизнь запомнил ту печаль в глазах малышки и то старание, с каким выполняла его маленькая сестра все эти нелепые предписания неуклюжего доктора. Однако ни труды коновала, ни бесконечные молитвы перед иконкой Божьей матери не привели ни к чему, и малышка, еще почти не умевшая говорить, умерла. С тех пор, пожалуй, не было дня, когда бы перед ним не вставали ее глаза, полные невыразимой тоски и отчаянного желания жить, хотя имя несчастной сестренки Педро забывал уже все чаще.

Вскоре после смерти девочки тяжелая, но не дававшая ни радости, ни средств работа окончательно подорвали и здоровье матери. А, может быть, просто гордая Росита не перенесла разлуки с возлюбленным, после ласк которого все остальные ухажеры казались ей сухой полынью в сравнении с благоуханной розой.

Роситу Серпьес любили в предместье и хоронили, собрав по сентимо, всей окраиной. Педро не проронил ни слезинки и только поклялся никогда не забыть ни толстые желтые свечи, горящие среди бела дня в темной с завешенными окнами комнате, ни старух в черном, ни запах ладана, ни бесконечные молитвы. Тогда, стоя на коленях на холодном каменном полу церкви, он много молился о том, чтобы маме было хорошо хотя бы на том свете, и чтобы она непременно встретилась там с отцом и сестренкой, и чтобы все они были счастливы.

После похорон осиротевшего Педро забрал к себе его родной дядя, брат матери, бывший моряк, человек, искалеченный не только телесно, но и душевно. Дядя этот был невероятно жесток и груб, постоянно напивался и нещадно бил мальчика за каждую провинность. Не выдержав такой ужасной жизни, Педро, привыкший свободно болтаться целыми днями по улицам, однажды утром ушел из дома и больше не вернулся. Боясь, что дядя может кинуться на поиски и вернуть его домой силой, поскольку с помощью мальчика ему было все же намного легче вести свое незатейливое домашнее хозяйство, Педро, которому тогда не исполнилось еще и десяти, решил навсегда покинуть Барселонетту[36].

Он направился на север, где, как уже много раз слышал, возвышались укрытые снегом Пиренеи, через которые шла в Испанию контрабанда из всей Европы. Втайне мальчик надеялся отыскать там кого-нибудь из контрабандистов и предложить свои услуги этим отважным и, по его глубокому убеждению, самым достойным в мире людям. В своих способностях Педро не сомневался. И, шагая полями под раскаленным солнцем, он уже видел себя с туго заплетенной косичкой, в белой рубашке и коротенькой курточке мачо. Но, не отойдя за город и несколько лиг, Педро вдруг увидел человека, бегущего вслед за небольшой кучкой овец. Сразу же догадавшись в чем дело, мальчик решительно преградил путь кудрявым беглянкам.

– Ох, спасибо, парень, – поблагодарил его запыхавшийся черноволосый мужчина лет под пятьдесят, весьма благородной наружности. – Совсем сбился с ног с этими проказницами. В мои годы не больно побегаешь.

– А что же вы, сеньор, пастуха не наймете? – с легким оттенком презрения спросил Педро, полагая, что перед ним обычный сельский скупердяй, экономящий даже на посыльных и чаевых.

– Да кто же согласится работать за те харчи, которые я самому-то себе не всегда могу позволить? – простодушно вздохнул грустный незнакомец. Во всем его облике была такая душевность, а в манере держаться – такая неподдельная простота, что в груди у Педро, никогда не знавшего отца, вдруг вспыхнуло чувство сострадания и какой-то незнакомой ему до сих пор симпатии.

– А хотите, я буду вашим пастухом? – вдруг просто и неожиданно даже для самого себя предложил мальчик. – Просто так, за кусок хлеба… ну, и миски бобов иногда, – честно добавил он.

Странный владелец отары серьезно и задумчиво посмотрел на мальчика и затем, после непродолжительного молчания сказал:

– Как тебя зовут, парень?

– Педро.

– А меня – дон Рамирес де Гризальва. Вот что, Педро, я скажу тебе откровенно. Твое предложение выглядит очень заманчиво, однако, совесть не позволяет мне нанять тебя на работу на таких условиях. Я ведь даже не могу делить с тобой свой хлеб пополам, поскольку у меня еще есть жена и маленькая дочь. И не могу обещать тебе ничего в будущем, поскольку будущее наше день ото дня становится все прискорбнее. Но если тебе негде жить, то я готов с радостью приютить тебя. И если тебе нечего есть, накормлю, чем Бог послал. Но за это я не могу требовать с тебя никакой работы.

– Тем веселее я буду следить за вашими овцами, дон Рамирес, – улыбнулся Педро, обрадованный, что так быстро нашел место, да еще и в доме у благородного господина, обещающего ему полную свободу и достойное обращение. – Вот только жить мне с вами под одной крышей негоже, так что, может быть, вы найдете мне какой-нибудь сарайчик поблизости… – С этой неожиданной просьбой Педро обратился вовсе не из скромности, а ради того, чтобы иметь возможность проводить ночи, как ему заблагорассудится.

И дон Рамирес, не долго думая, направил мальчика к своему бывшему боевому товарищу, безногому Лукаро. Считалось, что этот Лукаро работал горшечником, однако основным его занятием было тайное пособничество темным делишкам, творившимся по всему побережью, от Тортосы до французской границы. Там Педро ночевал, когда был свободен от дел в Мурнете, и оттачивал язык, дерзость, уменье владеть навахой и трудную контрабандистскую науку скрывать товар.

Три года, проведенные Педро в обществе дона Рамиреса, еще более привязали мальчика к новому хозяину, который занял в его сердце место погибшего отца. Да и дон Рамирес во время совместных путешествий на пастбища и рынки разговаривал с мальчиком, как с сыном, которого уже отчаялся дождаться. Педро узнал от него множество неизвестных ему ранее вещей о мире вообще и об их родине в частности. О чем только они ни беседовали! Мальчику очень нравилось, как мягко и уважительно этот благородный человек всегда отвечает на все вопросы, не издеваясь при этом над его незнанием.

– Дон Рамирес, а вот я слышал, будто во Франции появился какой-то генерал… Буона… Бона… Словом, вроде и не француз вовсе. Говорят, отчаянный кабальеро. Мальчишки рассказывали, что он самый крутой контрабандист.

– Контрабандист?! – рассмеялся дон Рамирес.

– Ну, а кто же? Разве бывают люди смелее и отчаяннее контрабандистов?

– И как же ты его себе представляешь?

– Думаю, что он ходит в гетрах, фетровой шляпе, черном плаще, с навахой и мушкетом за поясом.

Дон Рамирес смеялся все сильнее.

– На сей раз воображение тебя подвело, – наконец успокоился он. – Это совсем еще молодой человек, с Корсики, маленького роста и ходит в обыкновенном офицерском мундире.

– Так о чем тогда речь! – воскликнул Педро, душа которого, как душа всякого испанца, была всегда приправлена изрядной долей честолюбия и презрения к людям, не знающим, что такое «вероника» и «капео де эспалдас»[37].

– А вот хотя бы о том, что совсем недавно он со своей артиллерийской батареей взял Тулон и, говорят, потом проявил ужасную жестокость – согнал всех пленных на центральную площадь и запросто расстрелял из пушек несколько тысяч безоружных человек.

Педро поежился, будто от холодного ветра, в конце зимы дующего с гор.

– Вот каналья!

– Тем не менее, правительство за этот штурм сразу же произвело его из простых лейтенантов артиллерии в генералы.

– Ого! А за пленных… значит, ничего ему и не было?

– Нет.

– Почему?

– Потому что во Франции народ отрекся от Бога. А тот, кто не боится Бога, может пойти на все, что угодно, и не остановится ни перед каким злодеянием.

– А правда, что там потерпела поражение наша эскадра?

– Увы. Наша эскадра под командованием Масарредо действительно была разбита, чем лишь увеличила бедствия нашей несчастной страны, а вместе с ней и моего маленького семейства.

– Но почему получается так, что люди, отвергнувшие Бога, побеждают тех, кто в Бога верует, а вы, человек добрый и справедливый, страдаете от событий, к которым не имеете никакого отношения?

– Ах, дорогой мой Педро, порой ты задаешь такие вопросы, на которые тебе не сможет ответить и сам Господь Бог. Но что касается моего отношения к этим далеким событиям, тут ты не совсем прав. Все мы в этом мире тесно связаны друг с другом. И если где-то в одном месте творится несправедливость, то это не может не касаться всех и каждого, кто живет в это время на земле. И в частности наша большая вина заключается в том, что мы терпим над собой бездарных и несправедливых правителей, заботящихся лишь о своих удовольствиях и выгоде. Но… это опасный разговор, мой мальчик. И тебе не следовало бы пока забивать голову такими вещами. Меня же при воспоминании обо всех этих делах начинает мучить совесть. Как я могу в такие ужасные для нашей страны и для всего мира дни столь мелочно заниматься своими домашними заботами и закрывать глаза на все те ужасы, что происходят сегодня вокруг?! Поэтому давай сменим тему и поговорим о делах насущных.

– Дон Рамирес, еще один, честное слово, последний вопрос. Он совсем не про то.

– А про что же?

– Вот вы говорите о вере в Бога. А почему мы все время молимся не Богу, а святой деве дель Пилар?

– Святая дева дель Пилар или дева Мария на столбе особо почитаема у нас потому, что согласно легенде однажды дева Мария явилась на столбе покровителю Испании святому Сант-Яго и повелела ему воздвигнуть на месте того столба на берегу Эбро храм. Согласно другой легенде дева Мария также являлась в этом месте и тоже на столбе апостолу Иакову Старшему. Поэтому у нас испокон веку место это считается чудотворным, оно находится в Сарагосе и на нем теперь стоит церковь, куда народ идет со всей страны. Да храни нас, святая дева дель Пилар! – истово перекрестился дон Рамирес. – Я слышал, что многие из тех, кто прикладывался к раке в серебряном столбе, получали необыкновенные исцеления и чудесные избавления от бед.

Педро удивился, что до сих пор ни от кого не слышал такого простого объяснения и подумал, что когда-нибудь непременно заглянет в эту церковь, чтобы посмотреть на удивительный серебряный столб.

Словно прочитав его мысли, хозяин, сказал:

– Вот продадим повыгоднее овец да и отправимся с тобой в Сарагосу. Думаю, у нас обоих есть о чем попросить пресвятую матерь.

Но овцы продавались плохо, приплод становился все меньше, и отара редела на глазах, не принося облегчения хозяину.

Так шли дни за днями.

Иногда в Мурнете, где Педро выбрал себе для становящихся все более редкими ночевок старый заброшенный сарай, появлялась маленькая дочь дона Рамиреса, хорошенькая, но словно не от мира сего, Клаудиа. Педро всегда лишь издали наблюдал за хрупкой, русоволосой и задумчивой девочкой, часто вспоминая при этом свою печальную сестренку, и сердце его таяло от нежности к этому одиноко бродящему созданию. Но он никогда не решался ни подойти, ни даже попасться ей на глаза, а по ночам страстно молил святую деву дель Пилар о чуде – пусть дочь хозяина сама увидит его, сама почувствует тот огонь жгучей нежности, что вот уже столько времени горит в его верной груди. Этот огонь странным образом вспыхнул в душе Педро с первого же мгновения, когда он увидел ее в желтом платьице со старинной книгой в руках. Может быть, именно книга и сыграла главную роль в пленении Педро, ибо сам он читать не умел, и знавшие грамоту люди, тем более женщины, вызывали у него восхищение, граничащее с некоторым ужасом. Должно быть, всеобщее убеждение народа в том, что умение читать сродни колдовству, он принимал слишком близко к сердцу.

И святая дева услышала его молитвы, хотя и не без некоторых дополнительных усилий с его стороны. Простая уловка с кроликами дала ему возможность не только заговорить с Клаудией, не только пожать ее тоненькие руки, но и высказать свои чувства. Педро знал, что никогда, никогда не забудет той божественной ночи, того лунного света, который, как рождественская звезда, сиял над их головами, пока они стояли над новорожденными ягнятами. Как искренне благодарил он потом и святую деву, и Бога за то, что они привели его однажды в благословенный дом дона Рамиреса и позволили ему, простому мальчишке, сироте, стать нужным человеком для этой благородной семьи.

Педро проснулся лишь на рассвете следующего дня. Локвакса уже не было, только неразлучная, но постоянно огрызавшаяся друг на друга пара сидела у его изголовья, вероятно, в ожидании подачки. Педро хмыкнул, распихал кроликов по карманам, надеясь развлечь Клаудиу и, выпив воды у колодца, зашагал к дому в переулке Ахо.

Переулок встретил его подозрительной тишиной и закрытыми ставнями. Ни звука не доносилось из дома де Гризальва. Педро, не раздумывая, грохнул пяткой по воротам, но, повторив этот прием несколько раз, добился только того, что из окна соседнего дома высунулась заспанная физиономия какой-то незнакомой старухи, закрестившейся и зачертыхавшейся одновременно.

– Где донья Клаудиа? – не обращая внимания на ругань, потребовал мальчик.

– А тебе какое дело, пащенок? – взвилась вдруг старуха. – Нету, исчезла, в трубу улетела, прости Господи!

– Что ты мелешь, глупая баба? – с презрением истинного мужчины возмутился Педро. – Где она – или я разнесу твой дом!

Но старуха только хлопнула ставнем. Дом же самих де Гризальва был явно пуст.

Все утро Педро потратил на ленивое с виду шатание по лавкам и площадям в надежде услышать хотя бы обрывок разговора о семье Гризальва, но все его усилия оказались бесполезными. Казалось, что ни дон Рамирес, совсем недавно завербовавшийся к генералу Каро, ни донья Мария, покинувшая этот мир всего день назад, ни дуэнья, которую знал в Бадалоне каждый, ни, наконец, Клаудиа, чья русая головка еще вчера прижималась к его плечу, никогда не существовали и, вероятно, являлись лишь его сном.

Мальчик решился даже прийти в церковь к падре Челестино, но священник, видимо, увидев его из окна, выслал навстречу непрошеному гостю здорового служку. Побледнев от унижения, Педро ушел, поклявшись при первом же удобном случае отомстить этому святоше.

К вечеру Педро поделился результатами своих наблюдений с Локваксом, на что старик пообещал пустить в дело свои связи. Однако и многочисленные знакомцы старого Лукаро не принесли ничего, если не считать той странной истории, что донью Марикилью похоронили не на третий день, как полагается, а в тот самый вечер, который он столь непростительно проспал, и на ее похоронах присутствовали лишь падре Челестино да жалкая кучка соседок.

– Не теряй головы, малыш, – уже ночью, за столом сказал ему Локвакс. – Хотя в твоем положении тебе впору ее и потерять. Сам должен понимать: если человека нет нигде, значит, он что?.. Где наша былая свобода? Увы, она снова канула в преисподнюю! А ведь еще не так давно наш досточтимый министр выгнал всех этих черных дьяволов из страны, и жить нам от этого не стало хуже! А теперь, что ж, все на попятную! Лягушатников испугались! Можно подумать, своими кадильницами эти чертовы прислужники дьявола спасут нас от их пушек! Вот увидишь, первыми побегут, путаясь в своих рясах!

Педро молча ел свою похлебку. Что он мог возразить горшечнику? С детства живя среди простонародья, в котором суровая богобоязненность прекрасно уживалась с насмешками над священниками и монахами, он слышал немало рассказов о людях, похищенных святой инквизицией среди бела дня. Но то были богохульники, развратные вельможи, еретики – а какой вред могла причинить истинной вере маленькая девочка или ее больная, никуда не выходившая мать? Педро вдруг вспомнил, как вчера, перед тем, как выскочить из дома дона Рамиреса, у ворот он налетел на донью Гедету с опущенной на лицо мантильей.

– А, это ты, Перикито. Я бы на твоем месте на некоторое время отправилась пасти овец куда-нибудь подальше. – Но он, утомленный двухдневной скачкой, а главное, безрезультатностью своих стараний, думал лишь о том, что не смог помочь Клаудии, и бессмысленно смотрел на сильно постаревшее лицо дуэньи. Неужели все, все оказалось напрасным?! Очевидно, вопрос этот был написан у него на лице, потому что Гедета вздохнула и, отвернувшись, прошептала. – Роды были очень тяжелыми, мальчик шел ножками вперед. Если бы Пре… повитуха прибыла хотя бы на полдня пораньше… – Увидев гримасу боли на его лице, дуэнья осеклась и сухо закончила. – В общем, мой мальчик, давай-ка отсюда, если жизнь тебе еще дорога.

– А отара? – глупо спросил он.

– Отара? – не менее растерянно повторила Гедета. – Да какая это отара? Продай ее, что ли…

Вчера Педро, конечно, приписал этот странный разговор несчастью, смутившему рассудок дуэньи, но сегодня, после всех обнаруженных им странностей, он показался мальчику полным некоего тайного смысла.

Стараясь не потерять нить своих размышлений из-за бесконечной болтовни Локвакса, Педро улегся на свою солому и демонстративно отвернулся к стене. Надо было вспомнить все с самого начала.

Дорога шла степью. В наступающем рассвете оттенки равнины и холмов были еще неразличимы. Дальние горы стояли, подернутые дымкой, а впереди расстилалась голая, каменистая земля под неподвижным куполом не желавшей уходить ночи. Лошадь, взятая у контрабандиста по кусочку меди определенной формы, которую дал ему Локвакс, бежала ровно, и ничто не смущало сердца Педро в тот предрассветный час, когда тьма переходит в свет. К полудню он уже въезжал в Сарагосу через Арравальское предместье и у первой же встретившейся ему старухи спросил, как ему найти некую Пресентасионату, повитуху, слава о которой достигла даже Барселоны. Старуха с ужасом отшатнулась и принялась истово креститься. Такая же история повторилась и с другой женщиной, помоложе, хотя та стала не креститься, а злобно отплевываться. Только тут он понял, что задача у него оказалась не из легких. К несчастью, произнесенное им имя услышала не только женщина. Какой-то мужчина неподалеку тут же бросился к нему, явно намереваясь схватить. Благо, Педро был не новичок в таких делах и, не мешкая ни секунды, ударил коня пятками в бока. Вслед ему понеслись проклятия вперемешку с обещаниями мрачного подземелья, всевозможных пыток и торжественного аутодафе.

Однако самое ужасное теперь заключалось не в том, что нужно было избегать этих нескольких человек, что явно запомнили его в лицо. И даже не в том, что весть о верховом мальчишке скоро неизбежно облетит все предместье. Самое ужасное было в том, что он, спрятавшись в зарослях на берегу Эбро сам и тщательно укрыв от всех случайных взоров коня, не знал теперь, как искать эту чертову повитуху. Время бежало неумолимо. Колокола на многочисленных соборах уже отзвонили конец дневной мессы, а он все сидел в кустах, грызя кулак, чтобы болью заглушить досаду. Неужели остается только вернуться не солоно хлебавши, так и не выполнив первой же просьбы Клаудильи?! Нет, только не это! Лучше смерть на костре! И Педро, оставив стреноженного коня в прибрежных зарослях и сделав себе из крепкой палки посох, беспечно насвистывая и уповая на удачу, направился пешком в раскинувшуюся перед ним Сарагосу.

Было уже далеко заполдень, когда он, миновав мост через Эбро, оказался на улицах этого пыльного, уныло величавого города. Шлепая босыми ногами по грязным улицам, и надеясь на простое везение, Педро с любопытством разглядывал попадавшиеся ему навстречу большие дома и громады башен, отчетливо вырисовывающиеся на фоне далеких гор. Так прошел еще час, и, поняв всю бессмысленность такого шатания по городу, он вновь вернулся на набережную, где лениво катил свои зеленовато-серые воды Эбро. Там он полюбовался со стороны старинным мостом, который недавно перешел, и машинально насчитал у него семь арок. При этом он ни на секунду не забывал о своей задаче и лихорадочно соображал, как найти в этом большом городе всего лишь одну старуху, если о ней даже нельзя ни у кого спросить. С тоской он смотрел на лучи солнца, начинавшие косо ложиться на пыльные улицы, пытался что-то придумать и страшно злился на себя за то, что придумать ничего не мог.

Неподалеку от моста он вдруг увидел церковь, своей разноцветной глазурованной черепицей на кровле и куполах напоминавшую покрытые цветами холмы. Подойдя поближе, мальчик увидел, что это собор Нуэстра сеньора дель Пилар – храм девы на столбе. Мчась в Сарагосу, полный радужных надежд и воображавший себя героем, Педро ни разу даже не вспомнил об этом храме, который так хотел когда-нибудь посетить – и теперь решил зайти и помолиться, искренне веря, что святая дева непременно поможет ему. Войдя, он оказался в торжественной золотой тишине, увенчанной сверху на куполе удивительно живыми разноцветными картинами, повествующими о жизни девы Марии.[38] Сонм ангелов, изображенных в виде женщин в длинных одеждах, плыл по клубящимся облакам, а над ними сверкал золотой треугольник в потоке света, на котором были нарисованы какие-то буквы. В алтаре тускло светилось изваяние Мадонны, установленное на серебряном столбе. Педро подошел к нему и опустился на колени у самого основания статуи, украшенного крупными рубинами. Затем, почтительно склонившись, прикоснулся к одному из них губами и горячо помолился о сестре и родителях и… о самом главном сейчас. Потом, постояв еще немного перед Алтарем, вышел на улицу, полный надежы, что теперь-то пресвятая дева поможет ему и в остальном. Но на улице по-прежнему было пустынно и тихо.