Слепая Петля

Глава

Обычная смена. Ничем не примечательная.

Я скрупулезно вгрызался в мэш-карту слаботочной сети за своим рабочим столом. Вокруг, в полумраке операторского зала Службы Инженерного Замыкания, линейные инженеры-техники моего локуса монотонно шуршали клавиатурами. Серые комбинезоны с люминесцентными полигонами на плечах — единственными метками, по которым Оракул фиксировал силуэты инженеров в ультрафиолетовом мареве зала. Сгорбленные спины, полное молчание. В Курганах болтовню на рабочем месте приравнивали к нецелевому расходу кислорода — и это была не метафора.

Пространство зала подчинялось строгому ведомственному стандарту: глухой четырехметровый фибробетонный мешок, облицованный АБС-панелями, которые за четыре века выцвели до матового костяного цвета. Под ногами едва уловимо гудел антистатический пол, гася наводки от силовых преобразователей реактора, замурованного этажом ниже.

— Серв Бор, в контуре вакуумного сепаратора обнаружены участки деградации фторопластовых труб. Требуется ваше разрешение на внеплановое обследование, — голос инженера прозвучал ровно и сухо, как щелчок предохранителя.

— Запускайте. Без промедлений.

На миг мэш-схемы растворились в неожиданной мысли — о том, как много значит одна мелкая бытовая деталь. Для выживания. Если не всего человечества, то той его весомой части, что ютится здесь. Тысяча человек — чуть больше двух процентов от всей известной нам популяции гомо сапиенс. Интересно, задумывались ли довоенные люди о таких мелочах? Думаю, они начинали ценить комфорт только в момент его утраты: сломанный унитаз, отключение горячей воды — и привычный мир рушится, превращаясь в ад. Только вот кто бы мог предположить, что спустя столетия этот самый коммунальный ад станет для нас не бытовой неприятностью, а вопросом жизни и смерти?

— Серв Бор, вас беспокоит Планк. Мне нужно с вами поговорить.

Самый молчаливый из всей группы внезапно прервал службу и решился обратиться ко мне? На моей памяти такого не случалось ни разу.

— Слушаю, Планк. Я весь внимание.

— Помните, пару месяцев назад Оракул выдал прогноз по фотобиологическому контуру? Согласно его расчётам, эритемные УФ-В лампы деградировали на семнадцать процентов, и отдельные участки требовали внепланового ремонта. Излучение уже не обеспечивало полноценный внутрикожный синтез витамина D у персонала. Так вот… — Планк на мгновение запнулся, украдкой оглянулся на соседей, словно боялся, что его услышат, и продолжил, понизив голос до предела:

— Мы отправили группу на обследование контура. В отчёте значится, что проведены профилактические мероприятия, но ремонтных работ не было. По факту деградации не обнаружили…

Я что, проглядел этот отчёт? В сухих формулировках Регламента, за казённым языком, порой кроются проблемы, способные всколыхнуть весь комплекс. И старшему инженеру прощать себе такую невнимательность нельзя.

— Ты хочешь сказать, что Оракул ошибся в расчётах?

— Нет, не так однозначно, — Планк понизил голос ещё больше. — Но что, если Оракул начал давать сбои, которые оборачиваются нецелевым расходом ресурсов? Что если таких отчётов не один, а десятки?

Я замялся. Вопрос повис в воздухе, требуя не горячности, а холодного, выверенного анализа.

— Спасибо, что сказал, инженер. Продолжай службу. И давай оставим этот разговор между нами — до особого распоряжения.

— Есть! — Планк резко развернулся к пульту и уставился в экран.

Сбои Оракула случались и прежде — техника остаётся техникой, ей не чужды погрешности. Но те ошибки были микроскопическими, почти неощутимыми для баланса систем. Если Планк прав, и машина действительно провоцирует внеплановые запуски Регламента, это уже не шутки.

Впрочем, паниковать рано. Сначала нужно вскрыть архивы, перетряхнуть отчёты за последние полгода, сверить каждый вывод с цифрами Оракула. Только тогда картина прояснится. С другой стороны, а что, если время уже уходит? Если системы Монолитных Курганов действительно под угрозой, а я здесь, в операторском зале, размышляю, вместо того чтобы сорваться с места и, поправ Регламент, ломиться в двери Хранителей Регламента?

Резкий, сухой писк ведомственного терминала на левом запястье вырвал меня из раздумий. Экран, взломав рабочий протокол, полыхнул багровой строкой:

«Старшему инженеру Бору. Немедленно прервать технологический цикл. Передать управление сменой заместителю. Явиться в Центральный зал Директората, Первый ярус. Причина вызова засекречена. Объявлен Экстренный Регламент Высшего Ценза».

Я вздрогнул — одна беда накрывала другую, более тяжёлую. В тот самый миг всё встало на свои места: в Курганах ломается что-то главное, невидимое, и промедление теперь смерти подобно.

— Серв Планк, смену принимаете.

Планк дёрнулся от монитора, будто его ударило током. Голос дрогнул:

— Есть, серв Бор, но…

— Никаких «но». Принимайте. Всё потом.

— Есть!

Я торопливо сгрёб бумажный хлам со стола и, не оглядываясь, шагнул в лифт. Подъём на первый ярус— десять секунд, не больше.

Здесь воздух был чужим. Никакого привкуса перегретого пластика и спиртовой горечи операторских. Я шёл по галерее. Из соседних шахт, с синхронным шипением стравливаемого воздуха, вынырнули трое: Курт, бледный, как спора, энтомолог из Аква-Рециклинга; Йорг, агроном, от которого тянуло нитратным туманом; и Кира, старший хирург-репродуктолог, девушка с руками стерильными даже на вид. Мы — гражданская плоть Курганов, порождение бетона, никогда не сжимавшее приклада. Мы шли плечом к плечу, втянув головы, и тревога ползла по спинам липким ознобом.

В конце коридора тамбур-шлюз нависал круглой, герметичной пастью. У входа, сложив руки на груди, стояли двое — офицеры замыкания Нильс и Ларс. Их взгляды — тяжёлые, неподвижные, без единого намёка на живое движение зрачков — обшаривали нас, гражданских, как бракованные детали.

— Сервы, Хранители ждут, — отрубил Нильс, не повышая голоса.

За порогом разверзлась тьма купольного зала — стометровый слой глины и грунта над головой, перекрывающий всё, что осталось от солнца. В центре зала, словно пуповина мира, вздымался гранитный пилон-стол — вырубленный из скальной породы монолит. Вокруг, в креслах из тёмного фторопласта, сгрудились старшие инженеры и руководители служб. А в тени, у дальней стороны стола, замерли они. Их пятеро. Крафт, Грау, Френц, Шотт, Клейн. Хранители Регламента — неподвижные, как базальтовые стелы, обточенные временем.

— Садитесь, сервы, — голос Крафта прозвучал сдержанно, почти ласково. — Начинаем. Регламент не ждёт.

Мы расселись по свободным креслам. Я сжал подлокотники. Это был всего лишь второй раз в моей жизни, когда мне довелось видеть командный состав Курганов — и видеть их всех, в одном зале, одновременно.

Шотт поднялся с кресла. Тяжело. Так, будто каждый сантиметр над сиденьем давался ему с трудом.

— Дорогие сервы.

Голос его прозвучал тускло, без привычной командирской стали. Он прошелся глазами по ряду кресел, задержался на каждом лице ровно на секунду — не дольше, чем нужно, чтобы запомнить.

— Вы — старший персонал комплекса. И сегодня я вынужден сообщить вам то, что мы, Хранители, обсуждали последние трое суток без перерыва.

Пауза. Длинная, вязкая, как смола.

— За последний отчётный период Оракул начал выдавать отклонения. Не рядовые сбои, нет. — Шотт качнул головой. — Масштаб ошибок превышает всё, что мы наблюдали за последние десятилетия. Мы не хотим сеять панику. Но мы не имеем права молчать. Именно поэтому вы здесь — не завтра, не через неделю, а прямо сейчас, в этом зале.

Он перевёл дыхание. В тишине отчётливо слышалось гудение вентиляции — низкое, басовитое, похожее на стон больного зверя.

— Каждая часть Курганов важна. Но Оракул — это не часть. Это разум. Если он начинает давать сбои, весь организм обречён. Рано или поздно. Вопрос только в том, сколько нам осталось.

Я услышал, как кто-то выдохнул — коротко, как удар.

— Вы уже замечали странности в отчётах. Необоснованные запуски Регламента. Нецелевой расход ресурсов. Это неприятно, но терпимо. — Шотт помедлил, в его голосе, впервые за всю речь, проскользнула трещина. — Но есть кое-что, что терпеть нельзя.

Он опустил взгляд на столешницу. На секунду мне показалось, что он колеблется. Что Хранитель Регламента, один из пяти, кто держит в руках судьбу комплекса, боится произнести следующее слово.

— Репродуктологи Службы Здоровья и Генетики забили тревогу. — Голос Шотта упал почти до шёпота. — Дело не в отдельных случаях. Дело в кривой. Из поколения в поколение доля детей с отклонениями держалась на дне — то, что заложено природой, не ниже и не выше. А последние когорты пошли вверх. Генетическая нагрузка удваивается. И Оракул всё чаще не может подобрать паре безопасный расклад — здоровых сочетаний в его картотеке остаётся всё меньше.

Зал замер. Я слышал, как стучит моё сердце — гулко, глупо, слишком громко в этой мёртвой тишине. Шестерёнки, что вращают Курганы, заскрежетали в моей голове. Шотт опустился обратно в кресло.

— Мы собрали вас не для того, чтобы напугать. А для того, чтобы вы знали: мы будем искать выход. Вместе. — Он поднял голову. — Но вы должны понимать цену ошибки. Мы все теперь — смертники. Каждый из нас.

Я сжал подлокотники до боли в пальцах.

— Мы знаем, в чём причина.

Шотт медленно окинул глазами притихший зал — в этом взгляде я прочитал то, что он не решался произнести вслух: мы на краю.

— Оракул умирает.

Два слова. Простые. Необратимые. Они повисли в воздухе, и мне показалось, что даже вентиляция на мгновение затихла, втягивая эту правду вместе с кислородом.

— Мы провели полное сканирование аппаратной части. Оракул не ломается — он стареет. Четыреста лет по его проводникам течёт ток, и всё это время он уносит с собой частицу за частицей металла из жил-межсоединений. Где-то они истончились до разрыва, где-то, наоборот, наросли и замкнули соседние линии. Изоляция под затворами, тоньше человеческого волоса в тысячи раз, копила напряжение десятилетиями — и теперь пробивается, звено за звеном. Транзисторы плывут, теряют точность. Никакой единой поломки. Просто медленное осыпание — как известняковая стена под вечной капелью.

Шотт на мгновение прикрыл глаза.

— Но теперь вычислительная мощность падает. Не катастрофически пока. Он ещё считает. Но всё грубее. Всё мельче. Раньше он моделировал родословные на десять колен вперёд, обходя инбредные ловушки. Теперь на это не хватает уцелевшей логики — он считает «на коленке», приблизительно, как инженер, у которого отказала половина приборов. Нас тысяча. Вы скажете — этого хватает. Правило 50/500 знает каждый: пятьдесят особей против близкородственного вырождения, пятьсот — для долгой жизни вида.

Он помолчал. В тишине кто-то сглотнул — громко, судорожно. Я узнал этот звук. Так глотают перед прыжком в неизвестность.

— Но нас не тысяча. Нас никогда не было тысяча. В эти двери четыре века назад вошла горстка биологических семей — остальное дорисовало время. Тела размножились. Кровь — нет. По-настоящему нас — меньше сотни: те немногие линии, чьи гаметы Оракул счёл чистыми. Из них он и складывал каждого из вас, поколение за поколением, считая родство на десять колен вперёд, разменивая нашу нищую кровь с точностью, на какую не способна слепая случайность. Он держал нас на плаву. Не тысячей людей — горстью выверенных пар. И вот эта горсть иссякает. — Голос Шотта дрогнул впервые за всю речь. — Оракул больше не может просчитывать родословные вглубь. А без этого каждая пара — жребий, каждый ребёнок — ставка вслепую. Вырождение не обрушится на нас завтра. Оно копится тихо, из поколения в поколение. Но окно, в котором мы ещё можем выбирать, закрывается. И закрывает его не природа. Его закрываем мы сами — с каждым сбоем машины, которая одна и умела делить нашу кровь.

Он сделал шаг вперёд, к краю гранитного пилона, и положил руки на его холодную поверхность.

— Я понимаю, что многие из вас столкнулись с другими ошибками мейнфрейма. Необоснованные запуски протоколов, нецелевой расход ресурсов, сбои в мэш-сетях — мы знаем. Мы видели ваши отчёты. Но всё это — следствие. А причина — здесь.

Шотт постучал костяшкой пальца по камню.

— Поэтому мы, Хранители Регламента, волевым решением ставим проблему Службы Здоровья и Генетики выше всех остальных. — Он посмотрел каждому в глаза — по очереди, без спешки, без снисхождения. — С вашего позволения, сервы. С вашей помощи. Потому что генетический код — это не просто строка данных. Это всё, что мы есть. И если мы потеряем его — нам нечем будет дышать, нечем жить, не ради чего держать оборону на этих ярусах.

Он замолчал. Тишина стала плотной, как металл. Я смотрел на его руки — крупные, мозолистые, лежащие на камне. Руки человека, который привык ремонтировать, чинить, спасать. Но сейчас перед ним была поломка, которую нельзя починить отверткой.

— Мы не ищем одну серебряную пулю, — голос Шотта окреп, в нём снова зазвучала командирская нотка. — Мы готовы рассматривать любые варианты. Если у проблемы есть несколько решений, и все они верны, — есть смысл использовать их все, а не цепляться за одно.

Он обвёл взглядом зал, словно проверяя, слушают ли его.

— Мы готовы выслушать ваши идеи, друзья-сервы. От себя мы можем предложить…

Шотт замолчал. Сделал глубокий, тягучий вдох, будто зачерпывал воздух со дна колодца.

— Всем вам известна история, случившаяся много десятилетий назад. Офицер замыкания по имени Ньютон отправился на Поверхность — изучать фауну в радиусе десяти километров от Курганов. Его миссия по неизвестным причинам растянулась на пятьдесят три дня. Эта история оставила после себя больше вопросов, чем ответов, и сейчас нас не интересует, как он умудрился выжить там так долго. — Шотт повысил голос, перекрывая нарождающийся шёпот. — Важно другое: он вернулся. И принёс с собой информацию. Объёмную и странную. Настолько странную, что наши предки сочли её бредом обезумевшего человека.

Он сделал небольшую передышку.

— Возможно, они поторопились с выводами.

В зале воцарилась звенящее оцепенение, которая бывает только перед бурей. Хранители меняли правила. То, что долгие годы считалось страшилками для младших ярусов — сказки про камедухов и их сокровища, — теперь вдруг предлагалось рассматривать как шанс.

— Позвольте, серв Шотт! — Голос Киры прорвал это безмолвие, как лезвие ткань. Она поднялась, я видел, как горят её глаза. — Вы предлагаете нам поверить в легенды о камнедухах? В волшебные реликвии, спрятанные в подземельях Эпицентра? Простите, но мы — люди науки. Нам не к лицу уповать на чудеса. Мы должны оперировать фактами. А факты таковы: даже если в Эпицентре что-то уцелело, мы понятия не имеем, в каком состоянии это «что-то» находится. И главное — есть ли у нас хоть малейшая возможность добраться туда живыми? Я уже молчу о полноценной исследовательской экспедиции.

Она говорила резко, жёстко, без тени колебания. Кира всегда славилась своим бескомпромиссным характером. Даже перед лицом Хранителей она не сгибалась, не пряталась за дежурными фразами. Она высказывала вслух то, что мы, простые служащие, вечно зажимали в груди — из страха, из веры в Регламент, из привычки не поднимать головы.

Шотт слегка кивнул. Удивительно, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Вы правы, Кира. Абсолютно правы. Ставить на карту судьбу Курганов ради легенд — безумство. Я это понимаю. Но перед смертью Ньютон оставил бумажную карту. Метка там одна — координаты тайника, где находится некий «архив». Примерно в тридцати километрах к западу от входа в комплекс. Да, его собственные исследовательские записи содержат бесценный источник знаний. О природе, о флоре, о фауне Поверхности… Вы можете ознакомиться с ними, если захотите. Там нет ничего таинственного. Однако, друзья-сервы… Факт есть факт. Ньютон выживал на Поверхности долгие недели один, без связи, без поддержки, без надежды, что кто-то придёт ему на помощь.

Он поднял руку, успокаивая нарастающий гул.

— С одной стороны, мы разделяем ваш скепсис. У нас нет причин доверять человеку, которого официально признали душевнобольным. С другой… если эти материалы действительно существуют, они — бесценный источник информации. Стратегического значения.

Он тяжело опустился в кресло, будто слова вынули из него последние силы. Пластик жалобно скрипнул под его весом.

— Мифы о Зеркале Судеб, предсказывающем будущее, о камнедухах… — Шотт посмотрел куда-то в пустоту. — Они могут оказаться просто мифами. Глупыми страшилками, которыми пугают детей… Или чем-то большим…

— Как бы то ни было, наша цель — продлить жизнь Оракула, — перехватил слово Френц.

Он говорил с ленцой, почти неохотно, но каждое слово падало в застывший воздух, как камень в стоячую воду. Его лицо — морщинистое, сухое, без единой тени эмоции — напоминало маску, вырезанную из старого камня. Только глаза выдавали живое: голубые, острые, они резали зал насквозь.

— Вы ведь не думаете, что мы рискнём жизнями наших людей ради проверки сказок о камнедухах и Урмовых Патриархах? — Он позволил себе короткую, холодную усмешку. — Нет, друзья-сервы. Всё куда прозаичнее. Отцы-Основатели дали нам топливо на века и научили реактор кормить самого себя. Но кремниевых плат в консервации нет. Их нельзя вырастить, как плутоний из урана, нельзя переложить, как сборку. Их можно только найти — уцелевшими, в мёртвой технике по ту сторону стен. Было ли это просчётом Основателей или они полагались на иной протокол — уже неважно.

Вкрадчивый голос Френца обволок зал, как туман:

— Важно другое: как уже сказал Шотт, верны все возможные варианты. А значит, выбор прост. Мы обязаны использовать все. Без остатка. Ньютон оставил после себя не только сказки, но и десятки часов записей допросов и медицинских обследований. Теперь мы готовы дать вам доступ к этим архивам. Нам нечего скрывать. Мифы остались в памяти жителей Курганов. Но в архивах остались и рассказы об уцелевших довоенных хранилищах, наполненных законсервированной техникой.

Нельзя было не заметить, как ловко Френц разряжает обстановку. Его бархатистый, почти гипнотический голос мог бы успокоить разъярённого шлакового вепря в брачный сезон. Но сейчас этот голос заставлял меня внутренне сжиматься.

— Согласитесь, друзья сервы, это уже внушает доверие, — продолжил Френц. — И, возможно, это наш единственный шанс. Мы не знаем, что скрывает тот самый «архив». Ньютон был сломлен, тяжёлое посттравматическое расстройство выжгло в нём почти всё человеческое. Но он оставил нам точку опоры. И теперь мы обязаны за неё ухватиться.

— Простите, что прерываю, серв Френц, — раздался голос откуда-то справа. Тесла. Мой прямой руководитель, высокий, вечно взъерошенный, с пальцами, испачканными графитовой пылью. — Но разве мы не можем обратиться за помощью к другим комплексам? Нам известно о сорока семи функционирующих объектах. Может, кто-то из них откликнется?

Френц неторопливо перевёл взгляд на Теслу. В этом взгляде было всё: и усталость, и разочарование, и снисходительность старого учителя, который уже сто раз слышал этот вопрос.

— О да, серв Тесла. Это было первое, что мы сделали. Мы разослали сообщения всем. Описали проблему честно, без утайки. И получили ответы. Все до единого. Вежливые, дипломатичные, но категоричные отказы.

Он скрестил руки на груди.

— Я понимаю их. Поставьте себя на их место. Что для вас важнее — ваши люди, которых вы видите каждый день, или чужая беда за сотни километров? Стратегические запасы не подлежат обмену. Это аксиома. Их нельзя продать, подарить, одолжить. Особенно когда запас — это единственное, что отделяет ваш комплекс от смерти.

— Мы понимаем все риски, — вступил Крафт.

Он сидел в центре, прямой, статный, как изваяние. Седая борода струилась по серому комбинезону, огромные карие глаза смотрели на нас с той спокойной мудростью, которая приходит только после долгих лет потерь и побед.

— Поэтому мы собрали всех вас. — Он обвёл рукой полукруг кресел. — Лучших. Тех, кто прошёл через огонь, воду и медные трубы Курганов. Ваши умения, ваши знания, ваш опыт — это не просто строки в личном деле. Это наш последний козырь.

Крафт остановился, прочистил горло. Я заметил, как дрогнула его рука, когда он поднёс её к лицу. Старость. Она не щадит даже Хранителей.

— Нам нужны девять добровольцев, — продолжил он. — Минимум двое из них должны быть офицерами замыкания. В ближайшее время мы разошлём уведомления на персональные терминалы всех жителей комплекса в возрасте от восемнадцати до сорока пяти лет. Формулировка будет краткой и максимально сухой, поэтому линейные и младшие специалисты, естественно, пойдут за разъяснениями к вам, уважаемые сервы. Будьте добры, объясните им всё. Честно. Без купюр. Без попыток смягчить правду. Мы начнём миссию тогда и только тогда, когда будет полностью укомплектован отряд добровольцев.

Крафт плавно поднялся.

— Мы загнаны в угол. Каждый из нас. Но даже в такой ситуации мы не станем назначать участников миссии приказом. — Его глаза встретились с моими. На секунду, не дольше. — Это решение должны быть принято самостоятельно с полным осознанием всех рисков.

Он опустился обратно на своё место. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри разрастается тревога. Не от страха. От осознания: мы действительно на краю. И за этим краем — только выбор. Идти или не идти. Жить или ждать, пока жизнь угаснет сама.

До этого момента Хранитель Грау не проронил ни слова. Он сидел неподвижно, и я успел забыть о его присутствии — настолько он умел растворяться в воздухе, становиться частью каменного интерьера. Но теперь он поднялся.

Грау был худ. Лет пятидесяти, но без единого признака возраста на лице — ни морщин, ни седины, ни растительности. Ни бровей, ни ресниц, ни волос. Только гладкая, матовая кожа, натянутая на череп, и тонкий, ровный, как лезвие, нос. Он напоминал мне статую, которую неправильно долепили — забыли добавить человеческих черт. Голос его, когда он заговорил, оказался неожиданно мягким, почти шёпотным, но при этом странно отчётливым — каждое слово врезалось в тишину, как гравировка в камень.

— На этом Экстренный Регламент Высшего Ценза предлагаем считать выполненным.

Грау смотрел сквозь нас, куда-то дальше, через тяжелые фибробетонные стены, через слои земли, в небытие, которое ждёт всех в конце.

— Возвращайтесь на места несения службы.

Его голос сорвался? Или мне показалось? Я не был уверен. Грау оставался непроницаемым.

Зал медленно оживал. Где-то слева заскрипело кресло — кто-то поднимался. Справа раздался приглушённый кашель. Шаги и шёпот, тут же стихнувший, придавленный тяжестью услышанного. Я неспеша поднялся. Комбинезон противно прилип к спине — я даже не заметил, как вспотел. Сделал шаг к выходу, и ноги показались мне чужими, ватными, будто я долго спал и никак не мог проснуться. Служба не ждет.

***

Меня уже ждали на втором ярусе, в Службе Программной Педагогики. Сегодня был важный день — я должен был забрать троих учеников на стажировку. Дети, с десяти лет, теперь будут совмещать учёбу с работой: несколько часов службы в день, остальное — занятия. Через пару лет из такого подмастерья вырастает полноценный линейный инженер.

Лифт остановился, двери разъехались, открывая широкий бетонный коридор с высокими потолками. Я пошёл прямо, к развилке в конце. Налево — вход в центральный зал. Я знал здесь каждую дверь, каждую комнату — годы, проведённые в этих стенах, въелись в память. В одной из аудиторий меня ждала серв Монтессори. От неё я получу троих новобранцев. Сегодня — их первый день стажировки.

Я нашел нужную дверь, постучал и вошел. В просторной аудитории сидели ученики, трудно было посчитать сколько их. Все на одно лицо – короткостриженые, худые, они сидели на стульях, окружив своего ментора – женщину пятидесяти лет, с широким, строгим лицом и седыми волосами. Это была Монтессори. Она стояла в центре полукруга, а позади нее на огромном экране, встроенном в нишу на матовой стене, была запутанная схема – множество жилок, строго переплетавшихся между собой, пронзая этажи и стены нашего комплекса. Я сразу ее узнал.