- -
- 100%
- +
Ашер
Дым сигар висел в воздухе густым, сладковатым саваном, пропитанным запахом дорогого коньяка, пота и мужских амбиций. «Клуб Феникса» — место, где тишина была громче крика, а шелест банкнот значительнее пушечного залпа. Здесь отдыхали, заключали сделки и теряли состояния.
Я, Ашер Джеймс Астор, герцог, находился здесь против своей воли. Вернее, по воле друзей, которые уговорили меня «развеяться». Игра не была моей страстью; моя охота велась за другими зверями — на воле, с ружьем в руках, или в кабинетах министров, где ставками были земли и судьбы губерний. Но карты… Карты были скучным подсчетом вероятностей.
Мы сидели за столом у стены, наблюдая за игрой в баккара. Мой приятель, граф Селин, что-то оживленно рассказывал о новой скаковой лошади, но я лишь кивал, поглядывая на часы. Еще полчаса, и я мог бы вежливо удалиться под предлогом утреннего совета.
Именно в этот момент в зале, у центрального стола для покера, поднялся шум. Не обычный гул проигрыша, а что-то грязное, отчаянное. Голос, хриплый и надтреснутый, выл:
— Дайте же мне отыграться! Это последнее, клянусь! Я… я найду деньги!
Я повернул голову. К стене прижимали жалкую фигуру в когда-то дорогом, а теперь потертом и неопрятном фраке. Это был барон Майкл Фолк . Тень человека. Я знал о нем. Когда-то блестящий офицер, он потерял жену, а с ней — и рассудок. Поговаривали, он пропил и проиграл все, что у него было, включая фамильное имение, оставив себе лишь небольшой загородный дом. И вот он докатился до попытки играть в долг.
Охрана, два верзилы с бесстрастными лицами, уже взяли его под локти, чтобы выдворить на улицу, а возможно, и вразумить кулаками в темном переулке. В его глазах, диких и мутных, я увидел не просто отчаяние игрока. Я увидел ту самую бездну, в которую сорвался мой собственный отец перед смертью, пусть и по другой причине. Небольшая трещина в ледяной броне моего равнодушия дала слабину.
— Стоп.
Мое слово, тихое, но произнесенное тем тоном, который не терпит возражений, заставило охрану замереть. Все за столом замолчали. Даже граф Селин притих.
Я медленно поднялся и подошел к сцене. Фолк, увидев меня, замер. В его взгляде мелькнула искра надежды, жалкой и неприятной.
— Ваша Светлость… — прохрипел он.
— Барон Фолк, — холодно отрезал я. — Вы хотите отыграться?
— Да! О, да, Герцог! Дайте мне шанс! Я всё верну!
От него пахло дешевым портвейном и несбыточными мечтами. Мне стало отвратительно, но и… жаль. Жаль того человека, каким он мог бы быть. Жаль его дочь. Да, я знал, что у него есть дочь. Года три назад, на балу в честь коронации, я видел его с женой и девочкой-подростком, похожей на ангела с картины. Поговаривали, девушка росла красавицей и после смерти матери стала спасением и одновременно заложницей своего отца.
— Хорошо, — сказал я, и в зале повисла напряженная тишина. — Я дам вам этот шанс. Один. Садитесь.
Я кивком распорядился отпустить его и занял место напротив. Друзья столпились за моей спиной, шепчась от любопытства. Фолк, дрожащими руками, сглатывая, опустился на стул.
— Правила просты, — мои пальцы легли на колоду, которую подал крупье. — Одна игра. Вы ставите то, что у вас осталось. Я ставлю сумму, которая покроет ваши долги этому заведению и даст вам возможность начать сначала. Десять тысяч.
В зале послышался сдержанный свист. Для Фолка это была сумма невообразимая, спасительная.
Лицо барона осветилось лихорадочной радостью. — Да! Я согласен!
— Что вы ставите? — спросил я, методично тасуя карты. Звук был мягким, роковым.
Фолк полез во внутренний карман, вытащил пустой бумажник, потом пошарил по другим карманам. На его лице отразился ужас. Он был гол как сокол. Он огляделся, будто ища спасения в прокуренном воздухе, и его взгляд, дикий и умоляющий, упал на меня.
— Я… у меня… — он задыхался. — У меня есть дочь. Элизабет . Ей девятнадцать Она… она красавица, образованна, добра… Я ставлю свою дочь!
Я замер. В пальцах, сжимавших карты, на мгновение пропала вся сила. Я слышал о подлости, но чтобы отец… Я посмотрел на него, и в ту секунду вся жалость испарилась, оставив лишь леденящее презрение. Друзья за моей спиной ахнули, а затем раздались сдержанные, похабные смешки. Граф Селин фыркнул:
— Ашер, да ты оказывается, не только на лис охотишься! Новая дичь?
Я проигнорировал его. Мои глаза, холодные, как зимнее озеро, впились в Фолка.
— Вы понимаете вес своего слова, барон? Вы ставите честь и свободу собственного ребенка?
— Она моя дочь! Я имею право! — выкрикнул он, уже почти не осознавая, что говорит. Азарт и отчаяние полностью съели его разум.
— Очень хорошо, — голос мой был тихим и ровным, без единой эмоции. — Принимается.
Мы сыграли. Это была не игра, а казнь. Он не думал, судорожно хватал карты, делал нелепые ставки в рамках нашего страшного пари. Я же просто считал, холодно и точно. И через пятнадцать минут все было кончено. Его карты легли на сукно ничтожной мусорной стопкой против моего терпкого флеша.
Фолк побледнел как смерть. Он смотрел на карты, не веря, потом на меня.
— Нет… Нет, Ваша Светлость, дайте реванш! Я… я найду что еще! Я…
— Вам нечего больше ставить, — отрезал я, вставая. — Игра окончена. Ваша дочь отныне принадлежит мне. Ее судьба, ее будущее — в моих руках. Вы больше не имеете над ней никакой власти.
Я сделал знак управляющему, и тот молча подошел к Фолку . Барон расплакался, жалкие, пьяные слезы стекали по его осунувшимся щекам. Это зрелище вызывало тошноту.
— Завтра к полудню, — сказал я, уже надевая перчатки и не глядя на него. — Вы приведете Элизабет в мое поместье. Объясните это как сочтете нужным. Если ее там не будет, вас найдут и привезут ко мне. И вам не поздоровится. Если же она появится у моего порога… ваши долги «Фениксу» будут считаться погашенными. Это мое последнее условие.
Не дожидаясь ответа, я повернулся и направился к выходу. Друзья, хихикая и толкаясь, пошли за мной.
— Ну, герцог, поздравляю с выигрышем! — хлопал меня по плечу Селин. — Говорят, барышня и впрямь писаная красавица. Что будешь с ней делать? В горничные? Или в… — Он многозначительно подмигнул.
Я остановился и медленно повернулся к нему. Мой взгляд должен был выражать все, что я думал о его шутке, потому что улыбка с его лица мгновенно сошла.
— Я еще не решил, — сухо ответил я. — Но это мое приобретение. И мои правила.
Выйдя на холодный ночной воздух, я глубоко вдохнул, стараясь очистить легкие от клубного смрада. В голове стучало. Я, Ашер Астор, выиграл в карты живую девушку. Дочь опустившегося дворянина. Что за дьявол меня дернул? Жалость? Или холодное любопытство? Или, быть может, в глубине души я увидел в этом абсурдном пари способ вырвать невинное создание из лап этого монстра, пусть и ценой ее свободы?
Я сел в экипаж, отдавая приказ домой. Завтра она приедет. Элизабет Фолк. Девочка, которую продал ее собственный отец. Что я увижу в ее глазах? Ужас? Ненависть? Покорность?
Ледяная стена, всегда защищавшая мое сердце, дала еще одну тонкую трещину. Но я не позволю ей рухнуть. Она — мой выигрыш. Моя собственность. И я буду обращаться с ней соответственно.
Машина тронулась, увозя меня прочь от греха и отчаяния «Клуба Феникса», но не от их последствий. Последствия, в образе девятнадцатилетний девушки с печальной судьбой, должны были явиться ко мне завтра. И я должен был быть готов.
Глава 2
Элизабет
Запах старого дерева, воска и легкой сырости был единственным дорогим ароматом, что остался в нашем доме. Я провела пальцами по клавишам пианино — не того, рояля «Беккер» своей матери, а старенького, слегка расстроенного инструмента, взятого в долг у соседского священника для уроков. Я ударила по клавишам, и тихий, чуть дребезжащий звук «Лунной сонаты» поплыл по пустым, холодным комнатам. Музыка была моим щитом. Пока пальцы бежали по знакомым нотам, не существовало ни долгов, ни потерь, ни страха. Была только мелодия и тень матери за спиной, направляющая каждое движение.
Урок с дочерью местного торговца окончился час назад. Небольшая монетка, заработанная за него, лежала в фарфоровой шкатулке — бывшей материной, теперь служившей копилкой. На земельный налог нужно было еще две таких. Я сгребла со стола ноты и пошла на кухню готовить ужин. Отец ушел утром, сказав, что пытается уладить «деликатные вопросы». Но я знала, что это значит. Очередная попытка выпросить отсрочку у кредиторов или продать последнюю безделушку.
Сумерки сгущались, когда хлопнула калитка. Шаги в прихожей были неверными, тяжелыми, но не от пьянства — от непереносимой тяжести.
— Папа?
Отец стоял на пороге кухни, не снимая поношенного плаща. Он выглядел так, будто его выпотрошили. Глаза, когда-то ясные и смелые, теперь были двумя бездонными колодцами стыда. Он посмотрел на меня, и губы его задрожали.
— Лиззи…
— Что случилось? — я поставила тарелку, сердце сжалось холодным предчувствием. — Опять неудача?
Он покачал головой, медленно сполз по косяку двери на стул и уткнул лицо в ладони. Плечи затряслись.
— Лиззи, прости меня. Ради всего святого, прости.
— Простить за что? Папа, ты меня пугаешь. Говори.
Он заговорил. Слова лились тихо, бессвязно, полные самооправданий, которые тут же разбивались о камень собственного признания. «Клуб Феникса»... долг... отчаяние... попытка отыграться... Герцог Астор... Он не смотрел на меня, уставившись в потрескавшиеся половицы.
— ...и тогда он сказал: «Что вы ставите?»... А у меня… у меня ничего не было. Ничего, кроме… кроме…
Он поднял взгляд, полный такой животной мольбы и такого отвратительного страха, что я отшатнулась.
— ...кроме тебя.
Время остановилось. Тиканье часов на каминной полке превратилось в гулкие удары барабана. Звук «тебя» повис в воздухе, отвратительный, невозможный, чужой.
— Что? — мой собственный голос показался тонким, детским.
— Я поставил тебя. Твою свободу. Твою… судьбу. Я был безумен, Лиззи, клянусь! Он давал шанс! Шанс все вернуть! — Он пополз ко мне на коленях, схватил за подол платья. — Прости, прости меня, дочка! Я твой отец, я имел право… я…
Слово «право» ударило как пощечина. Вся моя жизнь — смерть матери, распродажа вещей, ночные кошмары отца, мои титанические усилия удержать нас на плаву — все это сжалось в один крохотный, горький комок, который теперь отец назвал своим «правом» и поставил на карту.
Холод разлился по венам, сменив первый шок. Я медленно, очень медленно высвободила ткань из его пальцев.
— Ты… проиграл?
Он кивнул, рыдая беззвучно, его тело билось в конвульсиях унижения.
— Герцогу Ашеру Астору. Он сказал… завтра к полудню… привести тебя в его поместье. Иначе… иначе меня…
Он не договорил. Мне было все равно, что «иначе». Картина сложилась с ужасающей четкостью. Холодные глаза герцога, которые я запомнила с того давнего бала. Он смотрел на меня тогда не как на девушку, а как на ошибку в уравнении, как на досадную помеху. В его взгляде была какая-то личная неприязнь, которую я не могла объяснить. Он пугал меня. И теперь я принадлежала ему. По бумаге, по слову, по этому чудовищному карточному долгу.
— Встань, папа, — мой голос звучал призрачно ровно. — Позорно.
Я вышла из кухни. Шаги отдавались эхом в пустом доме. Поднявшись в свою комнату, я заперла дверь на ключ и прислонилась к ней спиной. Только тогда дрожь накрыла с головой. Я скользнула на пол, обхватив колени руками. Страх был острым и физическим — сковывал дыхание, леденил пальцы. Что он сделает? Сделает меня служанкой? Или… Мысль была настолько чужеродной и постыдной, что я с силой тряхнула головой, словно отгоняя осу.
Перед глазами стояло лицо отца на полу. Жалкое, разбитое. И все же сквозь страх к нему пробивалась знакомая, израненная жалость. Он был сломанным человеком, и я была последней соломинкой, за которую он ухватился. Это не оправдывало его. Но объясняло. И я все еще любила его. Любила того отца, каким он был при маме. Любила память о нем.
Утром я спустилась, одетая в самое лучшее из своего скромного гардероба — темно-синее шерстяное платье, уже слегка поношенное на локтях. Отец сидел за столом, осунувшийся за ночь на десять лет. Он не спал.
— Лиззи…
— У нас есть загородный дом, — сказала я четко, без предисловий. — Мамин дом. Мы продадим его. Деньги… мы отдадим герцогу. Это должно покрыть долг. Мы попросим его аннулировать это… пари.
Отец смотрел на меня с тупым недоумением, а затем на его лице расцвел ужас.
— Нет! Лиззи, нельзя! Это последнее, что осталось от Анны! Твоя мать…
— Мама предпочла бы видеть нас свободными, а не цепляющимися за камни! — в голосе впервые прозвучала сталь. — Или ты предпочитаешь, чтобы твою дочь увели из этого дома как выигрыш в карты?!
— Ты не понимаешь! — он ударил кулаком по столу. — Это Ашер Астор! Ты думаешь, он удовлетворится деньгами? Он принял ставку! Он выиграл! Идти к нему и торговаться… это оскорбит его. Он уничтожит нас. Меня он… он прикончит как щенка.
В его глазах был животный, неконтролируемый страх перед герцогом, который пересилил даже стыд. Я смотрела на него и понимала: отец сломлен окончательно. Он не защитник. Он — причина беды, и теперь он в панике.
В груди что-то твердело, кристаллизовалось — не бесстрашие, а отчаянная решимость.
— Хорошо. Тогда я пойду сама.
— Что?! — отец вскочил. — Ни в коем случае! Я запрещаю!
— Ты лишился права что-либо мне запрещать, — холодно сказала я. Его лицо исказилось от новой боли. После я смягчила тон: — Папа, если слухи пойдут… тебе не пережить этого. И мне тоже. Я пойду. Поговорю с ним. Он аристократ. Может быть, в нем есть хоть капля благородства. Я предложу ему выкуп. Дом. И… и мои услуги. Я могу учить музыке его сестер, если они есть. Или вести хозяйство. Я буду работать, чтобы выплатить долг. Честно.
Я почти убедила себя. Почти.
— Лиззи, он опасен. Холодный, циничный…
— Хуже, чем быть проданной собственным отцом? — спросила тихо.
Этот вопрос повис в воздухе, не требуя ответа. Отец снова опустил голову, побежденный.
Час спустя я стояла у калитки, закутанная в поношенный, но теплый плащ. В маленькой сумочке лежали ключи от дома и старая, выцветшая миниатюра с портретом матери — самый дорогой залог, который могла мысленно предложить. Сердце бешено колотилось, а во рту пересохло. Я боялась. Боялась этого огромного, чужого поместья. Боялась его холодных глаз. Боялась неизвестности.
Но больше всего боялась стать жертвой. Пассивной пешкой в игре мужчин. Нет. Я шла не как выигрыш. Я шла как парламентер. С последним клочком своего достоинства и с безнадежной, хрупкой надеждой на справедливость.
Я посмотрела на маленький, обветшалый дом, где пахло памятью о матери, и на отца, который стоял в дверях, съежившийся, беспомощный.
— Я вернусь, — сказала я, не зная, правда ли это.
И, не оглядываясь, пошла по дороге, ведущей в имение герцога Астора. Навстречу своей новой судьбе, чтобы попытаться выторговать у нее хоть крупицу свободы.
Глава 3
Часть первая.
Дорога к поместью герцога Астора шла через светлую рощу, где солнечные лучи играли в листве, а воздух был наполнен запахом хвои и свежести. Когда же из-за деревьев показались кованые ворота и открылся вид на сам дом, Элизабет на мгновение забыла о страхе. Она замерла, пораженная.
Это было не мрачное каменное укрепление, а нечто изящное и светлое, словно дворец из старой сказки. Основное здание из светлого песчаника с высокими стрельчатыми окнами казалось легким и воздушным. Его окружали ухоженные зеленые лужайки, а перед парадным входом бил в небо фонтан с фигурой дельфина, в лучах солнца переливавшийся миллионами брызг. Но больше всего ее потрясла аллея, ведущая к дому. Она была усажена розами всех мыслимых оттенков — от белоснежных до темно-бордовых, почти черных. Между ними цвели лаванда, пионы и незнакомые ей голубые цветы, создавая буйную, дышащую гармонию красок и ароматов. Это был взрыв жизни, красоты и нежности, совершенно немыслимый для того холодного, циничного человека, образ которого жил в ее памяти. Какой странный контраст, — подумала она, и впервые за сегодня в душе шевельнулось не только отчаяние, но и любопытство.
Этот контраст лишь усилился внутри. Кабинет герцога был просторным, светлым, с высокими потолками, откуда лился мягкий свет из больших окон. Здесь пахло не сыростью и табаком, а старыми книгами, воском для полировки дерева и легкой, свежей нотой лимона. На стенах висели не портреты суровых предков, а несколько тонко выполненных пейзажей. И все же, несмотря на эту светлую красоту, в воздухе висело то же ощущение незыблемой, холодной власти. Сам он стоял у одного из окон, наблюдая за садом, когда ее ввели. Он медленно обернулся.
Взгляд. Он скользнул по ней, неторопливо, оценивающе, с головы до пят. Элизабет снова почувствовала себя товаром на осмотре. Его глаза, цвета зимнего неба, задержались на ее лице, на губах, опустились к открытой шее и ключицам, обрисованным скромным вырезом платья. Он глубоко, почти неслышно выдохнул. Ни слова. Но в этом молчании было больше унижения, чем в любой грубой речи.
— Ваша Светлость, — начала она, заставляя свой голос звучать твердо, хотя колени подкашивались. — Я пришла, чтобы поговорить о… об условиях нашего… соглашения.
Он не предложил ей сесть. Просто скрестил руки на груди, всем видом показывая, что слушает из вежливости.
— Говорите.
— Мой отец совершил непростительное. Но это был акт отчаяния, а не злой воли. Я предлагаю вам альтернативу. У нас есть загородный дом. Имение моей матери. Мы готовы его продать, и все вырученные средства…
— Мне не интересен ваш дом, мисс Фолк, — перебил он, и голос его был ровным, как лед на озере. — И деньги — тоже.
— Но… это все, что у нас есть! — в голосе Элизабет прозвучала отчаянная нота. — Я могу работать. Я даю уроки музыки. Я образованна. Я могла бы отработать долг моего отца службой в вашем доме. Честной службой.
Он слегка склонил голову набок, и в его взгляде промелькнуло что-то, что заставило ее внутренне сжаться. Тот же холодный, изучающий интерес, что и на балу три года назад. Будто она была не человек, а сложная, но не особо нужная головоломка.
— Вы заблуждаетесь, — сказал он. — Это не был коммерческий заем. Это был пари. Вы — не денежный долг. Вы — выигрыш. И я не собираюсь менять выигрыш на какие-то жалкие монеты или услуги горничной.
От его слов в груди у нее что-то оборвалось. Последняя надежда рассыпалась в прах.
— Вы не можете просто… владеть человеком! — вырвалось у нее, и она тут же испугалась собственной дерзости.
Но он не рассердился. Лицо его осталось невозмутимым.
— Могу. По законам этого мира и по слову, которое дал ваш отец. Вы останетесь здесь. В моем поместье.
Элизабет почувствовала, как по спине пробежал холод. Она не ожидала этого. Она готовилась к унижению, к тяжелым переговорам, но не к тому, что ее просто изымут из ее жизни.
— Здесь? Жить? Но мой отец…
— Ваш отец остается там, где он есть. Его долги «Фениксу» погашены. Это — единственное, что его касается.
Он сделал шаг к столу и нажал на скрытую кнопку звонка.
— Для вас приготовлена комната. Вы будете жить в ней.
В дверь вошел пожилой, безупречно одетый дворецкий.
— Ваша Светлость?
— Мистер Гловер, проводите мисс Фолк в ее апартаменты в восточном крыле. Позаботьтесь обо всем необходимом.
Элизабет стояла, не в силах пошевелиться. Слезы подступили к горлу, жгли глаза, но она не позволила им пролиться. Она сжала пальцы в кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль помогла сдержать дрожь. Она подняла на него взгляд — не умоляющий, а полный непролитой боли и гордого вопроса. Зачем?
Он встретил этот взгляд. И в его холодных глазах что-то едва заметно дрогнуло.
Часть вторая.
Она стояла напротив его стола, бледная как полотно на фоне яркого пейзажа за окном, только два ярких пятна румянца на щеках выдавали бурю внутри. И эти глаза. Большие, голубые, как незабудки в его саду после дождя. В них стояли слезы, но они не катились. Она сдерживала их с таким отчаянным усилием, что это было почти физически ощутимо. И странное дело — в этот момент он осознал, что ему нравится это выражение на ее лице. Эта смесь гордости, боли и непокорности, прорывающаяся сквозь ее мягкую, добрую натуру. Ему стало любопытно. Какое еще выражение может быть у этих поразительных глаз? Страх? Гнев? А может быть… радость? Он тут же отогнал последнюю мысль как абсурдную.
Мысль ударила его, как обухом по голове. Он уже видел это лицо. Три года назад, на том злополучном балу. Она была тогда почти ребенком, сияющим в белом среди этой же искусственной мишуры. И тогда, среди всеобщего веселья, он, только что надевший на себя груз титула и ледяной маски, смотрел на нее. И почувствовал острое, щемящее желание обладать чем-то столь же светлым и чистым, как этот сад, который он разбил вопреки всем ожиданиям, назло своей собственной репутации. Обладать или… осквернить? Он тогда не понял. Счел за минутную слабость, странный сон, и запер его в самом дальнем чулане памяти.
И вот она стоит перед ним. Не сияющая девушка с бала, а потускневшая, напуганная, в поношенном платье. Но те же глаза. То же море. И через все эти годы к нему вернулось то самое чувство. Точно такое же. Острое, незнакомое, навязчивое желание. Обладать. Удержать. Контролировать тот единственный луч света, который когда-то случайно проник сквозь его броню.
Ему не было ее жаль. Он понял это, наблюдая за ее сдерживаемыми слезами. Жалость испарилась в «Фениксе». Теперь осталось только это… раздражающее любопытство.
Что делать с этим выигрышем? Он не планировал так далеко. Горничной в этом доме, который был его единственной, тщательно скрываемой слабостью? Нет, это было немыслимо. Отпустить? После того, как он публично принял ставку? Это было бы признанием слабости, а Ашер Астор не признавал слабостей.
Она ушла за дворецким, не сказав больше ни слова. В кабинете остался ее аромат. Не духи — их у нее, очевидно, не было. А запах весеннего ветра, чистого белья и легкой грусти. Мыла и теплой кожи.
Он тяжело опустился в кресло и откинулся на спинку, повернувшись лицом к окну. Его взгляд упал на розовую аллею, которую он приказал разбить пять лет назад, к всеобщему недоумению. Он смотрел на цветы, но видел не их. Он видел те голубые глаза, встретившие его взгляд тогда, на балу. Как так вышло, что именно она, этот призрак из прошлого, оказалась его выигрышем? Случайность? Или насмешка судьбы, которая всегда помнила о его единственной, глупой слабости к хрупкой красоте?
Девушка в ее возрасте… Самый подходящий возраст для помолвки. Но с ее-то положением… Почему я вообще об этом думаю? — с досадой отрезал он себе. Какое ему дело? Она — его собственность. Точка.
Но воспоминание о ее глазах, полных непролитых слез, снова всплыло перед ним. Его тело неожиданно отозвалось напряжением. По жилам разлилось теплое, смутное волнение. Ему понравилась ее ярость? Или сам факт, что теперь эта хрупкая, светлая девушка, похожая на самый нежный цветок в его саду, находится здесь, в его власти? Он не мог понять. Но что-то в этом было. Что-то, что заставляло кровь бежать быстрее и одновременно безумно раздражало, потому что не поддавалось холодному расчету.
Он резко встал и подошел вплотную к окну, глядя, как последние лучи солнца золотят лепестки роз. Проблема. У него появилась живая, дышащая, голубоглазая проблема в самом сердце его единственного сокровенного места. И он еще не решил, как ею распорядиться. Но одно он знал точно: отпускать ее он не будет. Не сейчас. Ему нужно было понять, что это за чувство. И почему ее глаза, полные немой боли, на фоне его прекрасного, безмолвного сада вызывали в нем такую бурю.
А в восточном крыле, в роскошной, светлой комнате с видом на тот самый сад, Элизабет Фолк, наконец, позволила себе тихо плакать в подушку, в то время как мир, который она знала, окончательно рухнул. За окном цвели розы, и их сладкий, дурманящий аромат смешивался с соленым вкусом ее слез. Игра только начиналась.
Глава 4
Элизабет
Комната, в которую меня привели, была красивой ловушкой.
Она дышала безмолвной, безупречной роскошью. Все сверкало чистотой: зеркала в золоченых рамах, полированная древесина туалетного столика, хрустальные дверцы шкафов. Кровать, огромная и пухлая под балдахином из легкой ткани, казалась облаком. Это было в тысячу раз прекраснее нашего старого дома, но в нем не было ни капли тепла. Оно было стерильным, как картинка в журнале. И совершенно чужим.