- -
- 100%
- +
Я не плакала долго. Слезы высохли, оставив после себя пустоту и ледяное онемение. Я просто сидела на краю этой чужой кровати, глядя, как за окном гаснет последний свет, и думала, как же все это абсурдно.
Утром меня разбудила тихая горничная с завтраком на серебряном подносе. Я почти ничего не съела. Ком в горле не давал. После завтрака та же горничная молча проводила меня в кабинет герцога. Он уже был там, просматривая бумаги. Выглядел так, будто провел здесь всю ночь — безупречный, холодный и абсолютно недосягаемый.
— Ваша Светлость, — начала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я хочу поехать домой. Если уж я должна… оставаться здесь, мне нужно собрать свои вещи. Книги, ноты… личные безделушки.
Он даже не поднял на меня взгляд, продолжая что-то подписывать.
— В этом нет необходимости.
— Но это мои вещи! — воскликнула я, и холод внутри на мгновение отступил перед вспышкой возмущения. — Мои платья, пусть и старые…
— Вы получите все необходимое здесь, — он наконец отложил перо и посмотрел на меня. Взгляд был пустым, как поверхность озера в безветренный день. — Новое платье уже шьют. Остальное будет доставлено сегодня.
— Я не понимаю, — прошептала я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Что мне здесь делать? Я не служанка, не компаньонка… Что я такое?
— Вы — мой гость, — сказал он, и в его тоне не было ни капли гостеприимства. — Ваша задача — жить. Завтракать, обедать, ужинать. Гулять в саду. Носить платья, которые я сочту нужным вам предоставить.
— Зачем?! — вырвалось у меня. Страх вернулся, острый и липкий. — Зачем вам все это? Чтобы унижать меня? Чтобы показать свою власть? Сколько? Сколько времени я должна здесь провести? Когда я смогу вернуться?
Он встал из-за стола и медленно подошел ко мне. Я невольно отступила на шаг. Он остановился, и в его взгляде промелькнуло что-то неуловимое — не гнев, а скорее… любопытство. Как будто он наблюдал за редкой, пугливой птицей.
— На эти вопросы у меня пока нет ответов, мисс Фолк. Примите это как данность.
— Данность? — я заставила себя не опустить глаза. — Вы забрали у меня все. Дом. Свободу. Даже мои старые платья. И теперь говорите о «данности»? У вас нет ни капли совести?
Его губы чуть тронула тень чего-то, что можно было принять за усмешку.
— Совесть — роскошь, которую не все могут себе позволить. А у вас ее, как я вижу, в избытке. Не тратьте ее понапрасну. Адаптируйтесь.
На этом разговор был окончен. Он кивком дал понять, что я могу идти. Я вышла, чувствуя себя не человеком, а каким-то призраком, который не может найти себе места в этом прекрасном, бездушном доме.
Первая ночь прошла в оцепенении. Вторая же превратилась в сюрреалистичный кошмар.
Поздним вечером, когда я уже готовилась к беспокойному сну в предоставленной мне тонкой ночной рубашке, в дверь постучали. Вошел мистер Гловер, дворецкий, а за ним — целая процессия слуг с коробками и сундуками. Их внесли и молча начали распаковывать прямо у меня на глазах.
Это было безумие.
Из коробок извлекали шелка, бархат, кружева. Платья вечерние, цвета ночи и заката. Платья для визитов, скромные, но невероятно дорогие на вид. Шляпки с перьями и без. Перчатки. Туфли на тонких каблуках и практичные ботинки.
Я стояла посреди комнаты, превращавшейся в дорогой магазин, и не могла понять. Зачем? Куда я должна надеть все это? На прогулку по саду? Чтобы обедать в одиночестве?
Но на этом странности не закончились. Едва слуги удалились, как в дверь снова постучали. Вошли две молодые горничные с безупречно прямыми спинами.
— Его Светлость распорядился, чтобы вы приняли ванну, мисс, — сказала одна из них, и в ее тоне не было места возражениям.
— Что? Сейчас? Но я уже…
— Это приказ, мисс.
Они подошли ко мне, и их движения были быстрыми и профессиональными. Меня повели в роскошную ванную комнату с огромной мраморной купелью, уже наполненной водой. Я попыталась возмутиться, попросить их выйти, но они не слушали. Руки, мягкие, но неумолимые, развязали шнуровку ночной рубашки, сняли ее. Я закрыла глаза от жгучего стыда. Меня, совершенно голую, помогли ступить в теплую воду, пахнущую розами. Одна из девушек принялась мыть мне волосы каким-то пахучим шампунем, другая молча стояла рядом с полотенцами. Я сидела, скрестив руки на груди, стараясь стать как можно меньше, сгорая от унижения. Они обращались со мной как с дорогой куклой, которую нужно вычистить и подготовить. Безлично, эффективно, без единой эмоции.
После ванны меня обернули в огромное мягкое полотенце и отвели обратно в комнату. Моей старой ночной рубашки уже не было. На кровати лежала новая, из тончайшего шелка, вышитая у горловины. А в открытом теперь гардеробе аккуратно висели все те немыслимые наряды. Мои старые вещи, в которых я приехала, исчезли. Бесследно. Как будто меня стерли и начали рисовать заново.
Я осталась одна. Надела новую рубашку. Шелк скользил по коже, холодный и чужой. Легла в огромную кровать. Шелковые простыни были скользкими и не давали тепла.
Я ворочалась, глядя в темноту. Это было невыносимо. Эта показная забота, это обставление меня, как игрушку. Меня не били, не оскорбляли. Со мной обращались с ледяной, безупречной вежливостью. Но именно это и пугало больше всего. Я была не человеком для них. Я была… собственностью. Дорогой, хрупкой вещью, которую нужно содержать в идеальном состоянии. Но зачем?
И главное — что будет дальше? Что он задумал?
Желание бежать было таким острым, что я чуть не вскочила с кровати. Но куда? В чем? У меня даже моей старой одежды не осталось.
Я закрыла глаза, и передо мной встало его лицо. Холодное. Любопытное. Безответное. И я поняла, что боюсь не наказания, не грубости. Я боюсь этой непонятной, изощренной игры, правил которой я не знаю. Боюсь того, что он вытворяет со мной, одевая в шелка и смывая с меня даже память в виде запаха моего старого мыла.
Золотая клетка захлопнулась бесшумно. И я была в ней одна.
Глава 5
Элизабет
Рано утром, даже не притронувшись к завтраку, я заставила себя действовать. Нужно было увидеть отца. Убедиться, что он жив, что с ним все... настолько все, насколько может быть. В новом гардеробе я нашла самое простое, на мой взгляд, платье — темно-зеленое шерстяное, без лишних оборок. Оно все равно было невероятно дорогим на ощупь, тонкой работы. Накинула теплое пальто и прилегающую шляпку с небольшими полями. Никто не пытался меня остановить. Двери особняка были открыты, ворота тоже. Я почти бежала по знакомой дороге, ветер свистел в ушах и норовил сорвать эту новую, чужую шляпку. Каждый шаг возвращал мне крупицу ощущения реальности, пока я не увидела наш дом — маленький, поникший под серым небом.
Запах ударил в нос раньше, чем я что-то увидела. Табак, кислый алкоголь и немытая тоска. Отец сидел за кухонным столом, опустив голову на скрещенные руки. Пустая бутылка валялась рядом.
— Папа.
Он вздрогнул и поднял голову. Глаза, мутные от выпивки и бессонницы, медленно скользнули по мне. И вдруг в них вспыхнуло что-то — не радость, не облегчение. Шок. И странный, жадный блеск. Он вскочил так резко, что стул с грохотом упал на пол.
— Лиззи? Боже мой... Лиззи!
Он подошел, шатаясь, и схватил меня за плечи, разглядывая с ног до головы. Его дыхание, пропитанное портвейном, обожгло мое лицо.
— Посмотри на себя... Ты... ты выглядишь как твоя мать. Нет! Еще лучше! Как настоящая герцогиня!
Его пальцы впились в дорогую шерсть моего платья.
— Шелк? Нет, кашемир... И шляпка... Боже, Лиззи, это же удача! Видишь? Судьба дала тебе шанс! Это же благословение!
Я отшатнулась, высвобождаясь из его цепких рук.
— Какое благословение, папа? Меня продали! Как вещь!
— Но посмотри, какую вещь! — воскликнул он, и в его голосе звучала истеричная восторженность. — Ты не в лохмотьях! Не на кухне! Он же мог сделать тебя служанкой, скотницей... А он одевает тебя в шелка! Кормит! Это милость, дочка! Ты должна быть благодарна герцогу! Это лучшая участь для тебя сейчас!
Я смотрела на него, и комок в горле рос с каждой секундой. Он не видел моего страха, моего унижения. Он видел только ценник. Ценник на моем новом платье.
— Он большой человек, Астор, — продолжал отец, уже почти бормоча себе под нос, водя пальцем по моему рукаву, будто оценивая ткань. — Сильный. Богатый. Под его крылом... под его крылом тебе нечего бояться. И долги мои... долги оплачены. Ты должна понять...
— Я понимаю, что ты променял меня на спокойствие! — выкрикнула я, и голос мой задрожал. — И ты рад, что меня «купили» дорого? Ты действительно так думаешь?
Он посмотрел на меня, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то старое, стыдливое и печальное. Но тут же погасло, задавленное новой, лихорадочной мыслью.
— Эти платья... Лиззи, они ведь очень дорогие? На одно такое можно было бы год прожить... Может, он позволит... может, если ты попросишь... немного помочь старику-отцу... — Он схватил меня за руку, и его пальцы были липкими и горячими.
В этот момент в окне мелькнул отсвет лакированного кузова. По улице, бесшумно, как призрак, подкатил темный экипаж с гербом Асторов. Ледяная игла страха пронзила меня насквозь.
Из экипажа вышел не кучер, а тот самый водитель в строгой ливрее. Он направился к нашему дому. Ровные, размеренные шаги по гравию звучали как удары сердца. Постучал — негромко, но властно.
Я, словно в трансе, открыла дверь. Мужчина склонил голову.
— Мисс Фолк. Его Светлость ожидает вас.
Он не вошел, не добавил угроз. Просто развернулся и вернулся к экипажу, встав у открытой дверцы, скрестив руки за спиной. Ожидание было хуже любого приказа.
Я обернулась к отцу. Он съежился, отполз в угол кухни, глядя на экипаж с суеверным ужасом. Все его минутное благодушие испарилось.
— Иди, Лиззи, иди... Не гневи его. Видишь? Он сам приехал... Такой чести...
Я посмотрела на него — жалкого, перепуганного, снова предавшего меня, теперь уже страхом. Любовь и жалость боролись в душе с горьким разочарованием. Я ничего не сказала. Просто вышла, закрыв за собой дверь в свою прошлую жизнь.
В экипаже пахло кожей, дорогим табаком и холодом. На заднем сиденье, отодвинувшись в тень, сидел он. Герцог. Приехал лично. Он не взглянул на меня, когда я села. Смотрел в окно, профиль его был вырезан из мрамора.
Экипаж тронулся.
— Вы больше не должны приходить сюда, — произнес он тихо, почти без интонации. Слова упали, как камни в бездонный колодец моего страха.
Внутри все сжалось в ледяной ком. Нельзя приходить домой. Нельзя видеться с отцом. Меня окончательно отрезали от всего, что было моим. Я сжала руки на коленях, чтобы они не дрожали, и уставилась в противоположное окно. Глаза жгло, но я не заплакала. Не перед ним.
Обратная дорога промелькнула в мертвой, давящей тишине.
В кабинете он не сел за стол. Остановился у камина, спиной к огню, и наконец-то взглянул на меня. Его холодные глаза, казалось, не ругали, а просто констатировали мое неповиновение как досадный факт.
— Зачем? — сорвалось у меня, прежде чем он успел что-то сказать. Голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. — Зачем все эти платья? Зачем выряжать меня, как куклу на ярмарке? Что вы со мной собираетесь делать? Объясните!
Глава 6
Ашер
Дым от камина уже рассеялся, но в кабинете по-прежнему висело напряжение — густое, осязаемое, как запах ее кожи после вчерашней ванны с розами. А теперь вот этот вопрос. Он прозвучал не как мольба, а как вызов. «Зачем?» Голос ее дрожал, но в глазах, этих несносных синих озерах, стоял упрямый огонек.
Она стояла посреди комнаты, закутанная в мое же подаяние — дорогое зеленое платье, которое лишь подчеркивало бледность ее кожи и хрупкость ключиц. Ее присутствие здесь, в моем святилище порядка и контроля, было как шип в плоти. Раздражающим. И пленяющим.
Я оторвался от камина и сделал шаг к ней. Она инстинктивно отпрянула, и в ее глазах мелькнул чистый, животный испуг. Он был сладок, как первый глоток крепкого виски — обжигающий и желанный.
Я схватил ее за локоть, почувствовав под тонкой шерстью хрупкость кости. Ее тело вздрогнуло.
— Впредь вы будете сообщать, если намерены покинуть поместье, — мой голос был ровным и низким, как лед на зимнем пруду. — Вы здесь. Это ваш дом теперь. Тот — больше не существует для вас. Понятно?
Я видел, как слова вонзаются в нее, как ножи. Видел, как гордость на ее лице борется с унижением, как губы слегка побелели от сжатия. Почти сломал. Интересно, как высоко будет держать голову эта птичка, когда я окончательно подрежу ей крылья?
Но она не сдавалась. Ее дух, черт побери, оказался крепче, чем я предполагал.
— Понятно? Нет, не понятно! Я не вещь, которую можно переставлять! Я хочу знать…
Она снова завела свою пластинку. Вопросы, претензии, этот наивный, глупый блеск в глазах. Раздражение, острое и внезапное, ударило по мне, смешавшись с чем-то более темным и плотным — с непреодолимым желанием заставить ее замолчать. Не силой, а… иначе.
Я не думал. Действовал на инстинкте, на той самой мутной волне, что поднялась в крови при виде ее слез в день ее прибытия. Резко потянул ее к себе. Она вскрикнула от неожиданности, упершись ладонями в мою грудь, но я уже накрыл ее рот своим.
Это не было поцелуем. Это была атака. Захват. Я хотел почувствовать ту сладость, что мерещилась мне с того бала, хотел раздавить ее протест. Но то, что я почувствовал, сбило меня с ног сильнее любого удара.
Ее губы были мягкими, невероятно мягкими и теплыми. Они дрожали под моими, безответные, испуганные. Она попыталась отстраниться, слабый стон застрял у нее в горле. Я лишь сильнее прижал ее к себе, ощутив всем телом хрупкий, но пышный изгиб ее груди, линию бедра. Ее тело было горячим, жар от него прожигал слои шелка и сукна, достигая моей кожи. В голове закружилось. Она пахла страхом, мылом и чем-то неуловимо-сладким, своим.
Она совсем не умела целоваться. Эта мысль пронзила меня, дикая и возбуждающая. Невинность. Та самая, что я ненавидел и жаждал одновременно. Я разорвал поцелуй, дав ей глотнуть воздуха. Ее глаза были огромными, заблудившимися, губы приоткрыты, влажные от меня. И прежде чем она смогла что-то понять, мои губы снова нашли ее, но теперь уже не так грубо — с яростной, требовательной нежностью, исследуя, пробуя, заставляя отвечать.
И она ответила. На мгновение. Неосознанно, вопреки себе. Ее губы дрогнули, приоткрылись чуть шире… а потом ее тело напряглось, как тетива. С новой силой она рванулась, вырвалась и оттолкнула меня, почти потеряв равновесие.
Она стояла, прикрыв рот дрожащей рукой, смотря на меня взглядом, в котором смешался шок, глубокая, ранящая боль и пылающий стыд. Этот взгляд, эта смесь оскверненности и непокорности, ударила меня пониже живота, разожгла похоть до белого каления. Именно в этот миг, глядя на нее — опозоренную, плачущую, невероятно прекрасную — я понял с кристальной ясностью: я хочу обладать ею. Не как вещью. Как женщиной. Довести до края, сломать эту ледяную стену ее достоинства и заставить выплакать все слезы у меня на груди.
Первая слеза скатилась по ее щеке, оставив блестящую дорожку. Потом вторая. Она, та, что сдерживала рыдания в подушку, теперь плакала при мне. И это было самой сильной властью, которую я когда-либо испытывал.
Не сказав больше ни слова, она развернулась и выбежала из кабинета. Я не стал ее останавливать. Стоял, слушая, как ее торопливые шаги и сдавленные рыдания затихают в коридоре, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца. В воздухе летал ее запах, а на губах оставался ее вкус — соль слез и запретный мед.
Рассудок вернулся ко мне медленно, принося с собой недовольство. Я потерял контроль. Показал ей свою слабость, свою животную реакцию. Но вместе с недовольством пришло и жгучее, всепоглощающее любопытство. Что теперь? Испугается окончательно? Или в ее тихом сопротивлении появится новая, опасная искра?
Я подошел к боковому столику, налил бренди. Жидкость обожгла горло, но не смогла заглушить жар под кожей. Я хотел ее. И эта простая, варварская истина была теперь единственным компасом в тумане моих собственных правил.
Глава 7
Ашер
Прошло несколько дней. Неделя. Ее лицо, искаженное шоком и слезами в тот миг, не отпускало меня. Оно вставало перед глазами, когда я просматривал отчеты, когда гулял по саду, где каждое цветущее растение вдруг стало напоминать о ней — такой же хрупкой и вынужденно цветущей в чужой земле.
Мною двигала не ясная цель, а смутная, темная потребность. Проверить границы. Увидеть, отшатнется ли она снова. Или… возможно, в глубине души я надеялся, что она не придет. Что докажет свою силу, сломав мои ожидания.
Вечером я позвал Гловера.
— Проводите мисс Фолк в мою комнату.
Дворецкий, воспитанный и непроницаемый, лишь склонил голову, не выразив ни тени удивления. Но в его глазах, я заметил, мелькнуло что-то… понимающее? Осуждающее? Неважно.
Как я и ожидал, она не пришла. Тишина в ответ на мой приказ была громче любого отказа. И в ней была своя горькая победа. Ее.
***
Элизабет
Я не выходила из комнаты несколько дней. Горничные приносили еду, которую я почти не трогала, и уносили нетронутые подносы. Я лежала на кровати, уставившись в потолок, или сидела у окна, глядя на тот невероятный, издевательски красивый сад. Моя душа была пустой, выжженной пустыней. Стыд и отчаяние сменяли друг друга в бесконечном, изматывающем цикле.
Наконец, тело, измученное бездействием, заставило меня встать. Мне нужен был воздух. Даже если это воздух его владений.
Я накинула первое попавшееся платье — простое, серое, — и вышла в сад. Свежесть утра обожгла легкие. Солнце светило, птицы пели, розы благоухали. Эта совершенная, бездушная красота давила на меня. Она была частью его мира. Мира, в котором я теперь застряла.
Я бродила по дорожкам, не видя красоты, ощущая лишь ледяной ком в груди.
Именно тогда я услышала скрип колес. У главных ворот остановился экипаж. Мое сердце тут же забилось, как пойманная птица. Он вернулся. Паника, острая и слепая, ударила в виски. Я не могла его видеть. Не сейчас. Не здесь, среди этих цветов, которые казались теперь свидетелями моего позора.
Я резко развернулась и почти побежала по лужайке в другую сторону, подальше от дома, стараясь скрыться за высокими кустами рододендронов. Я шла, не разбирая пути, пока бешеный стук сердца не начал стихать, сменяясь глухой, привычной тоской.
Позже, когда солнце начало клониться к закату, я с трудом заставила себя вернуться в особняк.
Прошло еще несколько дней моей новой, призрачной жизни. Я бродила по бесконечным коридорам, библиотеке, зимнему саду, стараясь избегать тех мест, где мог оказаться он. И вот однажды, заблудившись в западном крыле, я наткнулась на небольшую, солнечную гостиную.
И там стояло Оно.
Пианино. Не старое, расстроенное, как у нас дома, а прекрасный, полированный до зеркального блеска белый рояль. Он стоял у высокого окна, залитый светом, как святыня. Сердце мое екнуло — от боли и от внезапной, острой тоски.
Музыка была моим убежищем с детства. Языком, на котором я могла говорить, когда слова застревали в горле. И сейчас, когда душа была разбита в щепки, а слова были мне не нужны или слишком опасны, мои ноги сами понесли меня к инструменту.
Я села на табурет, осторожно приподняла тяжелую крышку. Клавиши, слоновой кости и черного дерева, смотрели на меня молчаливым вызовом. Я положила дрожащие пальцы на холодную слоновую кость. И закрыла глаза.
Я не играла никакой конкретной мелодии. Не думала о нотах. Я просто позволила пальцам идти туда, куда их вела боль. Сначала это были тихие, робкие, звенящие аккорды — как первые слезы. Потом музыка стала нарастать, превращаясь в бурный, хаотичный поток звуков. В ней была ярость — на отца, на герцога, на несправедливую судьбу. Была глубокая, пронзительная печаль — по всем потерям. Была безысходность, застывшая в долгих, минорных пассажах. Мои пальцы бежали по клавишам, иногда срываясь, иногда выбивая диссонанс, и я не пыталась их остановить. Это был крик. Крик души, которую заставили замолчать, которую продали и купили, но не смогли до конца сломать.
Я играла, не замечая времени, пока пальцы не онемели, а в груди не осталось ничего, кроме тихой, выжженной пустоты. Последний аккорд прозвучал и растворился в тишине комнаты.
И только тогда я открыла глаза. И увидела его.
Он стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку. Сколько он наблюдал — минуту или все время? Его лицо было непроницаемым, но в глазах, тех самых холодных, зимних глазах, горел странный, интенсивный огонь. Не гнев. Не страсть. Что-то более сложное. Глубокое, почти болезненное внимание.
Наши взгляды встретились. В комнате повисла тишина, еще более громкая, чем моя музыка. Я не могла пошевелиться, не могла отвести глаз. В его взгляде было что-то, от чего по спине пробежал холодный озноб, смешанный с чем-то другим… с пониманием? Он слышал. Слышал всю мою боль, весь мой внутренний хаос, выплеснутый в эти диссонансные аккорды.
Он не сказал ни слова. Просто смотрел. А я сидела перед ним, обнаженная душой больше, чем когда-либо могла бы быть обнажена телом. И в этот миг я поняла страшную вещь: эти стены, эта комната, этот рояль — они не были убежищем. Они были сценой. А он — единственным зрителем в зале, который видел и слышал все. Даже то, что я пыталась скрыть от самой себя.
Глава 8
Ашер
Звук заставил меня замереть на пороге. Это была не музыка, а исповедь, вылитая в диссонансах и минорных пассажах. Я стоял в тени коридора и смотрел на нее. На спину, сжатую в струнку, на белые, почти прозрачные пальцы, которые бежали по клавишам с яростной, отчаянной силой. Ее лицо в профиль было спокойным, но мертвенно-бледным, как у мраморной статуи, внутри которой бушует пожар. В каждой ноте слышался гнев, боль, унижение, страх — вся гамма чувств. Это было откровеннее любого крика, интимнее любого прикосновения. Я слушал и чувствовал, как что-то во мне, холодное и расчетливое, трещит по швам.
Она закончила. Последний аккорд повис в воздухе, дрожа и затихая. И тогда она открыла глаза и увидела меня.
Вздрогнула. Ее плечи напряглись, как у загнанного зверя. Я вошел в комнату, позволив себе нарушить это хрупкое пространство, которое она только что создала. Подошел к роялю. Протянул руку и провел пальцами по полированной крышке, холодной и идеально гладкой.
— Прекрасно, — сказал я. Слово вырвалось само. Я имел в виду не технику, а ту бурю, что она излила. — Бетховен в духе вашей собственной трагедии?
Она не ответила. Глаза, еще секунду назад полные отраженной музыки, потухли и опустились вниз, к моим сапогам. Молчание между нами снова стало оружием, но на этот раз — ее оружием.
— Мама учила, — наконец прошептала она, не глядя на меня. — Это было… наше.
Ее голос был хриплым от непролитых слез.
— Она научила вас чувствовать, а не просто играть, — констатировал я. И тут же задал вопрос, ответ на который уже знал: — Вы хотите продолжать давать уроки? Детям в поместье?
Она резко подняла на меня взгляд, и в нем на мгновение вспыхнула надежда. Жалостливая, глупая надежда на что-то нормальное, на клочок прежней жизни.
— Да. Пожалуйста. Я могла бы… это хоть что-то…
— Нет, — отрезал я. Слово прозвучало резче, чем я планировал. Видеть ее, отдающую свое тепло, свое умение чужим детям, в то время как она заморожена для меня… это было неприемлемо. — У вас будет другая задача. Через три недели в городе благотворительный вечер в пользу приюта. Вы сыграете на нем.
Ее лицо исказилось от ужаса.
— Нет… Я не могу. Я не хочу… все будут смотреть, будут шептаться… об отце, обо мне… — Она говорила быстро, почти задыхаясь, и в ее страхе была горькая правда. Я возвращал ее в тот самый свет, который ее растоптал, и делал это центральным экспонатом.
— Вы можете и будете, — мой тон не оставлял места для споров. Я не просто хотел выставить ее напоказ. Мне нужно было посмотреть, как она выдержит это испытание. Сломается ли под взглядами? Или найдет в себе силы сыграть так, что все забудут о сплетнях? — Это не просьба.
Она сжала губы, снова опустила голову. Кивок был едва заметен. Капитуляция. Но в этой капитуляции я снова увидел ту самую сталь. Она ненавидела это, но принимала.
В комнате повисла тяжелая пауза. Между нами висели невысказанные слова. Я видел, как она боится , как сжимается при моем приближении.
— Вы похудели, — констатировал я, меняя тему. — С сегодняшнего дня вы будете ужинать со мной. В столовой. Вы не имеете права доводить себя до истощения. Вы мне нужны… в должном состоянии.
Ей это, конечно, не понравилось. Еще одно унижение, еще одно правило. Но она снова кивнула. Ее покорность была хуже любого бунта. Она разъедала мою уверенность.