Не хочу быть фавориткой или как очаровать герцога?

Тело утопало в мягком прохладном шелке. Я лежала, не открывая глаз, и наслаждалась этим мигом полусна-полуяви. Похмелье? Не похоже. Скорее, остатки какого-то дивного, слишком яркого сна.

Медленно приоткрыла глаза и обомлела. Надо мной нависал темный, резной балдахин из тяжелого бархата. Сквозь щель между темно-бордовыми занавесями пробивался солнечный луч.

Я моргнула, ожидая, что картинка расплывется, но она не исчезла. Повернула голову. Комната была огромной и роскошной. Золоченая мебель, тяжелые канделябры, дорогие ковры. На стене — зеркало в массивной раме, больше похожей на музейный экспонат.

Где я?

Я попыталась сесть. Тело подчинилось с задержкой, в движениях была странная скованность. В груди неприятно ныло, и на мгновение сбилось дыхание, когда я опустила взгляд на руки. Длинные пальцы и ухоженная белая кожа. Аккуратные ногти. Эти руки не мои.

Поспешно встав с кровати, пошатываясь, я направилась к зеркалу. Холод пола под босыми ногами окончательно разрушил надежду на сон.

Из отражения на меня смотрела незнакомка.

Юная — лет девятнадцати. Бледное лицо, обрамленное волнами белесых волос. Большие серо-голубые глаза, распахнутые в удивлении. Черты правильные, аккуратные, можно сказать, что миловидная.

Я подняла бровь — отражение повторило движение. Коснулась щеки — и оно сделало то же самое.

Это была я.

— О боже… — прошептала я.

Голос прозвучал тихо и чуждо — мягкий, мелодичный. Это не сон.

Последнее, что я помнила… я засиделась в библиотеке допоздна, делая курсовую по средневековой истории. Потом я направилась домой, и… машина? Ослепляющий свет фар и резкий визг тормозов. Пустота.

Очнулась в чужом теле и в незнакомом, но чертовски богатом месте.

Мысль о богатстве на секунду приглушила страх. Я окинула взглядом комнату. Шелк, бархат, позолота… Если это чье-то тело, то явно аристократки. Моя внутренняя девочка, зачитавшаяся романами о попаданках, тут же воспряла духом. Роскошь! Принцы! Балы! Моя мечта сбылась! Я чуть не рассмеялась от нахлынувшей истерической радости.

Но эйфория длилась недолго.

Дверь скрипнула, и в комнату вошла женщина в строгом темном платье и белоснежном чепце.

— А, вы уже проснулись, — произнесла она без тени почтительности. Ее голос был ровным и холодным. — Герцог ожидает вас к завтраку. Не заставляйте его ждать.

Герцог?

Сердце неприятно дрогнуло.

— Спасибо… — неуверенно начала я.

— Поторопитесь, леди Оливия.

Она степенно прошла через комнату и скрылась за второй дверью.

Оливия.

Я подошла к окну и отдернула тяжелую портьеру. За стеклом открылся вид на ухоженный парк, уходящий к горизонту, и на мрачные, величественные башни замка вдалеке. Мое внимание привлек пожелтевший синяк на руке. Дотронувшись до него, ощутила легкую боль, скорее всего, бывшая хозяйка тела ударилась где-то…

Что-то щелкнуло в голове. Имя мрачной горничной всплыло в сознании, и почему-то оно вызывало смутное чувство беспокойства.

Я уставилась на свое новое отражение.

— Что это за место? — прошептала я чужими губами. — И что, черт возьми, мне теперь делать?

Элис, горничная, вернулась с платьем в руках и с таким видом, будто делала мне одолжение, помогая облачиться в платье и причесать волосы. Процесс был молчаливым и болезненным.

— Куда… собственно, я иду? — осторожно спросила я, пока она укладывала Оливии… нет... мне длинные волосы, прядь к пряди.

— В малую столовую, — буркнула Элис, дернув волосы с такой силой, что я вздрогнула. — Его светлость не любит, когда опаздывают.

Его светлость. Герцог. Сердце забилось чаще от смеси страха и предвкушения. Кто он? Надеюсь, это отец Оливии, а не муж.

Элис проводила меня до конца длинного коридора и молча указала на высокую дубовую дверь. Ее взгляд и ухмылка, которую она спрятала стоило мне на нее посмотреть, озадачили меня.

Я глубоко вздохнула, отворила дверь и вошла.

Малая столовая оказалась мрачноватым помещением с темными стенами и тяжелым дубовым столом, за которым могли бы разместиться около десятка человек. Но сейчас за ним сидели только двое.

Мой взгляд сразу же притянул мужчина во главе стола. Суровый мужчина в годах, с темными местами седыми волосами. Он сидел невероятно прямо и читал какую-то бумагу, не обратив внимание на мое появление. Это, должно быть, герцог.

А слева от него сидел молодой человек, лет двадцати пяти. Светловолосый, с приятными чертами лица и кривой ухмылкой на губах. Он-то как раз смотрел на меня с нескрываемым интересом, в котором читалась язвительная насмешка.

— А, вот и наша Оливия, — произнес он сладковатым издевательским голосом. — Мы уж думали, ты вновь решила пропустить утреннюю трапезу.

И что делают в таких случаях? Нужно, наверное, поприветствовать герцога.

Я медленно подошла к столу и опустилась на стул напротив непонятно чему веселящегося парня. Мои пальцы нервно теребили складки платья под столом.

— Доброе утро, — тихо сказала я, глядя на герцога.

Поймет ли герцог, что перед ним сидит не Оливия?

Он медленно опустил бумагу. Его синие глаза, холодно скользнули по мне без всякого интереса.

— Ты вовремя. Надеюсь, сегодня на балу в честь победы ты не опозоришь наш род своими… выходками. — Произнес он недовольно. — Принц Рамис будет присутствовать. Пожалуйста, сохраняй достоинство.

Видимо нет.

Ни теплоты, ни улыбки. Только холодное указание, на которое я не знала, как реагировать.

— Я… я постараюсь, — выжала из себя.

В висках закололо, заставляя меня, сморщится от боли.

— О, она всегда старается, дядя, — усмехнулся Сарус. Его взгляд скользнул по моей руке — туда, где под рукавом скрывался синяк. Улыбка стала шире. — Помнишь, как она «старалась» в прошлый раз, упав в обморок прямо перед принцем? Или когда «старалась» принять от него дорогой подарок — вазу с восточных земель, но разбила ее и истерила целый час? Хотя, где уж нашей милой Оливии до изысканных манер настоящих аристократок.

Ничего не понимаю. В висках перестало покалывать, и в голове начали появляться разрозненные обрывки воспоминаний Оливии.

Я сжала кулаки. Это двоюродный брат Сарус. «Отброс», как точно охарактеризовало его мое подсознание. От него уж точно не нужно ждать ничего хорошего.

Завтрак прошел в гнетущем молчании, прерываемом лишь звоном столовых приборов. Герцог, отец Оливии снова углубился в бумаги. Сарус продолжал бросать на меня насмешливые взгляды. А я… я ковыряла вилкой в тарелке с каким-то изысканным омлетом, который казался мне безвкусным. Казалось, некая грань между мной и Оливией стиралась, смешивая наши “Я” в одно.

Когда герцог встал, чтобы удалиться, он на прощание бросил:

— Сегодня ты станешь фавориткой принца. Умерь свой характер и будь послушной. Карета будет подана к шести.

И вышел, чеканя шаг. Что значит фавориткой? Принца? Это что же, любовницей?

Сарус последовал за ним, но на пороге обернулся.

— Не волнуйся, сестрица, — сказал он приторно-сладким тоном, наблюдая за моим ошарашенным лицом. — Если ты снова облажаешься, я всегда готов прийти на помощь.

Дверь закрылась. Я осталась одна в столовой.

Отложив приборы, я поднялась и побрела обратно в свою комнату.

О чем я думала? Роскошь? Богатство? Оливия, то есть я была обузой. Позором. Живым напоминанием о старом грехе. Нелюбимым ребенком — это еще мягко сказано.

Я заперлась в своей комнате, прислонилась спиной к холодной двери и медленно сползла на пол. Глаза жгли слезы, но я сжала их, изо всех сил сдерживая влагу. Я не хочу быть фавориткой…

Требовательный стук в дверь заставил меня вздрогнуть.

Глава 2.

— Открывай, сестрица! Это я, Сарус. Хочу дать тебе несколько советов перед балом. — Его голос за дверью был сладким, как патока, и таким же липким.

Меньше всего мне хотелось сейчас видеть его лицо. Но прятаться бессмысленно, да и, возможно, узнаю что-то новое. Главное — не дать ему понять, что что-то изменилось. Я поднялась с пола, отряхнула платье и подошла к зеркалу. Хладнокровие, только хладнокровие. Я поправила прядь волос и села на пуфик

— Войдите, — сказала, стараясь, чтобы голос звучал ровно и холодно, а не дрожал от подавленной паники.

Дверь отворилась, и он вошел с развязной уверенностью хозяина. Его взгляд скользнул по мне, и снова появилась эта противная самодовольная ухмылка.

— Дядя, конечно, строг, но он прав. — Он непринужденно развалился в кресле напротив меня, забросив ногу на ногу, демонстрируя полное пренебрежение к моему личному пространству. — Сегодняшний бал — важное событие. Победа в войне, все такое…

Я молчала, сжав руки на коленях. Пусть выговориться мне нужна хоть какая-то информация, любая зацепка.

— Видишь ли, — продолжил он, играя перстнем на пальце, — все эти твои… эмоциональные всплески в прошлом порядком подпортили семейную репутацию. Но дядюшка нашел гениальное решение, которое принесет пользу семье. Он отдаст тебя в фаворитки. Красиво, правда? — Он наклонился вперед, и в его глазах вспыхнул холодный, хищный блеск. — Так что сегодня вечером ты должна быть идеальной. Тихой, послушной, улыбчивой. Как фарфоровая кукла. Если, конечно, не хочешь, чтобы с тобой случилось что-то… неприятное.

В его словах прозвучала не просто насмешка, а откровенная угроза. В груди все сжалось, но я заставила себя медленно выдохнуть и встретить его взгляд.

— Какая трогательная забота. Я и не знала, что ты так переживаешь за мое… благополучие.

— Конечно, переживаю. Я вот все думаю… — Сарус сделал паузу, наслаждаясь моментом. Его глаза сузились, наблюдая за каждой моей реакцией. — Тебе ведь действительно нелегко. Мать-простолюдинка, пусть и любимая герцогом в свое время, но… Тебя никогда не примут в высшем свете. Эти дамы с их змеиными языками и гордые аристократы… Они видят тебя насквозь. Видят эту… плебейскую кровь.

Каждое слово казалось клинком, и он с наслаждением вонзал их поглубже.

— Герцог, конечно, дал тебе свою фамилию. Почетно. Но что это меняет в глазах аристократии? Ты живое напоминание о его слабости. О том, как герцог опозорил свой род, влюбившись в простолюдинку. — Он произнес последнее слово с особой, ядовитой мягкостью. — Он обеспечил тебя, но он никогда тебя не полюбит.

Возможно, он был прав. Холодность отца Оливии была не просто снобизмом. Это была глубокая, застарелая обида на самого себя, которую он теперь вымещал на дочери. От этого осознания стало еще горше.

— Но я-то твой друг, Оливия, — его голос стал заговорщицким, слащавым. Он придвинулся чуть ближе, и в воздухе запахло дорогим одеколоном.— Я хочу тебе помочь. Зачем тебе эти муки? Дай отцу то, чего он хочет — влияние и честь. Перестань позориться перед принцем, веди себя достойно леди. Мы все подготовили для этого. Тебе нужно всего лишь соблазнительно улыбаться ему, слушать его речи и станцевать с ним сегодня первый танец. — он широко улыбнулся, обнажив ровные зубы. — Все остальное он сделает сам. Ты получишь обеспеченное, роскошное существование. Герцог — влияние и расположение короны. А я… ну, я как верный племянник и будущий глава семьи, разумеется, позабочусь о наших общих интересах. И стану наследником герцогства. Все получат то, чего хотят. Это же разумно, не правда ли?

Меня замутило. Мало того что этот подлый ублюдок предлагал мне добровольно согласиться на пожизненное пребывание в роли любовницы — красивой, но бесправной игрушки, которую выбросят при первой же прихоти, — так еще и первый танец! Да его будущая супруга, кем бы она ни была, меня в клочки разорвет, причем нежно, по-аристократически — улыбаясь в лицо и исподтишка подкладывая яд в бокал. А может, и не будущая, а нынешняя? Что, если принц уже женат? От этой мысли в висках резко застучало.

Я подняла на него глаза, ощущая, как где-то в глубине сознания шевельнулась чужая паника. Настоящая Оливия не просто не любила принца — она его до ужаса боялась. Мое собственное «я» кипело от возмущения и бессильной злости — на него, на герцога, на этот прогнивший мир, где человека продают, как вещь. Сцепив зубы, я заставила мышцы лица растянуться в фальшивой улыбке.

— Ты очень добр, раз беспокоишься обо мне, братец, — произнесла я, нарочито медленно, подражая его сладковатому тону. — Я обязательно постараюсь оправдать ваши ожидания.

Его глаза блеснули удовлетворением. Он купился, отлично. Пусть думает, что получил то, за чем пришел.

— Прекрасно! — Он поднялся с кресла. — Я рад, что ты так благоразумна. А теперь готовься к балу. Не забудь надеть свое самое красивое платье. Тебе ведь важно произвести неизгладимое впечатление.

Он вышел, оставив после себя шлейф удушливого дорогого парфюма и стойкое, тошнотворное ощущение грязи, которая, казалось, въелась в кожу.

Я сидела неподвижно, пока звук его шагов не затих в коридоре. Только тогда я позволила себе убрать эту глупую улыбку с лица. Вскочила и начала метаться по комнате, как загнанный в клетку зверь, не находящий выхода. Руки дрожали. Жаркие волны паники и гнева накатывали одна за другой.

Успокойся. Дыши. Думай.

Глава 3.

Просто играть роль покорной куклы — значит подписать себе приговор. Но чтобы действовать, нужны знания. Нужно было узнать больше о настоящей Оливии — не только о ее страхах, но и о ее прошлом, о ее связях. Почему она так боялась принца? Был ли у нее хоть кто-то в этом доме, кто заботился о ней?

А эти обрывки памяти… они были как обгоревшие страницы книги: вспыхивали ярко и тут же рассыпались пеплом, не давая сложить целую картину. Некоторые я чувствовала, словно сама их проживала, а некоторые мелькали как смутные тени, отзвуки смеха или плача, вспышки горя. Но ухватить и развернуть их по своей воле не получалось.

Я подбежала к письменному столу и с лихорадочной поспешностью начала рыться в ящиках. Они были завалены безделушками, лентами, пузырьками с духами, высохшими цветами.

Отчаянное разочарование начало подступать, и тогда мой взгляд упал на небольшую, аккуратно припрятанную под стопкой листов тетрадь в потертом переплете.

Я раскрыла ее на первой попавшейся странице. Почерк был неровным: то угловатым, резким, с сильным нажимом, будто перо хотели сломать, то плавно бегущим и печальным.

«Все думают, что принц мой возлюбленный… аристократия верила в эти слухи, распускаемые братом, но они не видели, как принц разговаривает со мной наедине, что он мне обещает…».

«…Сарус снова сказал, что я недостойно себя вела. Что я плебейка, учинившая скандал. Иногда мне кажется, он прав. Лучше бы я никогда не появлялась в их семье… Лучше бы я…»

«…почему? Почему все они такие? Почему отец и брат хотят отдать меня этому извергу? Да он же псих! Он смотрит на меня, как на дичь, которую уже подстрелил и только ждет, когда она перестанет биться… Я не могу. Не могу! НЕНАВИЖУ ИХ! НЕНАВИЖУ ВСЕХ!»

Последняя фраза была выведена с такой силой, что бумага порвалась. Я резко захлопнула тетрадь, будто могла таким образом отрезать эту злость и отчаяние, что сочились со страниц. Тишина в комнате стала вдруг гулкой и тяжелой. Ее страх и отчаяние теперь были и моими.

Даже если я соглашусь следовать их плану, они по-любому и дальше захотят меня использовать для своих целей, чтобы влиять на принца.

Но хуже всего сейчас другое: времени почти не осталось. До бала всего несколько часов.

В голове крутился единственный вопрос: что делать? Стараться быть незаметной? Но на Оливию всегда обращали внимание, хоть и негативное. Ее падения в обморок и истерики были публичным развлечением. Незаметность — не мой удел в этом теле.

Играть роль влюбленной дурочки, а потом в удобный момент смыться оттуда? Этот план казался чуть более реалистичным, но тут же разбивался о суровую реальность. Нет, отец и «братец» Оливии наверняка будут пристально следить за каждым моим шагом. А побег от этой семейки без помощи, денег и плана — это верная смерть от голода или поимка с еще более ужасными последствиями.

Нужен другой вариант. Но какой?

Мои мысли прервал стук в дверь. Прежде чем я успела ответить, дверь распахнулась, и в комнату вошла Элис. За ней следовали две другие служанки, их руки были заняты пышным, переливающимся облаком ткани бордового цвета.

— Время собираться, леди Оливия, — произнесла Элис с ледяной вежливостью.

Платье село идеально, вполне изысканное на вид. Каждый шов, каждая складка лежала безупречно, подчеркивая хрупкость фигуры и превращая ее в дорогую обертку. Волосы причесывали, местами вплетая едва заметные драгоценные нити. Я смотрела на свое отражение в зеркале, пока они работали. Пудра, румяна, легкая краска для губ.

— Прекрасно, — констатировала Элис, сделав шаг назад и осматривая меня с ног до головы, как вещь. — Почти как настоящая леди. Будем надеяться, что и вести себя станете соответственно.

Злость поднялась в груди — горячая и липкая, но я подавила ее. Я не знала, как реагировать на такие замечания. Разве прислуге позволено так говорить с хозяйкой дома? Хотя, судя по дневнику и всему, что происходило, в ситуации Оливии это, видимо, было нормой. Ее статус «почти леди» был клеймом, которое видели все — от герцога до последней кухонной работницы. Но все же она носила фамилию отца. И этот факт, казалось, лишь злил окружающих еще больше.

Когда они, наконец, ушли, я подошла к большому зеркалу.

Минимум украшений — платье само по себе, своим насыщенным цветом и сложным узором золотой вышивки по краям, должно было приковывать взгляд. Я была похожа на идеальную, безвольную куклу, созданную для того, чтобы ею любовались и распоряжались.

Нет. Мысль прозвучала внутри с такой четкостью, что я вздрогнула. Сегодня я не могу позволить себе быть ею.

Я подошла к окну. Во двор уже подали карету — золоченую, запряженную парой угольно-черных лошадей.

Меня охватила паника. Что мне все-таки делать?

Я закрыла глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Кончики пальцев леденели, и я чувствовала, как холодок страха ползет по позвоночнику. Нужно успокоиться.

В голове, как вспышка, возник образ из записок Оливии: «Аристократы смотрят на меня свысока, презирают…» Так, может все же устроить громкий, позорный скандал, истерику прямо в бальном зале? И принц тогда не захочет подходить ко мне?

Идея была безумной, рискованной и оттого странно притягательной. Она согревала изнутри, растапливая лед страха. Если уж быть посмешищем, то таким, которого боятся. Чтобы даже принц отвернулся от меня в раздражении и недоумении.

Я глубоко вдохнула, ощущая, как воздух наполняет легкие и придает сил, расправила плечи и посмотрела на свое отражение. Куколка в зеркале была все той же, но что-то в ней изменилось. В глазах зажегся крошечный, но упрямый огонек решимости.

Я повернулась и твердыми шагами направилась к двери. Сошла по лестнице, поймав на себе удивленный взгляд дворецкого. Обычно Оливия, наверное, ковыляла, робея, стараясь стать невидимкой. Я шла с прямой спиной.

Дверца кареты захлопнулась с глухим звуком, отсекая мир, который я только начала узнавать. Сердце бешено стучало, но уже не только от страха. От предвкушения.

Карета тронулась, увозя меня навстречу неизвестности.

После этого бала все изменится.

Глава 4.

Карета с грохотом подкатила к сияющему фасаду королевского дворца. Сквозь окно я видела вереницу таких же золоченых экипажей, из которых выходили дамы в ослепительных платьях и кавалеры в парадных мундирах. Воздух звенел от смеха, шепота и музыки, доносившейся из распахнутых дверей.

Я вышла, стараясь не споткнуться о подол своего платья. Голова была высоко поднята, маска безразличия приклеена к лицу. Я прошла по выложенной белым камнем дорожке, отчетливо чувствуя, как десятки взглядов, впиваются в меня со всех сторон. Шепоток бежал передо мной: «Смотрите, Избелл…», «Опять явилась…».

Я вошла в бальный зал. И на мгновение дыхание перехватило не только от волнения, но и от самого великолепия. Огромные хрустальные люстры отражались в отполированном до зеркального блеска мраморном полу. Стены, расписанные фресками со сценами охоты, казалось, дышали историей. И море людей, сверкающих драгоценностями и золотом. Музыка тихо играла.

Мой внутренний историк ликовал, но я трезво оценивала обстановку. И медленно, будто просто наслаждаясь видом, направилась к одной из массивных мраморных колонн, в относительную тень, куда свет от люстр падал неравномерно. Оттуда я могла наблюдать, оставаясь частично невидимой, как хищник в засаде, или что было более вероятно, — как добыча, затаившаяся в надежде, что ее не заметят.

Именно в этот момент у парадного входа возникло волнующееся, почтительное движение. Музыка не смолкла, но в ее легких ритмах появилась властная, торжественная нота. И он вошел.

Наследный принц Рамис.

Он был прекрасен. Золотистые волосы, идеальные черты лица, улыбка, озарявшая все вокруг. В мундире ослепительно-белого цвета, расшитом тончайшей золотой нитью, с аксельбантами, которые сверкали при каждом движении. Казалось, он сам источает свет и тепло. Аура была ощутимой — абсолютная, врожденная убежденность в своем праве быть центром вселенной. Он легко кивал знакомым, его смех был чарующим, словно специально отточенным для того, чтобы радовать слух.

Его взгляд, скользнув по залу, задержался на мне. Точнее на бордовом шелке платья. В его глазах мелькнуло удовлетворенное узнавание. Как у охотника, заметившего дичь.

Он плавно изменил траекторию движения. Так, будто это было случайно, просто более удобный путь к группе придворных. Но через несколько секунд, минуя нескольких дам, он уже стоял рядом.

Все планы, все дерзкие мысли испарились под тяжестью его присутствия.

Я сделала положенный реверанс, отработанный Оливией до машинальности. И опустила взгляд, уставившись на сверкающие носки его сапог. Лишь бы не поднять глаза. Лишь бы не показать адскую смесь ненависти Оливии и моего страха.

— Леди Оливия Избелл, — произнес он с мягкой, безупречной улыбкой.

— Ваше Высочество… — выдохнула я, подняв голову и стараясь сохранять безразличие на лице.

Он взял мою руку и склонился, делая вид, что галантно целует, но его губы даже не коснулись моей руки. И сжал пальцы. Не сильно, но достаточно, чтобы я почувствовала давление на кости. Словно напоминание и демонстрация власти.

Я вздрогнула и тут же возненавидела себя за эту слабость. Что ему не понравилось?

Он придвинулся ближе, нарушая все допустимые границы приличия. В нос пахнуло дорогим вином, и его тень полностью накрыла меня.

— В прошлый раз вы были куда… выразительнее, — продолжил он тихим голосом, — Помните, как дрожали и плакали? Как умоляли меня отпустить вас? Очень трогательно. Прямо разрывало сердце. — Его голос стал ехидным. — Но сегодня, я вижу, вы решили сыграть в хладнокровную леди. Интригующе.

Он повысил давление на пальцы, давая почувствовать каждую фазу нарастающей боли.

Я сжала зубы, сохраняя бесстрастное лицо. Боль усиливалась, казалось, костяшки вот-вот хрустнут в его железной хватке.

Но даже если закричу или, выдернув руку, брошусь прочь — виноватой сделают меня. «Истеричка Избелл опять устроила сцену», — скажут они.

Воля монаршей семьи не оспаривается. Здесь он закон и добродетель, и в его жестокость к леди не поверят.

— Я ценю искренность, — прошептал, поднося мою руку снова к своим губам. Он провел губами по моим побелевшим костяшкам. — И очень не люблю, когда играют роль, которую я не назначал. Ты моя куколка. Не пытайся выйти из своей роли.

Я попыталась чуть отодвинуть руку, но он удержал.

— Расслабьтесь, — прошептал он, наконец отпуская мои пальцы, на которых тут же проступили красные отпечатки. Боль отхлынула, сменившись леденящим онемением. — Я всегда ценил в женщинах способность понимать, чего от них ждут. Не заставляйте меня напоминать вам… как именно надо себя вести.