Гремучий коктейль – 1

Глава 1

– А ну стоять, мерзкие ублюдки! Стоять, не то хуже будет! – надрывался бегущим нам в спину голос разъяренной Фротильды Блем, – Стояяять, я сказала!

Останавливаться мы и не думали. Чесали от неё во весь опор! Тетушка Фротильда, несмотря на свои формы, бегать умела очень хорошо, пусть и недолго. Но это в обычной ситуации, когда гоняла мокрой тряпкой своих младших олухов, Петера и Ванно, а вот сейчас, когда покусились на её святыню, на её розовую яблоню…

– Он-а дого-ня-ет! – бегущий рядом со мной блондин, выпучивший от усердия глаза и красный настолько, что это было заметно даже при свете звезд, почти впал в панику, но был заботливо отоварен по шее моей свободной от кулька розовых яблок рукой.

– Шевели жопой! – каркнул я, работая ногами, – Мика, Лерой! Врассыпную! Мика? Ле…?

А этих козлов уже не было! Мы с Лори-Валиком уже подбегали к дороге в гордом одиночестве! Гады! Ну и хрен с ними!

– Ююююджииииин! – взвыло сзади голосом тетушки, от чего у меня по всей спине тут же прошла лютая изморозь, – Юююююджин Солааааарус!! Я тебя узналааа!

Ну всё, кранты мне. Полная и квадратная, прямо как у самой тетушки Блем, жопа. Иначе и не скажешь. Это другим ворюгам, если опознают (я-то не сдам!) просто розог всыпят, а вот я – совсем другая история. Худо дело. Ноо…! Это будет завтра! А у нас пока есть еще сегодня дела, крепко связанные с несколькими украденными яблоками!

…точнее, у меня. Завтра мне, благородному Соларусу Юджину, сплавленному чуть ли не во младенчестве в эту глухомань родственниками, стукнет восемнадцать лет. Такое событие бывает лишь раз в жизни и его нужно отметить лучшим, что может предоставить взыскующему уму округ Лякрош, а это лучшее – как раз розовые яблоки тётушки Блем!

Только вот несогласных с высоким решением благородного меня оказалось куда больше, нежели только одной тетушки, вышедшей в поздний вечер до ветру в самое неподходящее время!

– Хватай его! – рванули от дороги к нам два силуэта. Не пацанячьи ни разу, взрослые мужики бегут! Еще Блемы! С таверны?! А почему трезвые?!!

Один из старших детей тетушки сгребает в медвежьи объятия заверещавшего зайцем Лори-Валика, а я, взмахнув котомкой с украденным, проскальзываю мимо жадных лап второго братца, тут же начиная уматывать по дороге из деревни! Ха! Здоровым и мясистым мужикам по прямой и утоптанной дороге догнать меня? Без шансов! Я бегаю быстрее всех в округе! Даже сам Жак Звонарь уступил мне, когда забивались на пробежку. Он потом, конечно, врал, что бежал с бодуна и вообще не всерьёз, но кто и когда слушает проигравших?!

Особенно, когда они потом, с горя приняв на грудь, рассказывают всем, что де благородные крепче и быстрее обычного человека? Брехло! Кого они тут видели, кроме меня?

Так, сейчас развилочка будет освещенная, там передохну под фонарем, а потом еще полчаса неспешного бега, и я дома, лакомлюсь плодами победы. Запах из котомки прёт одуряющий, эти розовые яблоки просто чудо какое-то!

– Эй, пацан! – у фонаря на перекрестке на дорогу выходит тот, о ком я только что думал. Жак сука Звонарь! И у него в руке здоровый дрын, на лице улыбка, а на ногах его рабочие беговые боты!

ААА!!!

///

– Слышите? – сидящий в кустах Лоп поудобнее перехватил ружье, – Вроде бегут.

– Да ты замучил уже, – с досадой пропыхтел его сосед, сын старосты ближайшей деревни, – Жак обещал, что кричать будет, услышим заранее. Чего ты, ну?

– Да домой охота, – пожаловался Лоп.

– А отплатить этому опарышу неохота? – хмыкнул третий из засадников, уперший своё ружье прикладом в землю. Сплюнув, он глумливо «вспомнил», – Ах да, у тебя же Милка, тебе этот паршивец ничего не делал…

– Ну да! – тут же тихо и весело гыгыкнул сын старосты, – Только Милке трубы чистил! Ну и зубы, наверное! Кто этих бла…

– Заткнитесь, ироды! – обиженно зашипел Лоп. Ну да, было дело. Сначала не уследил, а затем подумал – почему бы и нет? Вдруг чего урвать можно будет? А уж когда понял, что взять с этого хулигана, держащего весь округ если не в страхе, то в постоянном напряжении, нечего, так уже и поздно было. Милка подсела на чернявого козлика плотно, только батя разговор начинает, так она истерит как оглашенная. Так еще люди болтают, что не одна она у этого паразита была… Эх, теперь одалживаться придётся, чтобы в город дочку на обучение спровадить. Кто её тут замуж возьмет, топтаную? И не то, что других не топчут, ха! Но не этот же благородный, который у всех на слуху с тех пор, как ходить начал. Ничего, Лоп что-то да придумает. Потом.

– Бегут-бегут! – заволновался сын старосты, перехватывая ружье. Действительно, издали послышались угрожающие вопли Звонаря, работавшего сегодня загонщиком.

Мужики встали, приготовились, взвели затворы. У Лопа, по случаю Милки, даже двустволка была, обрезанная. Одолжил на такой случай. Калибр серьезный, от волков хорониться. Точно не промахнется.

Парень драпал от Жака во всю прыть. Худой, высокий, жилистый как последний крестьянин, копна нечёсаных волос колыхается, ноги работают как заведенные, в левой руке котомка, глаза зеленые сверкают. Уж эту смазливую рожу во всех деревнях вокруг знают более десятка лет, да добра от неё не ждут. Нет, сам по себе этот Юджин плохим парнем не был, не раз и не два выручал местных, если в беде находил или по зову прибегал. Но какая же шкода, прости Всевышний!

Пришла пора рассчитаться!

Стреляли по очереди и по старшинству обид, с расстояния метров в пять, сопровождая каждый выстрел громкими воплями, рвущимися из глубин душ у деревенских мужиков!

– С праздничком вас, господин Соларус! – орёт Лоп, всаживая из ружья в зад отчаянно орущему парню солидную жмень крупной соли. А затем и вторую, с криком, – И от Милки вам привет!

– И от садика моего вам поздравления! – кричит сын старосты, тщательно вбивая свою порцию в полетевшего кубарем по дорожной пыли парня, – С днем рождения, господин Соларус!

– Здоровьичка вам! – выстрел, – Господин Соларус!

– С нашим уважением! – выстрел, – Господин Соларус!

– Хорошей дороги вам, господин Соларус! – а вот это уже Жак Звонарь.

Ружья у него нету, да и палку он, своё отслужившую, выбросил, но ноги-то вот они? Как тут пинка такому большому господину не отвесить? А еще лучше – несколько!

///

– Как вам салют, господин? – голос спрашивающего сочится ехидством и злорадством.

– Солюс, старая ты сволочь…, – почти рыдаю я, лежа на животе и чувствуя, как горят лютым огнем ноги, ягодицы, спина и даже затылок, – Это ведь… ты!

– Я? О чем вы, господин? – насквозь фальшиво удивляется пожилой одноглазый слуга, даже не пытаясь спрятать широченную улыбку на своем лице. Он сидит на стуле рядом с диваном, на котором лежу я, и чистит мне розовые яблоки тетушки Блем.

– Грр…, – рычу я, не в силах построить необходимую обвинительную речь.

Ну разве я виноват, что те, кого я ни разу не видел, сослали меня в эту глушь вместе с ехидным одноглазым козлом?! И кто виноват, что предметы, которые были поручено преподавать мне этим гадом, я усваивал моментально, с первого прочтения? Письмо и язык англиканского, франкского, германского и романского словарей я выучил в шесть лет! К семилетнему дню рождения этот вот Солюс чистосердечно признался, что не мыслит, чему он меня еще может научить! Ни этикету, ни счетоведению, ни географии, ничему! Я уже всё знал и так! А денег нам присылали отнюдь не гору, да и где найти тут еще каких-нибудь учителей или книги ?

Наоборот, скромные финансы еще и дополнительно сжирались выпивкой для этого козла! Работать? Мне, благородному? Да я бы с радостью, только не на кого и не за что! Мы в медвежьем углу, в самом забытом уголке королевства Западной Франкии. Более замшелой и сонной дыры во всем мире не найдется!

Что мне оставалось делать, кроме как проказничать? Не сразу, конечно, но после того, как у Власы Лийермейер запели огурцы, почему-то каждое такое же сумасшедшее событие сразу же записывалось на мой счёт. Устав тщетно оправдываться, я и начал возмещать злым языкам всю свою скорбь за невинно опороченное имя.

– Что ты опять натв… Оу… Кейн, малыш…, – девичий голос, раздавшийся со второго этажа нашей избушки, оказался последней соломинкой, переломившей спину верблюду.

– Фели! – завыл я, лежащий на животе, протягивая руки по направлению к висящей в воздухе большой книге в стальном переплете, – Фелииии…!

– Ничего особенного не случилось, прима Краммер, – почти игриво пропел Солюс, любовно очищая очередное подранное яблоко, – Просто наш юный господин удостоился чести салюта по поводу своего отъезда. Я всего лишь немного помог местным с организацией этого события.

– Отъезда?! – охренел я, впервые услышав такие новости. Даже жгущая всю мою тыловую часть боль отступила.

– Да, милый, – Фели пролевитировала вниз, устраиваясь на столике, за которым сидел Солюс, – Тебе через час исполнится восемнадцать лет и… мы будем вынуждены как покинуть округ, так и расстаться с мастером Викардо.

– К моему глубочайшему удовлетворению, прима, – не преминул вставить ехидную ремарку Солюс.

– И об этом все знают, кроме меня! Как так-то?! – возопил я.

Действительно. Провести всю жизнь с человеком, явно меня недолюбливающим настолько, что о какой-либо привязанности говорить не стоит совершенно – это одно. Но чтобы мой собственный гримуар, часть меня, буквально, с которой мы не расстанемся всю эту жизнь… и чтобы он что-то скрывал?! Это за гранью добра и зла!

Перед моим носом оказалась тарелка розовых яблок тетушки Блем. Аккуратно порезанные, даже красиво разложенные. Из тех, что уцелели после солевой канонады. Частично. Соленые, наверное, капец какие. Может, этот гад их специально досолил, с него станется.

– Ваш праздничный ужин, сэр! – явно довольный собой до безобразия Солюс Викардо выпрямился, одёргивая сюртук, – А я вынужден вас покинуть. Здесь неподалеку проходит… празднование, на котором меня настоятельно попросили присутствовать!

– Напьешься, Солюс? – обреченно спросил я, пытаясь поддеть пальцами один кусочек яблока.

– Как последняя свинья, сэррр! – радостно заявил одноглазый. Правда, сразу не ушёл. Доставил себе удовольствие понаблюдать, как я с кислой миной давлюсь солеными яблоками, по которым, всё-таки, здорово напопадало, как морщусь от боли, как летает вокруг меня волшебная книга, вслух описывающая мне, насколько велики повреждения, нанесенные мстительными и не понимающими шуток деревенскими.

А я ем. Что ни говори, а отступать не привык. В плане были розовые яблоки тетушки Блем? Были. Пусть даже меня к этому подтолкнул одноглазый подлец, раскуривающий в помещении (сколько раз просил не курить дома!) свою старую потёртую трубку. Всё равно ем. Восемнадцать лет – они один раз в жизни. Нужно крепиться, даже если вся морда мокрая от слёз, а вся задняя часть до сих пор горит адским пламенем. Мужик решил – мужик сделал!

– О, я уже опаздываю! – хмыкает Солюс, тыча пальцем в часы, на которых без пяти минут двенадцать, – Прошу извинить, сэррр, что не могу остаться на праздник, но слово джентльмена дано, вы, как благородный, должны понять!

– Хватит тут капать ядом, – кривясь от соли внутри и снаружи, говорю я, – Катись чертям и там упейся! Нам с Фели и так будет хорошо. Когда-нибудь.

Старик неспешно уходит, прихрамывая, довольный как слон. Специально ведь тянул время, чтобы уйти перед самой-самой полночью. Сволочь. Остаемся вдвоем, я и мой гримуар, висящий перед диваном с раненным, но несломленным поедателем соленых розовых яблок.

– Фели, что завтра будет? – слабым голосом спрашиваю я книгу.

– А? – та определенно погружена в мысли, отвечая рассеянно, – Да ничего особого, Юджи. Просто съездим в один город, там подпишешь пару бумаг, тебе выдадут кристалл взрослого, запишут в книги… поживем немного, дождемся ответа из Парижа. Тебе должны увеличить содержание раз, эдак, в двадцать, и выделить особняк. Где-нибудь. А там будем жить дальше…

– Раз в двадцать?! – подпрыгиваю на месте я, тут же издавая стон боли, – Это же…!

– Юджи, не отвлекай меня, – внезапно холодно говорит моя единственная верная подруга и спутница жизни, – Не сейчас. Помолчи.

Пораженно молчу. На часах почти двенадцать, но это внезапно становится полной фигней. Что с ней?! Фелиция всегда была на моей стороне, она, можно сказать, была для меня хоть каким-то заменителем нормальной семьи! Я, конечно, часто задумываюсь, откуда я знаю или чувствую, какой должна быть нормальная семья или, к примеру, что Солюс Викардо всегда меня не мог терпеть, но… гримуар? Мой гримуар?! Отдает мне указания?!

Сейчас?! С тем же успехом пистолет мог бы отказаться стрелять, а нож резать хлеб!

– Чт…, – слова застревают у меня на языке, когда часы бьют полночь. С первым же их ударом обложка моей книги вспыхивает языками черного и фиолетового пламени. Точно таким же, сразу, буквально через секунду, загораются многочисленные колдовские знаки на стенах, паркете и даже потолке нашего дома! Везде! Что это?!

– Сим объявляю! – громко и звучно проговаривает висящий в воздухе гримуар, – О закрытии малого контракта между мной, гримуаром Горизонта Тысячи Бед и …

Она произносит имя, которое я не могу услышать, понять, разобрать хотя бы слово. Этот набор звуков, он очень странный, он зовёт меня, он и есть я. Изо рта вываливается кусок просоленного розового яблока, но это последнее, что я чувствую перед тем, как всё вокруг, и моё сознание тоже, поглощает взбурлившая тьма, набросившаяся на меня из знаков. Нечто огромное, всезнающее, холодное и абсолютно безжалостное надвигается на меня оттуда, поглощая, как пасть кита поглощает безмятежную икринку криля.

Это длится секунду, а может быть, целую вечность. Скорее первое, нежели второе, так как я прихожу в сознание быстрее, чем выпавший изо рта кусок достигает пола.

Жизнь. Жизнь странного и не очень умного мальчика, все его восемнадцать лет проносятся у меня перед глазами. Неправильный ребёнок, неправильное взросление, паче того – неправильное восприятие. В разуме Юджина Соларуса были лакуны, заполненные знаниями, которые он не должен был иметь в силу возраста. Он с самых ранних лет понимал подоплеку слов и настроений окружающих на уровне, совершенно недостижимом для детей. Мог разрабатывать планы и схемы, очевидные для взрослого, но недоступные для юнцов. Умел работать со своим временем и вычленять из разговоров окружающих интересующие его детали…

…и ему было скучно. Душно жить день за днём в небольшом доме, с человеком, который относится к нему как к тюремщику и сам пытается вести себя также. Скучно общаться с книгой, обожающей болтать о пустяках, но никогда не раскрывавшей тайн ни своего прошлого, ни знаний, содержащихся в ней. Деревенские, воспринимающие Соларуса Юджина как бедного (а значит, бесполезного) аристократа, дистанцировались от ребенка. Все, за исключением детей и подростков, постоянно подбиваемых им на шалости и проказы.

Но. Он воспринимал это нормальным. Он жил, получая от жизни максимум, несмотря на общую обструкцию и сплошные недоговорки среди самых близких ему… существ. А что сейчас? И… почему он? Он – это я?

Я – это он?

Странно. Получать от жизни… максимум? Какая нелепица. Скучающий деревенский олух, ворующий ради развлечения, устраивающий каверзы и спящий со сколькими женщинами…? Хм. С пятью. Да так, что они друг о друге не знают. Ну хоть что-то, пусть и мелочи.

Встаю с дивана. Потягиваюсь, ощущая дискомфорт в плечах и ниже. Легкий зуд, который воспринимался минутой назад как жгучая боль, которую едва можно терпеть. Никакой закалки. Отвратительно. Мизер знаний, манер, такта, умений. Совсем не то, на что я рассчитывал, заключая контракт с… ах да.

Гнев накатывает ледяной всесокрушающей волной, когда я вижу молчаливо висящую посреди комнаты книгу в железном переплете, на котором умирают языки черного и фиолетового пламени. Всё из-за неё. Она во всём виновата.

– Фелиция Краммер дель Фиорра Вертадантос, – медленно проговариваю я, чувствуя, как с языка срывается та же ледяная ненависть, которой сочится каждая пора моего тела, – Вот мы и встретились снова, тварь…

– Не сейчас, лорд! – громко и быстро произносит гримуар слегка испуганным девичьим голоском, – Сперва убейте старика, пока он не добрался до селян! Всё остальное потом! Я выполнила первую часть уговора! Выполнила! Исполнено всё в точности!

– В точности? – презрительно кривлю я губы, – Мы это еще обсудим!

Но это подождет. Всё подождёт. Пока я голым выбегаю за дверь. Нужно всего лишь пробежать с сотню метров, что для такого спортивного подростка полный пустяк, затем, угадав момент, поднырнуть под вооруженную кинжалом руку старого убийцы, пытающегося отмахнуться от нападения сзади, ну а затем, взяв его со спины в захват, привычно сломать шею. Легче, чем свернуть голову курице.

Дотащив тело назад к дому, топлю его в выгребной яме с помощью гримуара, приподнявшего своей силой этот покосившийся деревянный домик размышлений.

Потом стоим в ночи с висящей в воздухе книгой, смотрим друг на друга.

– Продолжим разговор внутри? – нервно интересуется заключенная в колдовскую книгу даймон, – Там удобнее. Я заварю кофе…

– Да, идё…, – падаю на колени от внезапного спазма изнутри. Что-то не так. С головой, с личностью, со мной. Вновь вокруг бурлит тьма с оттенками фиолетового. Так не должно быть. Мы что-то не учли. Или же…? Ах да, точно…

Как я мог забыть…

– Лорд! – слышу, как кричит Фелиция перед тем, как всё для меня вновь погрузится во тьму.

Глава 2

Тук-тук-тук-тук-тук-тук – стучат по рельсам колеса небольшого пассажирского поезда. Он едет из глухой тьмутаракани в цивилизацию, везя, кроме всего прочего, одного молодого человека, снявшего себе целое купе. Он, этот юный худой брюнет с неровно обрезанными густыми черными волосами, валяется на не застеленной койке, с виду – в глубоком крепком сне. Одет он в потрепанный и слегка погрызенный молью шерстяной костюм коричневого цвета, под которым желтоватая от времени и табачного дыма рубашка. На ногах – видавшие виды грубые ботинки буйволовой кожи. На столе между коек лежит большая толстая книга в металлическом переплете, на которую парень положил дешевенький старенький револьвер в жиденькой ветхой кобуре. Под столом небольшая туго набитая сумка, из которой выглядывает рукоять массивного кинжала-хавна.

Этот вполне привлекательный парень – я собственной персоной. В данный момент я занят тем, что душу в себе деревенского дурачка. Впрочем, этот момент, как и всё происходящее… та еще история.

Если попытаться разложить всё по полочкам, то я являюсь попаданцем. Бывшим жителем планеты Земля, годов эдак 2015-2020-го… Ну, когда там эта, с жопой появилась? И разноприводные попёрли? Мол, нас 73 пола, любите нас, цените нас, имейте нас? В общем, я оттуда. Самолеты, смартфоны, интернет, Воронеж, ипотека, и Мэри, мать её в сраку, Поппинс. А, нет, не она. Русалочка-негритянка вот, да. Или фея Динь-динь? Не помню. Вообще, я ОЧЕНЬ многого не помню, включая и своё имя.

Нормальный человек бы парился, а я – нет. Почему-то точно уверен в том, что помер, причем вполне естественной смертью. Умерла так умерла, ничего личного, чистая органика. Хрен бы с ней. От этого на душе стоит лишь большое облегчение, потому как ну… не бывает же людей лет под 40-50, которые такие «уииии! Жить хорошо, жизнь хороша!». А так, знаете, вот прямо сейчас душу этого неуёмного сопляка, а на душе мир и покой, свет и радость. Наконец-то вон то всё закончилось и теперь можно будет начать с чистого листа!

Ну, как душу? Не на самом деле, потому как на самом деле его не существует. Этот мальчик, Соларус Юджин, он был… ненастоящим мальчиком, неполноценным, ущербным. Когда произошло то, что произошло, я буквально впитал его прошлое. Но не совсем без следа для себя. Чересчур живой, дурной и любопытный характер вкупе с знатной яблочной отрыжкой, до сих пор меня доставал, из-за чего приходилось буквально копаться в себе, выискивая, что от этого шиложопого осталось. И давить эти, совсем не подходящие мне импульсы, как прыщи.

И это еще не всё! Не открывая глаз протягиваю руку, пальцы точно ложатся на револьвер, загорающий на книге. Подхватываю оружие одной рукой, подбрасываю, перехватываю. Ствол потёртый, дешевый, из дрянной стали. За ним плохо ухаживали, редко смазывали. Но я знаю, как им пользоваться, могу разобрать его одной рукой, не открывая глаз, собрать тоже, зарядить… да что угодно! Выстрелить и попасть – тоже. И не только это. Откуда такие знания, рефлексы и наработанный опыт у мирного покойного жителя Земли? Не было ничего такого всю жизнь, я в руках ничего опаснее кухонного ножа не держал. А вот сейчас и холодняком оперировать могу ух как. И даже в рукопашную пойти не постесняюсь. Причем, не просто умею, а знаю как. Пацан? Тот не причем. Он был просто искусственным дебилушкой. Мной – но лишенным памяти, которая проснулась этой ночью.

Всё, что может дать мне Юджин – так это воспоминания о восемнадцати годах реально беззаботной и веселой жизни, мастер-класс «как вдуть юной селянке», да кое-какие очень поверхностные знания о мире. Который, внезапно, – параллельная моей Земле Земля. Причем тут не одно-два различия, а всё ну очень по-другому.

Сейчас, кстати, 2 мая 1874-го года, а я еду в город Каршлин, находящийся в стране, называющейся Западная Франкия. А знаете, что самое смешное и абсурдное в моей ситуации? То, что, лежа себе на коечке, я прекрасно слышу, как одна недовольная дворянка громко и противно выговаривает какому-то бедолаге в коридоре. По смартфону.

Ну, не совсем. По мобильному магическому телефону, да. Разговорнику.

А я лежу. С револьвером и одушевленной магической книгой, умеющей колдовать.

Кружится голова. Не каждый день начинаешь жизнь с того, что сворачиваешь шею старому пердуну. И топишь его в сортире. А потом моешь под холодной водой свою траченную солью шкуру, отрыгиваешь чертовыми яблоками, в которые, как будто, дезодоранта туалетного насовали, а потом, шипя матом и кряхтя как старый дед, пытаешься найти в доме тайник старого упыря, где тот держал деньги. Затем, под утро, вокзал, билет, вагон! Всем чао!

– Значит, я аристократ? – продолжая вертеть револьвер в руке, негромко задаю вопрос вслух, обращаясь к книге.

– О дааа, – тут же отзывается та, – Еще какой! Ты, Юджин, принадлежишь к одному из самых старых, могущественных, богатых и влиятельных родов мира!

– Класс…, – довольно улыбаюсь я. Кажется, эта жизнь будет просто сказкой! Всегда мечтал о небольшом особнячке, полном услужливых и милых горничных в очень коротких… нарядах. Под которыми ничего нет, конечно.

– Но также ты являешься полным ничтожеством, милый! – ядовито произносит книга, – Тебя породили лишь с одной целью – стать моим хранителем и контрактором. Мы с тобой обречены были гнить на окраине мира, пока ты не умрешь от старости!

Пучу глаза, кашляю. Затем, собравшись с силами, хрипло заявляю:

– Являлся.

– Что? – переспрашивает книга.

– Не являюсь, а являлся. Не так ли?

– Хм…, – гримуар слегка лязгает обложкой, а затем с нотками сожаления выдает, – Нет, милый Юджин. Пока нет. Чтобы ты и я могли получили хоть какие-то шансы на свободу и иной статус, тебе придётся пройти церемонию полного отречения в Каршлине. И тогда да, сможешь с полным правом заявить, что «являлся» ничтожеством. Я буду рада этому до безумия! Но пока… ты и я, то есть мы – лишь имущество рода Сильверхейм, понятно? Они с тобой могут делать всё, что захотят, в любом месте, в любое время. Их люди ожидают тебя на станции в Липшице, а мы едем в другую сторону. Это дает всего пару-тройку часов форы, прежде чем они отправят погоню!

– Я тебя понял, – с легкостью соглашаюсь я с доводами даймона, – Значит, будем отрекаться.

– Слышал бы тебя Дарий! – ехидно хихикает книга, – Старого пердуна бы сложил сердечный приступ! Отречься от Сильверхеймов! Хех…

– Кто такой лорд? – спрашиваю я, заставляя гримуар аж подпрыгнуть, – Тогда ты обращалась ко мне как к лорду. И я был не в себе…

– Ты и сейчас не в себе! – торопливо обрывает меня книга, – Насчет лорда – потом! Это ничем тебе не угрожает!

Чую какую-то падлу. Ну или не падлу, но транспарант с надписью «Вам конкретно не договаривают!» был бы длиннее этого хренова поезда. Чую, но молчу.

– Пребываем в Каршлин, ты отрекаешься, потом бежим в другую страну, – инструктирует меня книга, – Отказать тебе в мэрии не смогут, только деньги придется заплатить немалые. Кстати, а сколько их у нас?

Деньги-деньги, дребеденьги… Они были, найденные мной в хитро спрятанной заначке старого покойного мудака. Точнее, было две заначки. Одна, в комоде, сделанная «на отлюбись» – там были монеты и несколько мятых купюр, которые старая сволочь периодически тратила на выпивку, а вот в другом месте, под половицами, на которых стояла ножка его тяжеленной кровати, я обнаружил ухоронку с несколькими пачками крупных купюр, упакованных в конверт из тонкой, но очень крепкой кожи. Кажется, по меркам деревни, в которой мы жили, это были просто безумные деньги.