- -
- 100%
- +
– Но, сэр, это первоклассная гостиница. Очень хороший ужин за наш счёт, пять блюд. Это наш лучший номер, сэр, в нём есть ванна и очень красивый вид на старинные руины.
– Боже правый, разве руины ваши? Мы что, должны платить вам за воздух? Пять блюд на ужин слишком много, и я не думаю, что ванна работает. Вы всё ещё говорите триста? Сбавьте. Я говорю, сбавьте немного. Уже лучше, двести пятьдесят. Я сказал, сто пятьдесят. Я говорю, двести. Остальные пятьдесят вы заплатите из своего кармана, не так ли? Ну, так сделайте, будьте любезны. Я буду очень признателен. Тогда двести? Нет? Ну хорошо, – мы сбегаем по лестнице и распахиваем двери отеля. – До свидания. Что? Я не расслышал. Двести. Я так и думал.
– А теперь, будьте добры, виски с содовой. Сколько вы за это берёте? Пятьдесят пиастров. Целых пятьдесят пиастров. За кого вы нас принимаете? И вообще, вы всегда наливаете слишком много виски. Я заплачу пятнадцать пиастров, а не пятьдесят. Пожалуйста, не смейтесь. И не уходите. Я хочу точно отмеренную порцию виски, ни больше ни меньше; здесь только половина полной порции. Тридцать, говорите? Тридцать – это разве половина от пятидесяти? Вы умеете считать? Действительно, с содовой. Двадцать. Нет, не двадцать пять. Двадцать. Вот и вся разница, если у вас достаточно ума это понять. Принесите скорее бутылку и, ради всего святого, не спорьте.
Во время ужина из пяти блюд мы похвалили повара за сочную птицу.
– Куропатки, сэр, – ответил он, – я деляль их жирный в маленький домик.
Вход на территорию с древними руинами стоит пять шиллингов с человека за разовое посещение. Договорившись по телефону с Бейрутом о снижении цены за билет, мы направились туда пешком.
– Guide, Monsieur?48
Молчание.
– Guide, Monsieur?
Молчание.
– Qu'est-ce que vous désirez, Monsieur?49
Молчание.
– D'où venez-vous, Monsieur?50
Молчание.
– Où allez-vous, Monsieur?51
Молчание.
– Vous avez des affaires ici, Monsieur?52
– Нет.
– Vous avez des affaires à Baghdad, Monsieur?53
– Нет.
– Vous avez des affaires à Téhéran, Monsieur?54
– Нет.
– Alors, qu'est-ce que vous faites, Monsieur?55
– Je fais un voyage en Syrie.56
– Vous êtes un officier naval, Monsieur?57
– Нет.
– Alors, qu'est-ce que vous êtes, Monsieur?58
– Je suis homme.59
– Quoi?60
– HOMME.61
– Je comprends. Touriste.62
Сейчас даже слово «путешественник» стало старомодным и не без оснований, поскольку носит положительный оттенок. В старину путешественники отправлялись на поиски знаний и радушно принимались коренными жителями, гордо увеселявшими гостей местными обычаями. В Европе это чувство взаимного уважения давно исчезло. Но там, по крайней мере, «туристы» больше не вызывают удивления. Они – часть пейзажа и, в девяти случаях из десяти, у них недостаёт денег потратиться сверх стоимости тура. Здесь же туристы до сих пор в диковинку. Если вы приезжаете из Лондона в Сирию по делам, то должны быть богаты. Если же выезжаете так далеко в развлекательное путешествие, то должны быть до неприличия состоятельны. Никого не волнует, нравятся ли вам эти места или нет. Как шакал – это шакал, так и вы – просто турист, паразитирующая особь человеческого вида, которую только и нужно, что доить как дойную корову или каучуковое дерево.
Напоследок мы столкнулись с самоуправством в виде турникета, где парализованный маразматик тратил по десять минут на оформление каждого входного билета. После чего мы сбежали от рутины будней к славе античности.
Баальбек – это триумф, рождённый в мраморе; масштабы высеченного в камне величия, чей язык остаётся понятен неискушённому взору, затмевают предстающий муравейником Нью-Йорк. Камень персикового цвета расписан румянцем золота так же, как колонны церкви Сент-Мартин-ин-зе-филдс63 измалёваны сажей. Текстура мрамора не лессированная, а слегка припудренная, как у цветка вишни. Рассвет – лучшее время для созерцания этого великолепия: поднимите свой взор к Шести колоннам64, когда золото персикового камня и небесная синь лучезарны в равной мере и даже пустующие без колонн стилобаты65 полны живительной благословенной силы солнца наперекор торжеству сиреневых глубин небосвода. Поднимите свой взор, поднимите свой взор, устремите свой взгляд ввысь, вверх по этой каменой плоти, по этим трижды огромным стволам, к разрушенным капителям и карнизу размером с целое здание, парящим в синеве. Вглядитесь поверх стен на зелёные рощи белоствольных тополей, а за ними – на далёкий Ливан, мерцающий сиреневым и голубым, золотым и розовым светом. Взгляните на зияющую пустоту, распластавшуюся вдоль гор: пустыню, что камениста, но безлюдна, как море. Жадно глотните воздуха из вышины. Прикоснитесь к камню своими ласковыми руками. Проститесь с Западом, если тот принадлежал вам прежде, а затем возвращайтесь туристом на Восток.
Мы так и поступили после закрытия. Надвигались сумерки. Дамы и джентльмены отдельными компаниями устроили пикник на лужайке у ручья. Одни сидели у мраморных фонтанов, развлекая себя курением кальяна, другие под случайными деревьями ужинали на траве в свете переносных фонарей. Звёзды взошли, склоны гор укрылись во мгле. Я почувствовал умиротворяющее спокойствие ислама. И если я упоминаю об этом заурядном опыте, то только потому, что в Египте и Турции это миролюбие теперь отрицается, в то время как в Индии ислам, как и многое другое, кажется уникальным и исключительно индийским. В каком-то смысле так и есть, ведь ни человек, ни общество не смогут впитать подавляющего воздействия культуры извне без изменений в собственной идентичности. Но вот что я могу поведать о себе: путешествуя по магометанской Индии, не будучи знакомым с Персией, я сравнивал себя с индийцем, который изучает европейский классицизм на берегах Балтики, а не Средиземного моря.
Вчера днём в Баальбеке Кристофер пожаловался на слабость и ненадолго прилёг, что отсрочило наш отъезд до наступления темноты и лютого холода на просторах Ливана. Теперь, после приезда в Дамаск, он серьёзно заболел. Даже после двух таблеток хинина мигрень была столь ужасна, что Кристоферу снилось, будто он носорог с огромным рогом. Хотя кризис миновал, сегодня утром он проснулся с температурой 10266. Мы сдали билеты на завтрашний автобус и забронировали места на пятницу.
Дамаск, 21 сентября. – За нами увязался молодой еврей. Вышло так потому, что в отеле прислуживал официант, вылитая копия Гитлера, и когда я об этом намекнул еврею, то и менеджер, и сам официант разразились такими сильными приступами смеха, что едва смогли удержаться на ногах.
Когда мы с Раттером пересекали пыльный разбитый участок дороги, оставшийся после французской бомбардировки67, мы заметили предсказателя, гадавшего по знакам на подносе с песком, и бедную женщину, которая привела своего истощённого ребёнка и ждала новостей о его судьбе. Ещё один прорицатель сидел рядом без клиентов. Я присел возле последнего на корточки. Он насыпал мне в ладонь немного песка и затем велел высыпать на поднос. Потом нарисовал на песке три строчки иероглифов, прошёлся по ним раз или два, словно раскладывая карты. Выдержав с умным видом паузу, он внезапно прочертил глубокую диагональ и изрёк ряд фраз, которые Раттер, однажды пробывший в Мекке девять месяцев под видом араба, перевёл с должной точностью, как и следовало от него ожидать: «У вас есть друг, которому близки вы и который близок вам. Через несколько дней он пришлёт вам немного денег на расходы в пути. Позднее он присоединится к вам. Путешествие будет удачным».
Похоже, мои шантажистские способности и здесь возымели верх.
Отель принадлежит месье Алуфу, чьи дети занимают верхний этаж. Однажды вечером он привёл нас в душный подвал, уставленный стеклянными ящиками, с сейфом в глубине. Из них он достал следующие предметы:
Пару больших серебряных чаш, украшенных христианскими символами и сценой Благовещения.
Документ, начертанный на грязной цветной ткани, от трёх до четырёх футов в длину и восемнадцать дюймов в ширину, якобы являющийся завещанием Абу Бакра68, первого халифа, и привезённый из Медины семьёй короля Хусейна69 в 1925 году.
Византийскую бутыль из тёмно-синего стекла, тонкого, как яичная скорлупа, не разбитую, высотой около десяти дюймов.
Золотую голову эллинистической эпохи, с чуть раскрытыми губами, глазами из стекла и ярко-синими бровями.
Золотую мумию в дорожном сундуке.
И серебряную статуэтку девяти с половиной дюймов, которую, за неимением ничего сравнимого, месье Алуф назвал хеттской. Статуэтка, если это не подделка, должна стать одним из самых замечательных открытий за последние годы на Ближнем Востоке. Это фигурка мужчины с широкими плечами и узкими бёдрами. На голове остроконечный колпак высотой с туловище. Левая рука отколота, правая сжимает скипетр и сдерживает крюком рогатого быка. Вокруг талии пояс из тонкой проволоки. Пояс, скипетр, хвост и рога быка, а также колпак целиком из золота. Золото настолько пластичное, что месье Алуф с удовольствием согнул скипетр под прямым углом и без следа разогнул. Никакие уговоры не помогли мне сфотографировать статуэтку. Интересно, когда и при каких обстоятельствах она всё же покинет подвал.
Кристофер выздоровел к среде, и Раттер повёл нас на чай к аль-Хадж Мухаммад ибн аль-Бассаму, старцу семидесяти с лишним лет, в бедуинских одеждах. Его семья дружила с Доути70, который для арабофилов известная фигура. Сколотив состояние на продаже верблюдов во время войны, старик потерял 40 000 фунтов стерлингов после её окончания на спекуляции немецкими марками. Мы пили чай, восседая за мраморным столом, до которого могли дотянуться разве что подбородком из-за разницы с высотой стульев. Гомон арабской беседы, прерываемой попёрдыванием и жеванием, напомнил мне речь Уинстона Черчилля.
Арабы ненавидят французов сильнее, чем нас. Имея ещё больше оснований вести себя соответственно, они между тем учтивее; другими словами, они научились не показывать виду при встрече с европейцами. Это делает Дамаск приятным городом с точки зрения путешественника.
Ирак
Багдад
ИРАК: Багдад (115 футов), 27 сентября. – Если что-нибудь на Земле и может сделать это место привлекательным, то только контраст с приведшим нас сюда путешествием. Мы ехали в похожем на банан вагоне на двух колёсах, который цеплялся к двухместному седельному тягачу фирмы «Бьюик» и для приличия именовался «аэробус». За нами следовал автобус огромных размеров, отец всего моторизованного транспорта. Герметично запечатанные внутри от пыли снаружи, с капельным орошением из подтекающего питьевого бачка, мы мчались по бездорожью пустыни со скоростью сорок миль в час под лучами раскалённого солнца, оглушаемые картечью мелких камней по тонкому корпусу, в душно-радушной компании пяти потеющих попутчиков. В полдень мы сделали остановку и подкрепились обедом из картонной коробки с надписью «Сервис с улыбкой» от компании-перевозчика. Если мы когда-нибудь надумаем открыть собственную транспортную компанию в местных краях, то это будет сервис с кислой миной. Промасленная бумага и яичная скорлупа разлетались по арабской сельской округе, оставляя за собой одни руины. На закате мы прибыли в Эр-Рутбу, который с тех пор, как я обедал там по пути в Индию в 1929 году, был окружён лагерем с вереницами чернорабочих-кули: видимый результат строительства мосульского нефтепровода. Здесь мы пообедали; виски с содовой стоил шесть шиллингов. Ночью мы ехали в приподнятом настроении: луна светила в окна, пять иракцев во главе с миссис Мулла пели. Мы миновали колонну бронированной техники, сопровождавшую братьев покойного Фейсала: экс-короля Али и эмира Абдуллу, возвращавшихся после похорон. С наступлением рассвета перед нашим взором предстала не золотая пустыня, а глина, бесконечная глина. По мере приближения к Багдаду запустение всё сильнее бросалось в глаза. Застенчивая миссис Мулла скрывала свою красоту под плотной чёрной вуалью; мужчины сидели в чёрных фуражках. И к девяти часам вечера, когда арабская ночь окутала пустынные улицы города, нам даже показалось, что мы затерялись где-то в конце Эджвер-роуд71.
Мало утешения в том, что Месопотамия была когда-то очень изобильна, богата на произведения искусства и изобретения, гостеприимна для шумеров, Селевкидов72 и Сасанидов73. Главным событием её истории стало разрушение ирригационной системы страны завоевателем Хулагу74 в XIII веке. И по сей день Месопотамия находится в плену у глины, лишённой своего единственного преимущества – растительного плодородия. Равнина глины впереди плоская настолько, что сиротливую цаплю, застывшую на одной ноге возле редкой струйки воды в канаве, можно спутать с радиоантенной. Из глины на равнине вырастают целые деревни и города. Текут реки из жидкой глины. Воздух наполнен смогом от глины. Люди цвета глины носят одежду в тон глине, а их национальный головной убор по форме не что иное, как пирог из глины. Багдад – столица, которая под стать этой божественно благодатной земле. Город скрыт за пеленой грязного тумана; когда температура опускается ниже 11075, местные жители жалуются на холод и достают меха. Сейчас только одним город по праву знаменит: изливающим земной гной фурункулом, который излечат через девять месяцев, оставив на теле пустыни заметный шрам.
Кристофер, которому это место нравится намного меньше, чем мне, называет его раем в сравнении с Тегераном. Конечно, если бы я верил всему, что он рассказывает о Персии, то относился бы к нашему завтрашнему отъезду как к отправке на каторгу. Я так не считаю, ибо Кристофер влюблен в Персию, но отвечает словно благовоспитанный китаец. Если вы спросите его о жене, то он ответит, что это сучье чучело ещё не подохло, имея в виду, что его прекрасная достопочтенная супруга цветёт как роза.
Отелем управляют ассирийцы, взбалмошные и вызывающие жалость маленькие люди с обходительными манерами, до сих пор пребывающие в ужасе от развязанного против них террора. Есть только один человек, которого я бы отнёс к багдадцам, – бойкий юноша по имени Дауд (Давид), который взвинтил цены на весь транспорт до Тегерана и назвал арку76 в Ктесифоне ни больше ни меньше как: «Прекрасный шоу, сэр, высокий шоу».
Арка возвышается на 121½ фут от земли и имеет пролёт 82 фута. Её тоже построили из глины, но тем не менее она простояла четырнадцать веков. На некоторых фотографиях эта арка стоит ещё с двумя стенами вместо одной, а также с цельной фронтальной частью. Плохо обожжённые кирпичи в большинстве своём выглядят живописно: белый с добавлением коричневого на фоне лучезарного небосвода, вновь ставшего голубым ко времени нашего отъезда из Багдада. Фундамент отремонтировали недавно, возможно, впервые в истории.
Местный музей хорошо охраняется, но не ради безопасности сокровищ Ура77, а для того, чтобы посетители не заляпали руками латунь витрин. Поскольку любой экспонат не крупнее напёрстка, разглядеть сокровища Ура практически невозможно. На наружной стене по указанию короля Фейсала установлена мемориальная доска в память о Гертруде Белл78. Полагая, что доска вывешена королём Фейсалом для ознакомления, я подошёл поближе. Четверо полицейских тотчас подняли крик и оттащили меня подальше. Я обратился к директору музея по поводу произошедшего. «Если у вас плохое зрение, вы можете испросить специального разрешения», – ответил он. Вот вам и арабское очарование.
Мы ужинали у Питера Скарлетта, друг которого Уорд рассказал историю, случившуюся на похоронах Фейсала. Был жаркий день, и огромный негр пробрался в шатёр для высокопоставленных лиц. Через некоторое время негра обнаружили и выволокли наружу. «Чёрт возьми! – воскликнул командующий английскими войсками. – Они стащили мою тень».
Здесь меня ждали деньги, как и обещал предсказатель.
Часть II
Персия
Керманшах
ПЕРСИЯ: Керманшах (4900 футов), 29 сентября. – Вчера мы пропутешествовали двадцать часов. Больше усилий было потрачено на споры, нежели на передвижение.
По дороге в Ханикин мы попали в пыльную бурю. Во мраке вырисовывалась линия холмов. Кристофер схватил меня за руку. «Иранские крепостные валы!» – торжественно объявил он. Через минуту мы преодолели небольшой склон и вновь оказались на пустынной равнине. Так повторялось каждые пять миль, пока оазис скудной зелени не известил нас о приближении к границе города.
Здесь мы сменили машину, так как Персия и Ирак отказывают друг другу в пропуске водителей. В остальном приём вышел радушным: персидские пограничники посочувствовали нам по поводу отвратительного таможенного оформления и протомили в ожидании три часа. Когда я оплачивал пошлину за ввоз фотоплёнок и лекарств, служащие брали деньги, отводя в сторону глаза, словно герцогиня при сборе пожертвований на благотворительность.
Я рассказал Кристоферу о форменном издевательстве над людьми:
– Почему шах заставляет их носить эти шляпы79?
– Тсс, не упоминайте шаха вслух. Называйте его «мистер Смит».
– В Италии я всегда называю Муссолини «мистер Смит».
– Значит, «мистер Браун».
– Нет, в России так называют Сталина.
– Тогда «мистер Джонс».
– «Джонс» тоже не годится. Теперь, после смерти Примо де Риверы80, так следует называть Гитлера. И вообще, я порядком запутался в этих именах. Нам лучше называть его «Марджорибэнкс»81, если хотим запомнить, о ком идёт речь.
– Договорились. Только записывайте так же на случай, если они конфискуют ваш дневник.
Что я и начал делать в дальнейшем.
В Касре-Ширине мы задержались ещё на час, пока полиция оформляла разрешение на въезд в Тегеран. И здесь Иран раскрыл перед нами своё истинное величие. Освещаемая впереди восходящей луной, а позади – заходящим солнцем, обширная панорама округлых предгорий уходила вдаль от сасанидских руин, мерцая то тут, то там янтарными огоньками деревень, пока вдали, наконец, не выросла могучая череда пиков крепостных валов. То вверх, то вниз, рассекая свежий бодрящий воздух, мы мчались к подножию гор, затем всё выше и выше, к перевалу между иглами сосен, вышивавших звёздный узор. По другую сторону перевала находился Керенд, где мы поужинали под музыку ручья и пение сверчков, глядя на сад умытых луной тополей и опустошая корзину со сладким виноградом. Комната была увешана печатными плакатами с изображением женской половины Персии в объятиях Марджорибэнкса, на которого с высоты арки в Ктесифоне одобрительно поглядывали Джамшид, Артаксеркс и Дарий.
Тегеран
Тегеран (3900 футов), 2 октября. – В Керманшахе негодование водителя выплеснулось через край. Он хотел заночевать в Казвине вместо Хамадана. Почему так, он не сказал, да и вряд ли знал; он был похож на ребёнка, который хочет только эту куклу, а не другую. Чтобы прекратить спор, в котором принял участие весь персонал гостиницы, утром я уехал в Таке-Бостан. Таким образом, дальше Хамадана мы в тот день не продвинулись.
В гротах Таке-Бостана82, судя по всему, трудился не один скульптор. У парящих над аркой ангелов коптские головы, а рельефы их одеяний выглядят плоскими и изящными, как на бронзовых медальонах эпохи Возрождения. Боковые панели внутри арки украшены более объёмными рельефами83, которые различны между собой; слева – законченный барельеф искусной работы и детальной проработки, а напротив – незавершённая резьба из череды плоских поверхностей, будто наложенных на камень, а не высеченных из него. В глубине арки84, находясь в разительном контрасте с динамичными и кинематографичными сценами охоты и суда, возвышается гигантская фигура царя на коне, чья бездушная безжалостность напоминает немецкий военный мемориал. Типичный образ сасанидской культуры. Трудно поверить, что скульпторы были персами.
Гроты вырублены в основании огромного горного выступа и отражаются в воде. Рядом с ними стоит полуразрушенный домик для отдыха, в котором устроила пикник компания дам. Романтика этого места сразу же рассеялась, как только к ним присоединился джентльмен, пленяющий рублеными чертами лица и одетый в испачканную рубашку навыпуск, сиреневые сатиновые брюки-гольф и хлопковые чулки на сиреневых подтяжках.
Бехистун85 задержала нас на минуту, продемонстрировав огромную клинопись, вырезанную, словно страницы книги, на скале цвета крови; так же и Кангавар – маленькое разрушенное местечко, которое может похвастаться развалинами эллинистического храма и оравой бросавшихся камнями мальчишек. В Хамадане мы не стали беспокоить гробницы Есфири и Авиценны, но посетили Гунбади-Алавиан – мавзолей Сельджуков XII века, чьи некрашеные лепные панели, пышные и утопающие в буйстве растительного изобилия, всё столь же торжественны и богаты, как и Версаль; вероятно, даже богаче, если принимать во внимание возможности бюджета. Когда великолепие достигается только работой резца по гипсовой штукатурке, а не богатствами всего мира, то это совершенство самого образа. Великолепие мавзолея наконец перебивает послевкусие Альгамбры86 и Тадж-Махала87 в магометанском искусстве. Я приехал в Персию избавиться от этого привкуса.
День пути прошёл в диком напряжении. Мы то пикировали, то взмывали по горному серпантину, проносясь над бескрайними равнинами. Солнце испепеляло. Огромные спирали пыли, танцующие, словно демоны, над пустыней, удушали нас и тормозили бег стремительного «Шевроле». Вдруг далеко впереди, в долине, мелькнул бирюзовый кувшин, подпрыгивавший на спине осла. Рядом шёл хозяин в одеждах тускло-голубого цвета. И, глядя на этих двоих, затерявшихся в гигантской каменистой пустоши, я вдруг осознал, почему синий – исконно персидский цвет, название которого на фарси означает воду.
К наступлению ночи мы добрались до столицы. Ни один проблеск света не мелькнул на горизонте. Но затем деревья и дома внезапно нас окружили. Днём эти места похожи на Балканы. Но горы Эльбурса, занимающие половину небосклона, придают удивительное очарование выходящим на них улицам.
Тегеран, 3 октября. – В английском клубе мы застали Крефтера88, ассистента Герцфельда89 в Персеполе, занятого беседой с первым секретарём американского консульства Уодсвортом90. Секрет, который сильно волновал их обоих, а потому недолго оставался в тайне, заключался в том, что за время отъезда Герцфельда за границу Крефтер нашёл несколько золотых и серебряных дощечек, повествующих об основании Персеполя Дарием. Он вычислил их местоположение при помощи абстрактной математики; и вот дощечки лежали внутри каменных ящиков, найденных во время раскопок. Довольно неохотно он показал нам фотографии: археологическая ревность и подозрительность читались в его глазах. Герцфельд, похоже, приобрёл Персеполь в частную собственность и теперь запрещает там фотографировать.
Сегодня днём я побывал у Мирзаянца, миниатюрного и вежливого пожилого джентльмена. Мы сидели в его кабинете с видом на круглый пруд и сад, полный посаженных его руками петуний и герани. Мирзаянц – депутат от армянской колонии Джульфы под Исфаханом, к тому же перевёл на армянский язык «Корсара». Байрон сентиментально почитаем его народом за упоминание армянского монастыря в Венеции. Мы заговорили о войне, о том, что большинство персов ставят свои деньги (как в прямом, так и в переносном смысле) на Центральные державы91. Не имея никакого представления о морской мощи, они даже не представляют себе, какой ущерб может нанести Англия отдалённой на 200 фарсахов92 Германии. Мирзаянц был более дальновиден:
«Я часто рассказываю людям следующую историю. Однажды я путешествовал из Басры в Багдад и ненадолго остановился в гостях у одного шейха, который делал всё возможное ради моего удовольствия. Он был богатый человек, а потому дал мне прокатиться на прекрасной серой кобыле, которая гарцевала и брыкалась, в то время как сам он, не спеша, ехал рядом на еле ступающей вороной лошади. Тогда я спросил его:
– Почему ты дал мне прекрасное животное, а сам едешь на кляче, которая хуже побитой собаки?
– Ты думаешь, что моя лошадь никуда не годится? – ответил шейх. – Давай устроим скачки.
Первые четверть мили я мчался впереди. Наконец оглянулся.
– Давай, давай, – прокричал шейх, взмахнув рукой.
Я поскакал дальше. Через некоторое время шейх начал меня догонять. Я хорошенько подстегнул свою лошадь, но всё было напрасно. Вороная кобыла пронеслась мимо, казалось, еле переступая копытами.
Так я отвечаю людям, что серая кобыла – это Германия, а вороная – Англия».
Голхак
Голхак (4500 футов), 5 октября. – Утро лени. Деревья затеняют камышовые шторы лоджии. Горы и голубое небо проглядывают сквозь деревья. Ручей бежит с холмов в выложенный голубой плиткой бассейн. «Волшебная флейта» звучит из граммофона.