- -
- 100%
- +
Геометрическая поэзия
Мне как-то снился странный сон:
Немой квадрат гипотенузы
Слагал легенду, как Герон
Восславил голову медузы.
И я писала в полутьме:
«По теореме Пифагора
Пришёл, измученный, ко мне
Судья всемирного раздора».
Но то был сон, всего лишь сон.
Свои кровавые чернила
Я нацедила на перо
И им бумагу окропила.
Я начертила на листе
Прямоугольный треугольник,
Где у кометы на хвосте
Сидит обиженный Песочник.
Спешишь, Песочный человек?
Не ты ли это постарался
И, затянувшийся на век,
Мой сон развеял? Обознался
В ночи свирепый Бугимен.
Его избитые кошмары
Теперь не более, чем тень,
Не наносящая удары.
Глубокий вдох – всего лишь сон.
Я беспокойно засыпаю,
И снова снится странный клон,
Чьего я имени не знаю.
Он шепчет мне: «Открой тетрадь.
Искусной прозы теорема
Не даст писателю соврать -
Твоя извечная дилемма…
По-новой выведи пером
Живую формулу поэта
И прогони из горла ком
Свободой старого завета,
Ведь даже этот странный стих
Всего лишь плод твоих анафий,
И сладкой власти он лишён
В пространстве свергнутых монархий».
И я пишу, пишу во тьме…
Сменяет снова рифма прозу,
И аксиомы в голове
Несут ленивую угрозу.
У изголовья он приник,
Судья израненного мира,
Устало что-то говорит,
В его руке дрожит рапира…
Смешались первые труды
И геометрия Евклида.
Давно знакомые черты
Напоминают инвалида,
Чей тихий вздох – хрустальный шар,
Парящий в мутном подсознании;
И там же раненый омар,
И там же жуткие пираньи…
Я начертила полукруг.
Светлеет комната ночная,
И вижу я, как старый друг
Бледнеет, мысли покидая.
Сон окончательно ушёл,
Но геометрия поэта
Свой беспощадный произвол
Оставит с наступлением света.
Моя кровать. Часы. Стена.
Температура тридцать девять,
И вижу я сквозь дымку сна
Непоэтическую лебедь.
Ну да, я сплю – всё это сон,
Не до конца ещё проснулась,
Но в поэтический закон
Вся сущность мира обернулась.
Два брата
Ты облил чернилами мою картину
За то, что я порвал твою любимую книгу
За брошенное мне обидное слово…
Так всё знакомо и совсем не ново.
Когда это началось, скажи мне?
Этих вечных ссор не было и в помине
До дня, когда между нами пробежала кошка…
Чёрная, как зимняя ночь за окошком.
С чего началось это всё? Я не помню,
Да и ты давно закрыл на это глаза ладонью.
Теперь это только длинная цепь, где звенья –
Ссоры и взаимные оскорбления.
Ты сжёг мой любимый пирог с черникой
За то, что я зачитался интересной книгой
И послал к чертям тебя, играть не желая…
Вот такая вот ирония злая.
А ведь ты тоже любишь его – черничный пирог.
Сколько раз я выставлял тебя за порог
В надежде побыть один, в тишине и покое?
Ну что ж, я получил их, только хочется совсем другое.
И теперь я стою на твоей могиле,
Утопая по колено в песке и иле
У реки, где мы играли вместе…
Было такое время, даже не верится.
Одно меня радует: ты живой,
Правда, где-то далеко и не со мной.
Не думал, что скажу это, но мне очень жаль:
Я бы хотел услышать в твоём голосе сталь.
Пусть мы бы ссорились, как не в себя,
Мы бы делали это, друг друга любя,
Но ты был бы рядом, и я раздражался,
Что младший братишка, как всегда, не сдержался.
Отец бы пришёл и сказал, как обычно,
Что наши ссоры – его пряди седые,
Что мать стареет из-за наших слов,
Брошенных в порыве гнева без тормозов.
Но ты не здесь. Я не знаю, где ты.
Ты ушёл из дома рано, на рассвете.
Я тогда не спал, но не стал прощаться…
Я ведь не знал, что ты решишь не возвращаться.
Прошёл один день, и два, и три,
Надежда угасла снаружи и внутри,
И я потом долго срывал голос до хрипа,
Пока искал тебя в лесу под каждой глыбой.
Но ты не вернулся, и я, кажется, умер.
Я говорил друзьям, что ты лежишь с простудой,
А сам холодел от мысли, что проигран спор,
Что мать с отцом больше не услышат ссор.
Лучше бы ссоры, честно. Так ты ни жив и не мёртв.
Неизвестность хуже: это кошмар из снов,
Я просыпаюсь в поту и тебя не вижу…
Сон уходит, но страх воет под крышей.
Я так долго жил. А потом ты вернулся.
Был жаркий день – я в реке окунулся,
А потом вынырнул и увидел тебя…
Как будто кривое отражение себя.
И потом мы пошли по колено в иле
Туда, где я придумал тебе могилу,
Где схоронил столько бессильной злости…
Хорошо, что лишь злость, а не твои кости.
Я не любил тебя так ещё никогда.
В реке мы стали не разлей вода
И потом пошли, такие дружные, вместе
Рассказать родителям благие вести.
Ты назвал меня каблуком за то, что я всегда иду на уступки,
За это я порвал твой наряд на лоскутья,
За это ты облил чернилами мою картину…
Но это всё мелочи. Это не нож в спину.
«Без»
Безмолвно. Бездумно.
Совсем безрассудно.
Всегда беззаветно.
Увы, безответно.
Совершенно бессовестно.
Бесстрашно, не горестно.
Бессловесно, неслыханно.
Иногда и безвыходно,
Совсем безнадёжно –
Ну разве так можно?
И порой бесхребетно –
Всё равно безответно…
И кстати, безвольно.
Немножечко больно,
И почти бестелесно,
Потому и безвестно.
Беззлобно. Бессмысленно,
Нелепо, немыслимо.
Бессильно, бессменно
Так же, как и бессмертно.
Без толку, к тому же.
Бесполезно, ненужно,
Наверно, без надобности.
Безропотно и безрадостно…
Безвозмездно. Беспечно.
Без памяти. Бесконечно.
Беспросветно и беспробудно.
Бескорыстно и совсем не трудно.
Бесстыже, безумно,
Невпопад, неразумно,
И всё же безвинно,
Но, поверь, беспричинно.
Беспредельно, безлично,
Как всегда, безгранично,
Я бы даже сказала, бездонно…
Иногда и бесцеремонно.
Без такта, догадки
И совсем без оглядки.
Совершенно не гордо,
Но всё-таки твёрдо.
Ты спросил, как любила тебя? Вот ответ –
Из далёкой жизни не с нами «привет»,
Где сердце моё обливается кровью –
Прости, это я подавилась любовью.
Осознать бесконечность
Осознать бесконечность бывает трудно,
Особенно, когда тебе всего лишь шесть лет.
Для таких покойник просто спит беспробудно
Долгие, длинные тысячи лет,
И ты свято веришь, наступит время,
Когда он проснётся и встанет, живой.
Тебе только шесть лет, ты ещё не боишься
Мёртвых, что бродят под полной луной.
Когда мама молилась, ты узнала, что вечность
Ожидает тебя, что у всех есть душа.
Тебе только шесть лет, тебя ждёт бесконечность,
И к ней в гости идёшь ты, совсем не спеша.
Это правильно, друг, не спеши к ней в объятия,
Будет время ещё повидаться у вас.
С человечеством Бог ожидает свидания
Только в строго назначенный фатумом час.
Это всё хорошо, но скажу я, как другу:
Не испытывай жизнь – больно вспыльчива смерть,
Не ходи понапрасну по скользкому кругу,
А то хочешь в начало, а встретишь конец.
Тебе только шесть лет! Это мало, наверно.
Я не помню уже. Это было давно.
Не пытайся пока осознать бесконечность,
Хоть и мне в мои шесть было не всё равно.
Остановись, сердце
Сердце, остановись, не беги так быстро:
Мне больно, я едва успеваю дышать.
Сердце, прошу, не стучи так сильно,
Ты же должно творить, а не разрушать.
Зачем ты так бьёшься о рёбра, скажи мне?
Мне душно, мгновение – и я задохнусь,
Кровь в венах пылает сильней, чем в камине,
Я собственной кровью сейчас захлебнусь.
Пылкое сердце, замри, умоляю,
Хотя бы на миг, дай мне передохнуть.
Неужель ты не видишь, как я увядаю?
Железный обруч стянул мне грудь.
Остановись, сердце, притормози, успокойся,
Сделать вдох мне как никогда тяжело.
На что мне сейчас твои смелость, геройство?
Мне в Рай не попасть: я сломала крыло.
Коронованный ворон
В одной стране мне повстречался ворон.
Он пересёк бескрайний океан,
На голове его была корона,
В его глазах чернел обсидиан.
Он глухо каркнул мне при первой встрече:
«Оставь меня. Ты слишком молода,
Чтобы увидеть, что черны не перья,
Чтобы увидеть, что черна душа».
Он улетел, со мной не попрощавшись,
Едва над океаном рассвело.
Вернуться ворон мне не обещался,
Да только было сломано крыло.
Потом его нашла в песке у моря.
Он от меня брать помощь не хотел,
Хотя тонул в пучине зла и горя,
Хотя терялся в груде мёртвых тел.
«Оставь меня. Я падальщик и хищник.
Ты жизнь не знаешь, и не спорь со мной.
Я твой палач, священник и могильщик», -
Сказал мне ворон с лёгкой хрипотцой.
Он мрачен был, как туча грозовая,
Умён, красив, к себе излишне строг,
Но у него душа была кривая,
Закрученная, как бараний рог.
На голове его была корона,
И знали все, что он был королём,
Но только там, за чёрным горизонтом,
А здесь он стал лакеем и пажом.
И я его, как кошку, приютила,
И руки мне царапал он, как кот,
Но, кажется, я всё же приручила
Его злой нрав, тяжёлый от невзгод.
Жила в душе обиженная гордость,
И день пришёл: встал снова на крыло
И, в сердце победив тоску и робость,
Он улетел неверившим назло.
С тех пор его не видела ни разу,
Но свято верю: где-то есть страна,
Там правит ворон, отдаёт приказы,
Засиживаясь с книгой допоздна.
В одной стране мне повстречался ворон.
Он пересёк бескрайний океан,
На голове его была корона,
В его глазах чернел обсидиан.
Душа
О, как ты красива, душа, в бесконечном полёте,
В белёсом тумане, в дневной беззаветной дремоте
И в танце над пропастью, в жгучих объятиях смерти,
Во мраке ночном или в белых лучах на рассвете.
Прекрасна душа на волнах беспредельного моря,
Когда она прочь улетает за сизые горы,
Когда пробирается сквозь бирюзовые ели
Или летит сквозь колючие злые метели.
Душа невозможна в безводной и мёртвой пустыне,
Но более чем восхитительна в райской долине,
Где вместе с весной бутоном у ног расцветает
И с ветром холодным к седым облакам улетает.
Душа обаятельна в нежности к этому миру,
Харизматична в любви, подобна святому кумиру,
Изящна, красива, как сакуры ветвь, утончённа,
На вечную жизнь, как узник в тюрьме, обречённа.
Душа бесподобна, когда она дышит свободой,
Неповторима, своей восхищаясь породой,
Немыслима в гневе, робка в неизвестности жизни,
Безумна, горда, словно образ, сошедший с картины.
Душа, словно пена морская, легка и прозрачна,
Тверда, как земля, редка, словно шанс на удачу,
Воздушна, как ветер под сводом холодного неба,
Спокойна, как мир внутри старого графского склепа.
Душа не живёт, когда она тонет в печали,
Она умирает, добра не испив из Грааля,
Её своим льдом давит айсберг на севере крайнем,
И хлещет любовь из на сердце открывшейся раны.
О, как ты прекрасна, душа, в тишине и покое,
В прохладе ночной, в пустынном полуденном зное.
В мгновении любви проживаешь ты целую эру,
И что ты исчезнешь однажды, я просто не верю.
Наташа
Был душный август где-то в русском поле,
Но речь не русская звучала вдалеке.
Там было не понять, что воля, что неволя,
Там было лишь кольцо в худой руке.
– Как страшен миг… – сказал вдруг чей-то голос. –
Проходит скорбно молодость в бою.
Последняя минута нам осталась…
Хоть расскажи историю свою!
– Что говорить? Похожа участь наша.
Мы все одно.
– Дни наши сочтены.
Скажи-ка мне, что помнишь ты, Наташа?
Что пронесла сквозь эти злые дни?
Задумалась Наташа, глядя в пропасть.
Кольцо на пальце, только не на том,
Мундир в грязи, к себе и к близким строгость…
Тут вспомнить трудно что-нибудь одно.
– Пусть будет школа – светлая обитель.
Прошли года, как будто их нет,
А школа в сердце – мой душехранитель.
Так я бы назвала её в ответ.
Там было всё: от детства золотого
До дня, когда взглянула на себя
И не увидела ребёнка озорного,
Лишь будущее, взрослую меня.
Мне в школе друг впервые повстречался,
Любовь впервые встретилась мне там,
И там же душу мне с тобою воспитали,
Ему и ей, тебе и мне… Всем нам.
Что хорошо, что плохо, объяснили,
Нам показали, что такое честь,
И в сердце навсегда искоренили
Низкопоклонческую лесть.
Они всё это сделали… Как знали,
Что будет день: отложим табеля,
И всех учеников с душой из стали
На бой святой пошлют учителя.
Вот мы с тобой сидим сейчас в окопе
И речь немецкую – будь проклят страшный враг! –
К несчастью, понимаем с полуслова –
А может, к счастью, но назад – ни шаг.
Вот мы с тобой с кольцом сейчас на пальце:
Домой не ждут ни мать и ни отец,
Взорвёмся скоро мы в последнем танце,
Возьмём себе билет в один конец.
Не все так делают, Маруся, представляешь?
Не в каждом есть подобной силы дух.
Такую силу люди воспитали,
Зажгли огонь, чтоб в вечность не потух.
Скажи мне, Маша, ты ведь понимаешь,
Что это школа заложила в нас
Бесценнейшие правила морали,
Из стали возвела в душе каркас?
Не все так делают, Маруся, представляешь?..
Не все идут за чёрный горизонт,
Где дым скрывает смерти и печали…
Не в каждом, видно, эта честь живёт.
Что говорить? Похожа участь наша.
– Спасибо, друг, да только нам пора…
Снимай кольцо и в добрый путь, Наташа.
– В далёкий путь!
– Ни пуха ни пера!
Разговор в саду
По Гефсиманскому саду вдвоём
Шли Иисус и Иуда под весенним дождём.
Стражники ждали их у входа в сад.
– Скажи мне, учитель, ты этому рад?
Завтра настанет последний твой день.
Ты станешь не больше, чем лёгкая тень.
Неблагодарные люди забудут тебя,
Всю мудрость твою под землёй погребя, -
Остановившись у старых ворот,
Сказал Иуда Искариот. –
Сегодня за деньги я продал тебя.
Скажи, учитель, ты ненавидишь меня?
Покачал головой Иисус из Назарета.
– И не жди от меня на вопрос свой ответа.
Ненависть – сильное чувство, мой друг,
Для моего сердца это невыносимый звук.
Надеюсь, что деньги, что ты получил
От первосвященников, иудейских светил
На благо пойдут тебе, мой ученик.
Услышал это Иуда и сразу поник.
А добрый учитель стоял под дождём,
Глаза от воды закрывая плащом,
Мелодию под нос себе напевал
И мыслям своим с тихой грустью кивал.
Иуда покинул предутренний сад.
Христа заковал полусонный солдат,
И тут же, у Гефсиманских ворот
Повесился Иуда Искариот.
Когда-нибудь, когда я стану взрослой…
Когда-нибудь, когда я стану взрослой,
Ко мне придёт мой сын, ещё подросток.
Он подойдёт ко мне и спросит тихо:
«Скажи-ка, мама, ты когда-нибудь любила?»
«Естественно, сынок, – скажу ему. –
К чему ты спрашиваешь, только не пойму.
Ты, может, полюбить успел кого-то?»
«Да, мама. Чай с ароматом бергамота,
Свет рыжей лампы на моём столе,
Дождливые разводы на стекле,
Учебники, тетради, мой пенал,
Мяч, во дворе который я пинал,
Потёртый и поношенный рюкзак,
По выходным билеты в зоопарк,
Ночами улиц ярко-жёлтый свет…
И девочку, что я люблю уже семь лет.
Ты знаешь, мама… Я слышал разговор:
То был между друзьями жаркий спор.
Они хвалились, что уже два года
Бессменно любят одного кого-то,
А я не понял их, ведь для меня семь лет
Ничтожно малый срок. В них чувства нет,
Иль это я с поломанной душой
Не подхожу под мировой шаблон?
А может, странного нет в чуде ничего,
Не редкость тот, кто любит глубоко,
И я обыденность, которых миллион,
А моё чувство далеко не эталон?
Скажи мне, мама, неужель и ты
Спустя два года огненной любви
Её, как вещь, как сон, легко забыла?
Скажи-ка, мама, ты когда-нибудь любила?»
И я ему скажу: «Конечно, сын.
Ты видишь, из груди струится дым?
То бьётся сердце в пламени любви,
В чьей верности я клялась на крови.
Когда я в твоём возрасте была,
Забыть любовь я тоже не смогла,
И все вопросы, что мне задал ты,
Я спрашивала у своей судьбы.
Быть может, что и я тогда сломалась,
В далёком прошлом навсегда осталась,
И вот теперь, без денег и без карт,
Не подхожу под мировой стандарт.
Да, тяжело любить кого-то…
Не то что чай с ароматом бергамота!
Пойдём, сынок, нас ждут ещё дела,
Что жадная любовь не отняла…»
Один на восемь миллиардов
Поспорили однажды строгий разум
И пламенное сердце о любви.
Один твердил: любить им ещё рано,
Другой скулил от страха и тоски.
Они повздорили немного не без дела,
И спор затеяли они не просто так:
Была душа, что их двоих задела,
Обоим подала заветный знак.
И сердце загорелось, словно факел.
Оно взбесилось, будто дикий зверь,
Оно оберегало, словно ангел,
Оно открыло запертую дверь.
Любило сердце чисто, бескорыстно
И даже не ждало любви в ответ.
Да, это сердце было ненасытно
Спустя и многие десятки долгих лет.
А ум молчал. Он знал, что не услышит
Глухое сердце разума слова,
И было ему жаль, что сердце дышит,
Пока мертва седая голова.
Прошли года, а сердце не угасло.
Ему дивились многие тогда:
Как сердце быть влюблённым не устало
И пронесло огонь свой сквозь года?
И разум удивился его силе,
И поразилась верности душа,
А сердце всё любило и любило,
Любило безответно, не спеша.
Прошли года, и пламя подугасло,
Спокойной стала пылкая любовь.
Быть может, сердце то любить устало,
А может быть, остыла его кровь.
И вот тогда заговорил рассудок.
Он успокоить сердце не спешил,
Но не бранил его. Один лишь предрассудок
Стал маяком потерянной души.
Рассудок думал, мозговал и мыслил,
Анализировал, рассчитывал, читал,
Смотрел воспоминания и днями
Задумчиво достоинства искал.
И всем он был хорош – не придерёшься!
Ум слушал плач сердечка за стеной
И с грустью признавал: он был хорошим.
Он был такой один на миллион.
Себя любить он не позволил сердцу.
«Оно и к лучшему», – сказал устало ум
И сам себе со страхом не поверил,
На сердце глянул и с тоской вздохнул.
Он был одним, которого признали
И сердце, и рассудок, и душа,
И на вопрос: «Вы с ним бы быть желали?»
Все трое мне сказали хором «да».
А разум тот не требовал награды,
И сердце не ждало в ответ любви…
Он был один на восемь миллиардов,
На всех возможных жителей Земли.
Песня о Короле и Пастушке
В одной стране жил-был Король.
Он правил с давних пор,
Но только нрав имел крутой,
Чуть что – и сразу в спор.
Он мудр был, в решениях твёрд,
По-своему велик,
Но только вспыльчив, как костёр,
Жить мирно не привык.
Ещё в стране той жил Пастух.
Он пас своих овец,
И толстый дуб его земель
Обозначал конец.
Он на свирели по ночам
Под дубом тем играл,
Чтоб даже к вспыльчивым царям
Блаженный сон слетал.
У Пастуха была Сестра –
Красавица, увы.
Увы, ведь стала красота
Достоинством молвы.
Она от брата в стороне
Пасла стада коров,
А с ней домашний Волк в пенсне
Стерёг их от врагов.
Ещё в стране той жил Колдун –
Премилый старичок.
Он каждый день ловил мальков
И бабочек в сачок,
Но лишь спускалась темнота
На домик колдуна,
Он отпускал весь свой улов
До завтрашнего дня.
Ещё жила в стране Лиса.
Она таскала кур
И уносила их в леса,
Спуская сотни шкур.
У Пастуха жил серый Волк,
Прирученный Сестрой –
Она не знала, что старик
Был в сговоре с Лисой.
А та пушистая краса,
Пока храпит Пастух,
Сносила каждый день к дворцу
Седой куриный пух.
Им набивали Королю
Подушки, чтобы спал
Монарх спокойно и во сне
Стада овец считал.
Ещё Король тот был влюблён
Без в памяти в Сестру.
Пастушка днями напролёт
Косила трынь-траву
И пела песни до поздна
Под окнами дворца,
Когда огромная луна
Смотрела в их сердца.
И был влюблён в неё монарх,
Любил давно и долго,
Да только в сердце живший страх
Сбивал монарха с толку.
Вот так вот жили в той стране
Король, Пастух, Сестра,
Колдун, домашний Волк в пенсне
И хитрая Лиса.
Но вот однажды тот Король
Со свитой едет в лес,
А на полях Пастух с Сестрой
Пасёт стада овец.
Олень бежит, трубят рога,
Король летит стремглав,
И разлетаются стога,
Обычным сеном став.
Олень, смекнув, спешит туда,
Где под листвой дубов
Спокойно спят коров стада,
Не слыша зов рогов.
Но серый Волк, завидев дичь,
Забыл обет Сестре
И в лес густой бросает клич
Красавице-лисе.
«Поди, лиса, – хрипит старик, -
Смотри, какой трофей!
К богатой жизни не привык,
Да привыкать не грех!
Беги скорее во дворец
И поварам скажи-ка,
Что будет скоро холодец
Есть на обед владыка.
Снеси копыта и рога
На стол пред поварами».
Так рассудили те друзья,
А мясо съели сами.
Но между тем на поле бой:
Король, нахмурив брови,
Стоит и смотрит пред собой,
А перед ним – коровы.
Среди коров искал Король
Израненного зверя,
Да только дичи в стаде нет.
Король глазам не верит.
– Здесь был олень! – кричит Король. –
Куда он делся, воры?
Его сюда пригнали псы
Из королевской своры.
Но он исчез! Что за дела?
Скажи-ка мне, Пастушка,
Не ты ль оленю помогла
И спрятала от мушки?
– Помилуй, царь! На что мне твой
Олень, скажи на милость?
Мне лишь бы лучик золотой
В волнах реки искрился,
Чтоб в жаркий день зелёный плющ
Мне подарил прохладу,
Чтоб меньше было тёмных туч…
А больше мне надо.
Король глядит на Пастуха
И на Сестру кивает:
– Признайся честно, ведь она
Рогатого скрывает?
Небось среди коров стоит
И ждёт, пока уедет
Весь королевский свет элит
Без дичи для обеда.
– Послушай, царь, – сказал Пастух, -
Я поручиться честью
И за себя, и за Сестру
Могу без грамма лести.
Оленя нет среди скота,
Даю тебе я слово,
Но если ты найдешь, тогда
Пусть сами мы коровы.
Король трубит, и сразу псы
Из королевской своры,
Взбесившись, лают на кусты,
Где спят в тени коровы.
Король – туда, и вот на свет
Выносит из-под ели
Один обглоданный хребет,
Похожий на олений.
Но только странный тот хребет:
Ни рога, ни копыта,
Как будто только что скелет
Обрезали для быта.
– Ах, подлецы! – кричит Король. –
Вы обмануть решили?!
Вы в холодец добавить соль,
Случайно, не забыли?
Ты посмотри, каков нахал!
Я думал, ты честнее,
Мой брат Пастух!
Хоть ты, Сестра, конечно, красивее,
Да ведь за этой красотой
Ни грамма нет приличий!
Так доживайте век свой злой
В коровьем же обличье!
Сказал, и грянул в тишине