Венец или монастырЬ

Глава 7 Весть перед дорогой.

Вечером, когда мужчины вернулись с пашни, в доме пахло парной землей и сыростью. Иван Иванович, уставший после долгого дня за плугом, молча съел кашу, выпил и тяжело сел на лавку у окна, затачивая нож для предстоящего алтайского похода. На дворе уже густели сумерки, за амбаром затихали голоса братьев, возвращавшихся в свои избы.

Анна долго переминалась у печи, вытирая руки о фартук. Сердце колотилось в самые ребра. Наконец, набравшись духу, она тихо подошла к мужу и остановилась чуть позади.

— Иван Иванович… — негромко позвала она.

— Чего тебе, Аня? Аль случилось чего?

Анна опустила глаза, чувствуя, как горячая краска заливает щеки, и тихо, но отчетливо произнесла:

— Ребенок у нас будет, тятя. Под сердцем ношу.

Иван Иванович на мгновение замер. Нож так и остался лежать на его широкой ладони. Он медленно поднялся с лавки, смерил жену долгим, тяжелым взглядом, словно проверял, правду ли она говорит. В его серых купеческих глазах сначала мелькнуло удивление, а затем лицо разгладилось, и губы тронула редкая, довольная усмешка. Для сибирского хозяина не было вести лучше — дом из вековой лиственницы требовал наследника, продолжателя богатого гуртоправного дела.

Он шагнул к Анне, взял ее за плечи своими огромными, загрубевшими от вечной работы руками и крепко прижал к себе. Пахло от него чесноком, табачным дымом и конским потом.

— Вот это дело, — густо пробасил он, и в голосе его прозвучала неподдельная, гордая радость. — Вот за это спасибо, жена. Значит, не зря я Максиму серебро за тебя отсыпал. Наследника мне родишь, Ивана Ивановича-младшего! Теперь у меня на Алтае рука еще тверже будет, есть ради кого табуны гонять.

Он отпустил ее, бережно, по-хозяйски погладил по плечу и добавил уже строже, по привычке отдавая приказы:

— С завтрашнего дня тяжелого не носить. К колодцу за амбар пускай Акулина с Дарьей ходят, я им сам накажу. Твое дело — дитя беречь. Уеду я на Алтай со спокойной душой.

Анна послушно кивнула, уткнувшись взглядом в пол. Муж радовался, а у нее на душе скребли кошки. Этот ребенок, которого она уже любила материнским сердцем, окончательно заколотил двери в ее прошлое. Теперь она была не просто замужней чужанкой в Сафонове, она становилась корнем этого лиственничного гнезда, и пути назад, к бедному усятскому батраку Ивану, у нее больше не было.

Глава 8 Две вести.

Весенний перегон коней требовал от братьев полной отдачи. Основной маршрут на Алтай в сторону Ельцовки лежал через Кара-Чумыш и Томзавод, и задерживать гурт было нельзя. Поэтому Иван Иванович съездил к тестю в Усяты сам, совершенно отдельно от братьев. Максим встретил зятя на широком купеческом дворе, велел подать на стол лучшую наливку и зажарить гуся. Когда за чаем Иван Иванович веско, с гордостью объявил, что Анна носит под сердцем первенца, Максим от радости трижды перекрестился на образа и довольно погладил окладистую бороду. Купеческое слово устояло, род ширился, а наперекор отцовской воле девка пойти так и не посмела. Тесть с зятем обнялись, выпили за здоровье будущего наследника, и только после этой поездки Иван Иванович вернулся к братьям и повел свои основные отряды через Кара-Чумышские перевалы дальше на Алтайский тракт.

В Сафонове время для Анны потекло на удивление тихо и мирно. Вопреки страхам, беременность ее проходила легко, словно само небо хранило дитя. Не было ни утренней дурноты, ни тяжести в ногах. Лицо Анны округлилось, посвежело, на щеках проступил здоровый румянец, а в глазах вместо прежней колючей тоски разлился глубокий, умиротворенный покой. Она послушно исполняла наказ мужа: тяжелую работу по двору не брала, ведрами у колодца за амбаром больше не звякала. Акулина и Дарья, хоть и ворчали поначалу на уступки молодой хозяйке, против воли старшего брата идти не смели и сами носили ей воду. Анна целыми днями сидела у окна в прохладной лиственничной горнице, шила крохотные распашонки из мягкого батиста и слушала, как за стеной шумит ласковый летний ветер.

Она и не ведала, что в тех самых Усятах, откуда только что уехал ее гордый муж, завязался точно такой же узелок новой жизни.

В покосившейся избе на краю села молодая вдова Марфа тоже ходила тяжелая. С тех пор как батрак Иван поселился у нее, она расцвела, окружила его такой заботой и теплом, каких одинокий бобыль никогда не знал. Известие о том, что у Анны будет ребенок, окончательно прибило его к усятской земле. Он больше не бегал к кабаку, не искал забвения в вине — хмель отступил, уступив место суровой, молчаливой покорности судьбе. Узнав, что и Марфа носит от него дитя, Иван окончательно смирился. Ради будущего ребенка он с удвоенной силой взялся за хозяйство вдовы: перебрал крышу, поправил забор и нанялся на постоянную работу к местному мельнику. Две жизни, когда-то крепко связанные на июльском сенокосе, теперь окончательно разошлись, и каждая пускала свои собственные, глубокие корни в чужую почву.

Глава 9 Братья.

Пока Иван Иванович был на Алтае, за огромным лиственничным подворьем в Сафонове присматривал его средний брат Дмитрий. Среди троих братьев он отличался особым, рассудительным и спокойным нравом. Если старший Иван правил семьей и делом твердой, купеческой рукой, а младший Степан был вспыльчив да весел, то Дмитрий всегда оставался головой хозяйства. Он следил за амбарами, вел учет зерна, проверял, исправны ли телеги и сыты ли кони, оставшиеся на подворье.

Анна часто видела его из окна своей горницы. Дмитрий работал не спеша, но споро, и к молодой невестке относился с неизменным уважением. Именно он строго прикрикнул на своих Акулину и Дарью, когда те вздумали было снова ворчать из-за того, что Анне по весне за водой ходить не дозволено.

— Наказ старшего брата — закон в доме, — веско отрезал Дмитрий, вытирая пот со лба после починки тележного колеса у амбара. — Анна наследника родовой земле носит. Глупости свои бабьи оставьте, а ведра сами до кадушки донесете, руки не отвалятся.

Жены притихли, а Анна была глубоко благодарна среднему брату за эту защиту. Благодаря ему остаток лета в Сафонове прошел без домашних ссор. Беременность Анны по-прежнему текла легко, и к началу осени, когда сибирские леса под Сафоновом подернулись первой золотой проседью, пришло время возвращения гуртовщиков.

Иван Иванович и младший Степан вернулись из Ельцовки через Кара-Чумыш уставшие, обветренные, но с богатой прибылью. Лошади на Алтае стоили дорого, и перегон принес братьям солидный капитал. Прямо с порога, едва сбросив дорожный плащ, пахнущий таежной пылью и лошадьми, Иван Иванович прошел в горницу к жене. Дмитрий уже успел доложить старшему брату, что в доме все целы, а Анна берегла себя, как велено.

Купец подошел к округлившейся, посвежевшей Анне, ласково приобнял ее одной рукой и вытащил из кармана тяжелый узелок. Развязав его, он выложил на стол шикарный подарок — нарядную шерстяную шаль с шелковой бахромой и дорогими узорами, купленную у проезжих торговцев, и серебряные сережки уездной работы.

— Вот тебе, Анюта, за послушание да за сына, которого ждем, — довольно произнес Иван Иванович, оглядывая жену хозяйским, но теплыми глазами. — Дмитрий сказал, вела себя тихо, смирно. Скоро рожать тебе, так носи на радость.

Анна приняла подарок, тихо поблагодарила мужа и прижала к себе мягкую ткань. Шаль была красивой, дорогой, о такой в Усятах девки могли только мечтать. Но, глядя на довольное лицо мужа, на вернувшихся братьев и на крепкие лиственничные стены, она окончательно поняла: ее новая жизнь здесь пустила такие глубокие корни, что прошлая усятская любовь осталась лишь далеким, несбыточным сном.

Глава 10 Чужая радость.

Заботу и мягкость Дмитрия к беременной Анне в доме понимали по-своему. За его строгими наказами женам скрывалась глубокая, застарелая семейная боль. Дмитрий был женат на Акулине уже седьмой год, но бог детей им так и не дал. В те времена на зажиточном сибирском подворье бездетность считалась большим несчастьем и тайным позором. Дмитрий никогда не попрекал жену вслух, не поднимал на нее руку, но каждую весну, глядя на чужих ребятишек, его спокойное лицо становилось хмурым и замкнутым. Родовая усадьба из вековой лиственницы росла, амбары ломились от зерна, а на коленях у среднего брата качать было некого. Именно поэтому известие о беременности Анны он принял близко к сердцу — если уж не судил господь ему стать отцом, то пускай хотя бы у старшего брата Ивана дом наполнится детским плачем и смехом.

Осень под Сафоновом затянула небо серыми свинцовыми тучами. По утрам на лужах за амбаром схватывался первый прозрачный лед, а в лесу у Кара-Чумыша завывали холодные ветры. В один из таких сырых, промозглых дней у Анны начались роды.

Дом Ивана Ивановича разом затих, почуяв важность минуты. Из деревни поспешно привезли бабку-повитуху, седую и расторопную. Иван Иванович, обычно такой уверенный и громкий, места себе не находил: ходил ходуном по двору, без конца проверял затворы у амбаров и то и дело подходил к окнам горницы, прислушиваясь к глухим стонам жены. Дмитрий сидел рядом на крыльце, молча стругал березовую щепу и лишь изредка ободряюще хлопал брата по тяжелому плечу.

К полуночи, когда в трубах завыл настоящий осенний буран, из-за двери наконец раздался звонкий, требовательный крик. Повитуха вышла в сени, утирая потное лицо фартуком, и победно улыбнулась:

— Ну, Иван Иванович, встречай! Сын у тебя! Богатырь, в деда Максима пошел, кричит на всю округу!

Купец тяжело перекрестился на темное небо и впервые за много месяцев облегченно, счастливо рассмеялся. Он шагнул в избу, спеша увидеть наследника. А Дмитрий так и остался сидеть на крыльце под падающим мокрым снегом. Он смотрел на светящееся окошко горницы, и в его добрых глазах смешались искренняя радость за брата и тихая, неизбывная тоска по своему, так и не рожденному дитяти.

В ту же самую ночь в Усятах, в маленькой избе на краю села, Марфа тоже родила мальчика. Батрак Иван сам принимал ребенка у измученной вдовы, бережно укутывая пищащий комочек в старую, но чистую холщовую рубаху. Два мальчика родились под одним сибирским небом в одну ночь. Один — наследник богатых лиственничных палат и алтайских табунов, второй — сын бедного поденщика, у которого за душой не было ничего, кроме отцовской любви и верных рабочих рук.

Глава 11 Год пятнадцатый.

Мирная, сытая жизнь в Сафонове оборвалась внезапно. Шел грозный 1915 год — Вторая Отечественная война, названная позже Первой мировой, уже вовсю катилась по Российской империи, докатившись своими черными приказами и до далекой Томской губернии. Царские манифесты о мобилизации читали на площадях, и вскоре волостной писарь выписал повестки. Забирали всех подряд, не глядя на богатство, сословия и купеческие лавки.

Подворье из вековой лиственницы в одночасье осиротело. На службу ратную призвали сразу троих братьев — и старшего Ивана Ивановича, и среднего Дмитрия, и младшего Степана. Перед самым уездом на сборный пункт Иван Иванович долго стоял в горнице, крепко прижимая к груди подросшего годовалого сынишку Ванюшу, а после строго посмотрел на бледную, безмолвную Анну.

Подворье из вековой лиственницы в одночасье осиротело. На службу ратную призвали сразу троих братьев — и старшего Ивана Ивановича, и среднего Дмитрия, и младшего Степана. Перед самым уездом на сборный пункт Иван Иванович долго стоял в горнице, крепко прижимая к груди подросшего годовалого сынишку Ванюшу, а после строго посмотрел на бледную, безмолвную Анну.

В ту же неделю в Усятах плач стоял над всей рекой. Из покосившейся избы на краю села забирали Ивана Воробьева — бывшего батрака, который только-только успел зажить тихой семейной жизнью с Марфой и маленьким сыном. Иван шел среди других усятских мужиков угрюмый, подтянутый, с сухими глазами. Марфа бежала следом по пыльной дороге, голосила на всю деревню, прижимая к груди пищащего сынишку, но остановить колесо войны было не в человеческих силах. Перед отправкой на станцию Иван Воробьев обернулся, поклонился усятским лугам, где когда-то встретил свою первую и единственную любовь, и шагнул в строй.

Сибирь пустела на глазах. На огромном сафоновском подворье за приземистым амбаром теперь остались лишь три женщины: Анна, Акулина и Дарья. Вся тяжелая мужская работа — колоть дрова, чинить загоны, ухаживать за скотиной и следить за запасами зерна — легла на их плечи. Акулина, тоскуя по своему бездетному Дмитрию, больше не ворчала на Анну; общая беда и гнетущая неизвестность сплотили невесток. Мужчины уходили на фронт в одном призыве, в кузнецкие маршевые роты, и никто из них не знал, свидится ли снова у родного лиственничного крыльца. Начиналось долгое, тревожное ожидание писем с передовой.

Глава 12 Сирота.

Зима 1915 года навалилась на Сафоново свирепыми, лютыми морозами. Снега намело столько, что лиственничные дома братьев за амбаром стояли погребенные чуть не по самые крыши. Женщины с трудом прорубали в сугробах узкие тропинки к колодцу и хлеву. От мужчин с фронта вестей почти не было, а те, что доходили, пугали окопным холодом, гнилыми болотами да страшной немецкой артиллерией.

В самый канун Николы Зимнего в Сафоново пришла первая черная весть. На окраину села, в избу к соседке Марфе Воробьевой — той самой усятской вдове, что перебралась в Сафоново вслед за мужем Иваном перед войной — принесли похоронку. Батрак Иван Воробьев погиб в первых же жестоких боях в Галиции. Марфа, оставшись одна с маленьким сыном Ванюшкой в чужом селе, удержать это горе не смогла. Отчаяние и злая тоска толкнули ее к старой усятской привычке. В ту же ночь она напилась с горя беспробудно, до беспамятства, и в метель не удержалась на ногах — заснула прямо под чужим лиственничным забором. К утру, когда буран утих, соседи нашли ее уже окоченевшей.

Мать похоронили на сафоновском кладбище в мерзлой, каменистой земле, а двухлетний Ванюшка остался круглой сиротой в опустевшей, выстуженной избе.

Анна сидела у печи в своей теплой горнице, качая на коленях своего маленького сынишку Ванечку, как вдруг тяжелая дубовая дверь сеней тихо скрипнула. На пороге показался маленький, скорчившийся от холода комочек. Ванюшка Воробьев прибрел через сугробы сам, ведомый детским чутьем. На нем была потрепанная, худая одежонка, личико посинело от лютой стужи, а из глаз текли слезы, мгновенно превращаясь в ледышки на щеках. Ребенок дрожал всем телом и только тихо, жалобно шептал пересохшими губами: «Хлебца… Тетя Аня, хлебца…»

Аннино сердце облилось кровью. Забыв обо всем на свете, она бросилась к сироте, подхватила его на руки, прижала к груди и заплакала сама. Это был сын ее первой, потерянной любви — ее Ивана, который теперь лежал в сырой земле далекой Галиции. В усятской черноволосой головке сироты она видела черты того самого батрака с июльского сенокоса. Анна быстро раздела мальчика, укутала его в ту самую дорогую шерстяную шаль, что подарил ей муж, напоила теплым молоком и уложила на печь рядом со своим сыном. К вечеру Ванюшка отогрелся и уснул, крепко сжимая ее палец своей крохотной ручкой.

Через два дня староста созвал в селе большой сход. Народу в волостную избу набилось много — в основном бабы, старики да деверь Дмитрий, приехавший на побывку после легкого ранения. Решали судьбу сиротского ребенка: кому забирать мальчишку, ведь в Сафонове у Воробьевых близкой родни не осталось, а отдавать дитя в приют зажиточные сибиряки не хотели.

Староста, строго поправив очки, посадил испуганного Ванюшку на стол перед миром и спросил громко, на всю избу:— Ну, Иван Иванович младший, сирота ты теперь под богом. Родни твоей тут нет. Говори перед миром честно, у кого жить желаешь? Кто тебя пригреет?

Бабы заохали, Акулина с Дарьей переглянулись, а маленький Ванюшка обвел глазами притихшую толпу, увидел в заднем ряду бледное лицо Анны Максимовны и уверенно ткнул в ее сторону пальчиком.

— У Анны Максимовны, — звонко и твердо ответил ребенок, и на его худеньком личике впервые за эти дни показалась робкая улыбка. — К ней пойду.

На сходе наступила мертвая тишина. Все знали, что муж Анны воюет, и растить чужого ребенка от погибшего бедного батрака в купеческом доме — дело непростое. Но Анна вышла вперед, высоко подняв голову, и твердо объявила общине: «Я забираю мальчишку. Моего хлеба на двоих Ванек хватит». Так сын усятского батрака вошел в богатый лиственничный дом своего соперника.

Глава 13 Возвращение.

Долгие фронтовые дороги наконец привели братьев назад к родному порогу. К исходу войны, пережив окопную грязь, немецкие шрапнели и лихие революционные бури, все три брата — Иван Иванович, Дмитрий и Степан — вернулись в Сафоново. Вернулись живыми, хоть и израненными, повзрослевшими и опаленными войной. Больше не было в них прежней купеческой спеси: фронт уровнял всех, показав цену человеческой жизни, когда и богач, и бедняк делили в окопе один сухарь на двоих и укрывались от снарядов одной шинелью.

Когда у ворот зазвенели колокольчики и послышались зычные, до боли знакомые голоса мужчин, Анна выбежала на крыльцо, прижимая к себе двоих мальчишек. Маленькие тезки — купеческий сын Ванечка и сирота Ванюшка Воробьев — испуганно жались к ее подолу, широко раскрытыми глазами глядя на незнакомых усатых солдат в серых шинелях.

Иван Иванович шагнул во двор первым. Он сильно прихрамывал на левую ногу, а широкая борода была густо тронута сединой. Сбросив на землю тяжелый вещевой мешок, он сгреб Анну в охапку вместе с обоими детьми. Следом во двор вошли Дмитрий и Степан, которых тут же с плачем встретили Акулина и Дарья. Подворье из вековой лиственницы после долгих лет разлуки снова наполнилось живыми голосами.

Когда первые слезы радости утихли, вся большая семья собралась в просторной горнице старшего брата. Иван Иванович сидел во главе стола, бережно держа на коленях своего родного сына Ванечку. Напротив него, спрятавшись за Анну, стоял маленький худенький Ванюшка Воробьев в чистой ситцевой рубахе. Наступила та самая минута, которой Анна боялась больше всего на свете. Она сжала дрожащие пальцы и тихо, но прямо глядя в глаза мужу, сказала:

— Иван Иванович… Это Ванюшка, Воробьевых сын. Марфа в ту лютую зиму под забором замерзла, как похоронку на мужа получила. Мальчишка сам ко мне пришел, обмороженный весь. На сходе мир спросил его, где жить хочет, так он ко мне потянулся. Не смогла я сироту на улицу выставить. Прости, коли разгневала.

В горнице сделалось тихо. Акулина и Дарья замерли, ожидая, что крутый нравом старший брат сейчас разразится громом. Дмитрий, сидевший у окна, медленно перекрестился на образа и внимательно посмотрел на Ивана Ивановича.

На сходе наступила мертвая тишина. Все знали, что муж Анны воюет, и растить чужого ребенка от погибшего бедного батрака в купеческом доме — дело непростое. Но Анна вышла вперед, высоко подняв голову, и твердо объявила общине: «Я забираю мальчишку. Моего хлеба на двоих Ванек хватит». Так сын усятского батрака вошел в богатый лиственничный дом своего соперника

Он тяжело поднялся, подошел к Ванюшке Воробьеву и опустился перед ним на одно колено, став с ребенком одного роста. Его огромная, покрытая шрамами ладонь легла на стриженую голову сироты.

— Ну, здравствуй, тезка, — густо, но удивительно мягко произнес Иван Иванович. — Иван Иванович и Иван Воробьев… Хорошее имя тебе отец дал. На фронте мы с твоим тятей, может, из одного котелка не ели, но одну землю от врага защищали. Смелый ты парень, раз сам дорогу в этот дом нашел. Добро пожаловать в семью.

Анна беззвучно заплакала, но это были слезы великого облегчения.

Тут из-за стола поднялся средний брат Дмитрий. На его лице, обычно суровом, показалась добрая, теплая улыбка. Он подошел к мальчику и веско добавил:

— Правильно сделал, брат, что принял. Раз бог мне своих детей не дал, так пускай у нас на подворье двое Ванек растут. Места за амбарами много, лиственница наша крепкая, на всех тепла хватит. Будем парня на ноги вместе ставить, делу нашему гуртоправному учить. Словом и делом поможем.

Младший Степан весело хохотнул, подмигнув притихшему ребенку:

Так, добрым словом и настоящим делом, три брата приняли новоявленного сына в свое родовое гнездо. Сын усятского батрака обрел новую, сильную семью, а старая вражда и обиды навсегда остались погребены под обломками ушедшей войны.

Глава 14 Смута.

Смутное время налетело на Сафоново, как лютая таежная буря. Старая жизнь рухнула, и в село один за другим стали наведываться незваные гости. Из уезда постоянно ходили столоваться то красные в суконных шлемах-буденовках, то белые при погонах, то лесные отряды зеленых. Каждая новая банда объявляла себя настоящей властью, требовала овес, резала скотину и подчищала крестьянские сусеки. Огромные амбары братьев за лиственничным забором быстро опустели — все зерно подчистую выгребли на нужды воюющих армий. Сафоновские мужики только зубами скрипели, глядя, как плоды их многолетнего каторжного труда уходят на нужды тех, кто без конца «устанавливал власть».

Иван Иванович быстро понял, что былая купеческая гордость теперь может стоить жизни всей семье. Чтобы уберечь подворье от полного разорения, он пошел на хитрость. Всех породистых алтайских коней, на которых раньше засматривалась вся округа, братья тайно угнали и спрятали в глухом таежном логу за Кара-Чумышем. Сам же Иван Иванович пересел на старого, неприглядного серого мерина. Лошадь была костлявая, хромала на одну ногу и выглядела настолько жалко, что ни один реквизиционный отряд не хотел брать ее в зачет.

Однажды в усадьбу ворвался конный разъезд красных. Командир, злой и запыленный, оглядел пустой двор и наткнулся взглядом на старого мерина.

— Это что за одр? — брезгливо сплюнул он. — Сюда, бойцы! Седло снимите, у него лука крепкая, нашему комиссару взамен пробитого пойдет. А клячу эту бросьте, она до соседней деревни не дойдет.

Красноармейцы быстро перекинули добротное кавалерийское седло на своего коня, а взамен бросили на спину мерина старую, драную попону. Мерин реквизиторам не приглянулся, и его оставили во дворе. Иван Иванович, стоявший у крыльца в поношенном армяке, лишь молча поклонился, радуясь в душе, что кони в тайге целы, а бабы успели спрятать детей на сеновале.

Но самая страшная беда пришла в Сафоново в конце лета, когда в село вновь вошел крупный карательный отряд красных после тяжелого боя с зелеными партизанами. На деревенской площади стоял гул от голосов, ржали кони, а командиры допрашивали местных стариков. В этот момент из переулка выскочила Дарьюшка — деревенская дурочка, которую в Сафонове знал каждый. Она была безобидной, ходила в рваном сарафане, блаженно улыбалась и часто ляпала то, что приходило в ее немудреную голову.

Увидев измученных, злых солдат, Дарьюшка радостно захлопала в ладоши и громко, на всю площадь, прокричала:— Ой, глядите-ка! Вот это наши вашим дали! Ох, дали, так дали! Надавали по шеям, насилу утекли!

Лицо красного командира мгновенно потемнело от ярости. Проигранный у Кара-Чумыша бой и без того жег ему душу, а тут над павшими бойцами открыто насмехались.

— Шпионка! Белогвардейская пособница! — рявкнул он, выхватывая наган. — К забору ее!

Селяне разом так и ахнули. Со всех сторон к отряду бросились мужики и бабы. Вперед выбежал староста, а за ним и Иван Иванович с братом Дмитрием.

— Помилуй, начальник! Не губи душу! — закричали мужики, шапки снимая. — Да она же блаженная у нас! Дурочка деревенская, с детства умом тронутая! Она и слов-то таких не понимает, что мелет! Заступаемся за нее всем селом, грех это — без вины казнить!

— Назад! — гаркнул конный конвой, вскидывая винтовки и оттесняя толпу прикладами. — Смуту сеет в тылу революционной армии! Расстрелять на месте за измену!

Дарьюшка даже испугаться не успела. Она все так же глупо и ласково улыбалась солдатам, пока двое бойцов тащили ее к глухой стене амбара. Сухой винтовочный залп разорвал тишину Сафонова. Блаженная упала на примятую траву, и ее чистая, немудреная душа отлетела к богу.