Под венец вместо монастыря

Глава 1 Лошадь с приданым.

Шум осенней ярмарки в селе Монастырском Кузнецкого уезда оглушал. К середине октября, когда первый санный путь еще только ожидали, а притоки Томи уже подернулись ледком, в Монастырское съехался весь уезд. Тайга и пашни дали добрый урожай, и теперь сибирские старожилы, кряхтя, развязывали тугие мошны. Над базарной площадью, зажатой между крепкими пятистенками и деревянной церковью, стоял плотный гул. Пахло сырой кожей, дегтем, кедровым орехом, сушеной рыбой и кониной.

Максим Иванович, степенный сибирский купец в тяжелом суконном кафтане, неторопливо пробирался сквозь толпу к конным рядам. Сапоги его, густо смазанные дегтем от дерзкой таежной грязи, глубоко увязали в колее. Кузнецкая земля была богатой, но упрямой. Здесь слабая скотина не выживала — конь требовался надежный, костистый, способный и плуг по глине тянуть, и в тайгу за кедром пойти.

У бревенчатой коновязи стоял Иван Петрович — мужик тертый, хитрый, из местных челдонов, чьи предки еще при воеводах в этих краях укоренились. Рядом с ним перебирал крепкими ногами приземистый, широкогрудый гнедой жеребец кузнецкой породы. Мощная шея, густая грива в репьях — настоящий таежный боец.

— Здорово бывал, Иван Петрович, — солидно, по-сибирски протяжно пробасил Максим Иванович, останавливаясь у воза. — Что за зверя из тайги вывел? Нешто продаешь, или так, перед волостным начальством похвалиться привел?

— И тебе не хворать, Максим Иванович, — отозвался тот, степенно, без суеты поправляя меховой картуз. — Коня не продаю — кусок жизни от сердца отрываю. Жеребец — чистый камышовый волк! В тайге не побежит, волка копытом забьет, в сугробе по грудь вывезет. Для хозяина — клад, а лодырю какому ни за какие тыщи не отдам.

Максим Иванович подошел ближе. По-сибирски, без лишних слов, он заглянул коню в пасть, проверил крепкие, широкие копыта, похлопал по крупу, налитому литой силой.

— Зубы добрые, — согласился Максим Иванович, прищурив обветренные глаза. — Да только норовом, видать, крут. Кузнецкий упрямец. За такого буяна больше семидесяти рублев серебром в наш базарный день никто не выложит. Томские купцы и вовсе за тридцать меринов скупают.

Иван Петрович аж сплюнул на истоптанную землю.

— Семьдесят?! Да ты окстись, Иваныч! Мы в Монастырском, под боком у святого места стоим, а ты так Христа гневишь! Сто сорок — и то по знакомству, потому как из одного уезда. Мне мошна к спеху нужна. Сын у меня, Ванька, в полную силу вошел. Женить пора, новую заимку рубить надо, хозяйство от усадьбы отделять. Парнишка — кремень, медведя в одиночку брал, не пьющий, до работы злой. Ему баба нужна под стать, а не копеечный торг за коня.

Максим Иванович дрогнул бородой. Про Ивана Ивановича в волости худа не говорили — парень был справный, сильный, истинный сибиряк. А у самого Максима Ивановича дома Анютка засиделась. Девятнадцатый год — по здешним меркам девка на выданье, лицом бела, плечом широка, характер — чистый лед, ни под кого не гнется, а в руках любая работа спорится.

— Женить, говоришь? — Максим Иванович подошел ближе, так что их меховые воротники почти соприкоснулись. — Дело хозяйское. Нынче в Сибири без доброй хозяйки мужчине пропасть — тайга кругом. Да только где ты ему девку найдешь, чтоб и в мороз печь топила, и со скотиной управлялась, и отцовское золото берегла? Моя вон, Анна Максимовна… Семь сундуков приданого соткала, амбары под замком держит. Сама как княгиня, а гордости — в меру, для доброго мужа.

Иван Петрович замер. Разговор о лошади мгновенно уступил место главному сибирскому расчету — крепости рода. В глазах старого челдона вспыхнул огонек.

— Анна Максимовна, говоришь? — протянул он, оценивающе глядя на крепкую фигуру Максима Ивановича. — Слыхал. Строгая девка, настоящая кузнецкая кость. Моему Ваньке как раз такую и надо, чтоб его таежную дурь ломала, да в доме порядок держала. Так что же мы, Монастырские, томским да б

Барнаульским кланяться будем? Зачем добрую кровь из уезда выпускать?

— И то верно, — медленно произнес Максим Иванович. — Твой гнедой, конечно, ста сорока не стоит. Но если мы дело к законному браку повернем… Если Анютка моя в твой дом войдет, так и конь этот, почитай, из одних рук в другие, родные, перейдет.

— Твоя правда, — ударил себя по полам кафтана Иван Петрович. — Давай так: за коня отдаешь мне восемьдесят пять рублей серебром. Но уговор святой — в следующее воскресенье я к тебе со сватами, с волостным старостой и с Иваном моим приезжаю. Руки за девку пожать, да сундуки осмотреть.

— Восемьдесят пять — ладно, по рукам! — отрезал Максим Иванович и протянул свою широкую, как лопата, ладонь. — Но конь сегодня же идет на мой двор. А в воскресенье жду. Пироги с тайменем прикажу испечь, настойку на кедровом орехе выставлю. Посидим, парня твоего послушаем, Анюте покажем.

Они с размаху ударили по рукам. Шум Монастырского базара словно отступил перед этой суровой, чисто сибирской сделкой. Жеребец глухо фыркнул, выпуская густой пар из ноздрей. Отцы, довольные уговором, зашагали к трактиру — обмыть покупку, которая так неожиданно определила судьбу их детей.

Глава 2 У колодца.

Гладкий березовый ворот колодца, побелевший от времени и частых дождей, приятно холодил ладони, но Анна не выпускала из рук мокрую цепь. Вода внизу, глубокая и черная, казалась сейчас спокойнее ее собственного сердца. Начищенное до зеркального блеска ведро стояло на бревенчатом срубе, расплескивая капли на сухую траву, а девушка все смотрела вниз, словно надеялась разглядеть там спасение от неминуемой беды.

У парадного крыльца большого пятистенка слышался заливистый хохот, звяканье богатой конской упряжи и зычные голоса. Приехали. Прикатили на сытых конях через всю Томскую губернию, радетели, выкупить ее девичью волю за серебряные рубли да городские шали. В Усятах все знали, что к Максиму сегодня везут сватов из самого Сафоново.

Тень упала на сруб внезапно. Анна не обернулась, но по тяжелому, с присвистом дыханию узнала отца. Максим остановился на шаг позади, оправляя по привычке праздничную шелковую рубаху, перехваченную узорным поясом. Его широкая борода, тронутая сединой, гневно подрагивала.

— Ты что ж это, девка, удумала? — негромко, но каменно процедил он, косясь в сторону избы. — Гости на крыльцо, а она у колодца прячется, как сирота казанская? Живо иди косу переплети да выходи кланяться. Не позорь меня перед людьми.

Анна сжала березовый край сруба так, что побелели пальцы.

— Не пойду я, тятя, — тихо, но твердо ответила она, не поднимая глаз. — Не мил мне их сынок. Сваты назад уедут, как приехали.

Максим шагнул ближе, схватил дочь за предплечье и резко развернул к себе. В его глазах полыхнула непривычная, злая жестокость.

— Сваты приехали — замуж пойдешь! — отрезал он, и жила на его лбу надулась багровым шнуром. — Слово мое отцовское, назад не воротится. Человек почтенный, при деньгах, свое дело имеет — гурты коров с самого Алтая в Сафоново перегоняет. На всю округу купец!

— Пойду только за Ивана, — Анна подняла на отца полные слез, но упрямые глаза. — Обещалась я ему.

Отец на мгновение осекся, а потом зло, презрительно усмехнулся:

— Так и это Иван! Иван Иванович жених-то твой будущий. Жизнь в шелку проведешь, дура!

— Не тот Иван! — вскрикнула Анна, и слеза наконец покатилась по ее бледной щеке. — Мой Иван — батрак твой, что впроголодь у нас на дворе спину гнет, а этот ваш… чужой он мне! Сердцу не прикажешь, тятя!

Лицо Максима потемнело от ярости. Он отпустил ее руку и замахнулся тяжелым кулаком, но сдержался, лишь ткнул пальцем в сторону горизонта, где за рекой угадывались монастырские стены.

— Тот, не тот — против слова отцовского пойдёшь, так в монастырь отдам! — прорычал он, наклоняясь к самому ее лицу. — Будешь там до гробовой доски грехи свои замаливать да сухари святой водой размачивать, коли воле моей покориться не желаешь. Хлеб у меня есть кому оставить, а позор в доме терпеть не стану. Считаю до трех, Анька. Иди в дом, паршивая.

Анна подняла глаза на березовый ворот, и перед ней пронесся душный июльский полдень на усятских лугах. В тот год трава поднялась сочная, густая — по пояс. Отец, как обычно, нанял на покос пришлых людей, и среди них был Иван. Говорили, он бобылем живет, ни кола ни двора, подряжается на тяжелую поденную работу, где придется. Там, на бескрайнем звенящем лугу, они и встретились.

Она вместе с другими бабами сгребала высушенную траву в копны. Воздух пах горькой полынью, медом и горячим потом. От непривычной жары кружилась голова. Вдруг коса одного из мужиков свистнула слишком близко — Анна споткнулась о кочку, едва не упав прямо на острые зубья грабель. Но чьи-то сильные, загрубевшие от работы руки подхватили ее у самой земли.

Она подняла глаза и утонула в сером, спокойном взгляде. Это был Иван. На нем была пропотевшая, серая от пыли рубаха, на лбу выступили капли пота, а светлые волосы прилипли к вискам. Он не улыбался, но держал ее бережно, будто она была из хрупкого стекла.

— Осторожнее, девица, — тихо сказал он, отпуская ее. — Трава нынче тяжелая, косари умаялись, не ровен час — беда случится.

Весь оставшийся день Анна невзначай поглядывала в его сторону. Иван косил широко, размашисто, без устали, уходя далеко вперед остальных батраков. Вечером, когда измученные люди сели у костра ужинать принесенным из деревни хлебом и молоком, он держался особняком. Сидел один, на краю поля, чинил треснувшее топорище.

Анна сама не поняла, как ноги привели ее к нему. Она протянула ему глиняную крынку:

— На вот, испей, Иван. Холодное еще, из погреба.

Он удивленно взглянул на нее, вытер руки о штаны и принял крынку. Сделал несколько жадных глотков, а потом улыбнулся — впервые за весь день. Улыбка у него оказалась открытая, манящая, совсем не похожая на угрюмые лица других поденщиков.

— Спасибо, Анна Максимовна, — негромко, но промолвил он. — Твоя милость мне пуще дождя в засуху.

С того вечера у них и повелось. Пока отец пересчитывал копейки да проверял стога, они ухитрялись встречаться у лесной опушки. Иван рассказал, как мечтает скопить денег на собственную избу и коня, чтобы больше не гнуть спину на чужих людей. Он говорил просто, но в каждом слове чувствовалась такая сила и честность, что Анна поняла: пропала ее девичья душа. За этим бедняком она пошла бы на край света.

Но воспоминания оборвал суровый окрик отца. Анна вздрогнула, подхватила ведра и пошла к дому.

Тяжелое березовое коромысло больно давило на плечи, но она шла прямо, высоко подняв голову, словно этот деревянный брус был ее единственной опорой. Два полных ведра до краев налились студеной водой; капли срывались на чистый пол, когда девушка перешагнула высокий порог отцовского дома.

В горнице стоял густой дух дорогого табака, жареного мяса и конского пота. За большим дубовым столом, покрытым нарядной скатертью, было шумно. Гости сидели вальяжно. Сам Иван Иванович — мужчина видный, в расшитом жилете поверх тонкой суконной рубахи, со смазанными дегтем сапогами — громко рассказывал Максиму о последней выгоде, полученной за алтайских коров в Сафонове. При виде Анны разговоры разом смолкли. Сваты довольно переглянулись: девка статная, здоровая, хозяйственная, ведра несет ровно, ни капли не прольет.

Анна молча, не поднимая глаз, прошла к кадушке в углу. Сняла коромысло, опустила ведра, а у самой руки дрожали так, что железные дужки звякнули на всю избу.

— Ну вот и невеста наша, — зычно хохотнул старший сват, потирая пухлые ладони. — Красавица, истинный бог, красавица! Для нашего Ивана Ивановича — первая пара на всю Томскую губернию. Подойди, девица, сядь к столу, не дичись.

Максим зыркнул на дочь тяжелым, предупреждающим взглядом. Анна послушно прошла к углу стола, но на предложенный стул не села — примостилась на самом краешке лавки, поджав под себя ноги, словно чужая в родном доме.

Началось долгое, томительное сватовство. Мужчины пили наливку, стучали чарками, хвалили женихово богатство, его лавки и табуны. Иван Иванович изредка бросал на Анну хозяйские, оценивающие взгляды, будто выбирал на ярмарке породистую кобылицу. А она сидела молча, уставившись в узор на скатерти. Перед глазами все плыло от подступающих слез. Горло сдавило мертвой хваткой: казалось, закричи она сейчас — и вместо голоса вырвется рыдание.

Одна горячая слезинка все-таки сорвалась и упала прямо на ее расшитый рукав. Анна быстро прижала к лицу платок, молясь только об одном — чтобы тятя не заметил ее слабости прямо при женихе.

Глава 3. Из Усят в Сафоново

Телега тяжело ухала на дорожных выбоинах, поднимая облака густой серой пыли. Сафоновский тракт тянулся среди бескрайних сибирских перелесков, уводя Анну все дальше от родных Усят, от приземистой мельницы и от серого, ласкового взгляды ее Ивана. Рядом на передке сидел отец, уверенно держа кожаные вожжи. Кони шли ровно, сыто фыркая. Максим вез дочь в Сафоново — знакомить с будущей родней и окончательно сговаривать свадьбу с Иваном Ивановичем.

Анна сидела позади отца на мешках, накрытых дерюгой. Ветер трепал подол ее нарядной юбки, но на душе было беспросветно и пусто. Пытаясь уйти от горьких мыслей о неминуемом венчании с нелюбимым, она уставилась на пробегавшие мимо верстовые столбы. Цифры на них, вырезанные глубоко и четко, неожиданно вернули ее в детство.

Анна вспомнила, как три года назад точно так же всматривалась в грифельную доску.

В Усятах церковно-приходская школа помещалась в крепком деревянном доме возле храма. Анна помнила, как робела в свой первый день, сжимая в кулачке новенький карандаш. Учиться ей глянулось сразу. Строгий, но добрый батюшка хвалил ее за прилежание: старославянские буквы давались ей легко, а счет она щелкала быстрее всех мальчишек в классе. За два года Анна не пропустила ни единого урока, бегая к школе и в лютый мороз, и в весеннюю распутицу. Учитель пророчил ей дорогу в уездную гимназию.

Кончилось все в один день, сразу после выпускного экзамена за второй класс. Анна прибежала домой запыхавшаяся, сияющая, бережно прижимая к груди похвальный лист из плотной бумаги с красивыми виньетками и царским орлом.

— Тятя! Глянь, чего батюшка дал! — с порога крикнула она, протягивая бумагу отцу, сидевшему за столом. — Сказал, ум у меня светлый, дальше учиться надо!

Максим даже не взглянул на нарядный лист. Он медленно отставил чашку с чаем, тяжело поднялся и вырвал бумагу из ее пальцев. Аннино сердце тогда оборвалось в первый раз. Отец, не читая, скомкал плотный лист в кулаке и со злостью швырнул его в топившуюся печь. Огонь жадно лизнул красивую грамоту, превращая Аннины мечты в черный пепел.

— Ишь, чего удумала, ученая выискалась, — каменно произнес Максим, нависая над испуганной девочкой. — Бабе много ума не нужно. В гимназиях этих только дурь в голову вбивают да против бога идти учат. Твое дело — у печи стоять, коров доить да мужу подчиняться. Тебе детей рожать нужно, а не книжки чужие листать!

На следующий день вместо школы отец вручил ей тяжелое веретено и отправил в хлев учиться прясть и обиходить скотину. Два класса — и вся наука. Больше за парту Анна не садилась.

Глава 3. ИзУсят вСафоново

Телега тяжело ухала на дорожных выбоинах, поднимая облака густой серой пыли. Сафоновский тракт тянулся среди бескрайних сибирских перелесков, уводя Анну все дальше от родных Усят, от приземистой мельницы и от серого, ласкового взгляды ее Ивана. Рядом на передке сидел отец, уверенно держа кожаные вожжи. Кони шли ровно, сыто фыркая. Максим вез дочь в Сафоново — знакомить с будущей родней и окончательно сговаривать свадьбу с Иваном Ивановичем.

Анна сидела позади отца на мешках, накрытых дерюгой. Ветер трепал подол ее нарядной юбки, но на душе было беспросветно и пусто. Пытаясь уйти от горьких мыслей о неминуемом венчании с нелюбимым, она уставилась на пробегавшие мимо верстовые столбы. Цифры на них, вырезанные глубоко и четко, неожиданно вернули ее в детство.

Анна вспомнила, как три года назад точно так же всматривалась в грифельную доску.

В Усятах церковно-приходская школа помещалась в крепком деревянном доме возле храма. Анна помнила, как робела в свой первый день, сжимая в кулачке новенький карандаш. Учиться ей глянулось сразу. Строгий, но добрый батюшка хвалил ее за прилежание: старославянские буквы давались ей легко, а счет она щелкала быстрее всех мальчишек в классе. За два года Анна не пропустила ни единого урока, бегая к школе и в лютый мороз, и в весеннюю распутицу. Учитель пророчил ей дорогу в уездную гимназию.

Кончилось все в один день, сразу после выпускного экзамена за второй класс. Анна прибежала домой запыхавшаяся, сияющая, бережно прижимая к груди похвальный лист из плотной бумаги с красивыми виньетками и царским орлом.

— Тятя! Глянь, чего батюшка дал! — с порога крикнула она, протягивая бумагу отцу, сидевшему за столом. — Сказал, ум у меня светлый, дальше учиться надо!

Максим даже не взглянул на нарядный лист. Он медленно отставил чашку с чаем, тяжело поднялся и вырвал бумагу из ее пальцев. Аннино сердце тогда оборвалось в первый раз. Отец, не читая, скомкал плотный лист в кулаке и со злостью швырнул его в топившуюся печь. Огонь жадно лизнул красивую грамоту, превращая Аннины мечты в черный пепел.

— Ишь, чего удумала, ученая выискалась, — каменно произнес Максим, нависая над испуганной девочкой. — Бабе много ума не нужно. В гимназиях этих только дурь в голову вбивают да против бога идти учат. Твое дело — у печи стоять, коров доить да мужу подчиняться. Тебе детей рожать нужно, а не книжки чужие листать!

На следующий день вместо школы отец вручил ей тяжелое веретено и отправил в хлев учиться прясть и обиходить скотину. Два класса — и вся наука. Больше за парту Анна не садилась.

Глава 4 Усятская тоска.

В Усятах жизнь катилась по привычной колее, словно и не было никакого венчания в Сафонове. Но для Ивана луга опустели. Когда до деревни донеслась весть, что Анну обвенчали-таки с богатым гуртоправом Иваном Ивановичем, в груди у батрака будто выжгли всё дотла. Сила, которой он так гордился на сенокосе, разом ушла, оставив лишь злую, черную пустоту.

В тот же вечер Иван впервые в жизни пришел к усятскому кабаку. Зажав в кулаке последние поденные копейки, он потребовал водки. Пил молча, тяжело, не хмелея лицом, но калеча душу. Горькое вино не принесло облегчения, лишь разожгло внутри глухую ярость на несправедливую долю, на богатого купца Максима и на собственную нищету, из-за которой он не смог отнять любимую у сватов. С того дня Ивана редко видели трезвым. Работу он забросил, подряжался неохотно, только чтобы хватило на кабацкий угар. Из лучшего косаря в округе он быстро превратился в угрюмого, оборванного пропойцу.

Поздней осенью, когда усятские дороги развезло от первых заморозков, Ивана подобрала Марфа — молодая вдова, жившая на самом краю села. Ее муж год назад сгинул на приисках, оставив покосившуюся избенку да полный огород недоделанной мужской работы.

Марфа встретила Ивана у забора, когда тот едва брел из кабака, спотыкаясь о замерзшие комья грязи. Она молча плеснула ему теплой похлебки, уложила на теплую печь и не выгнала ни на следующий день, ни через неделю. Иван так и остался жить у нее.

Марфа встретила Ивана у забора, когда тот едва брел из кабака, спотыкаясь о замерзшие комья грязи. Она молча плеснула ему теплой похлебки, уложила на теплую печь и не выгнала ни на следующий день, ни через неделю. Иван так и остался жить у нее.

Глава 5 Каменное гнездо.

Зима в Сафонове выдалась суровая, с ледяными ветрами, которые с воем кружили над замерзшей рекой. Новые дома из вековой лиственницы, срубленные Иваном Ивановичем и его братьями, стояли незыблемо, словно крепости. Тяжелые смолистые бревна, за лето притершиеся друг к другу, не пропускали внутрь ни единого сквозняка. В горнице всегда было тепло, жарко топилась печь, а на столах не переводились белые калачи и соленая алтайская говядина. Иван Иванович оказался хозяином строгим, рачительным, но к молодой жене относился бережно — как к дорогой, ценной вещи, которую долго выторговывал и наконец заполучил в свою полную собственность. Он покупал Анне городские платки, привозил из уезда сладкие гостинцы и любил, чтобы за ужином она сидела рядом, нарядная и молчаливая.

Зима в Сафонове выдалась суровая, с ледяными ветрами, которые с воем кружили над замерзшей рекой. Новые дома из вековой лиственницы, срубленные Иваном Ивановичем и его братьями, стояли незыблемо, словно крепости. Тяжелые смолистые бревна, за лето притершиеся друг к другу, не пропускали внутрь ни единого сквозняка. В горнице всегда было тепло, жарко топилась печь, а на столах не переводились белые калачи и соленая алтайская говядина. Иван Иванович оказался хозяином строгим, рачительным, но к молодой жене относился бережно — как к дорогой, ценной вещи, которую долго выторговывал и наконец заполучил в свою полную собственность. Он покупал Анне городские платки, привозил из уезда сладкие гостинцы и любил, чтобы за ужином она сидела рядом, нарядная и молчаливая.

Однако для Анны эта сытая, размеренная жизнь в лиственничном гнезде была не легче каторги. Каждое утро начиналось одинаково. Едва занималась заря, она выходила во двор, где за огромным приземистым амбаром уже кипела жизнь. Там, в своих дворах, суетились жены младших братьев Ивана Ивановича — Акулина и Дарья.

Сафоновские невестки приняли усятскую пришелицу настороженно. Они то и дело переглядывались, замечая Аннину бледность и ее вечно опущенные, полные скрытой грусти глаза.

— Что это наша молодая опять как в воду опущенная? — как-то утром, звякая ведрами у колодца, громко, чтобы Анна слышала, промолвила Акулина. — Муж в ней души не чает, шубу лисью сулит, а она ходит, словно по покойнику справляет сороковины. Уж не остался ли кто у нее там, в Усятах-то?

— Полно тебе, Акуля, — отозвалась Дарья, пряча усмешку в полушалок. — Вон, гляди, Иван Иванович идет. Неровен час, услышит — не сносить тебе головы. Он у нас крут, чужого не потерпит.

Анна слышала эти разговоры, но лишь крепче сжимала пальцы, проходя мимо амбара. Обида и одиночество жгли сердце. Рассказать о своей тоске ей было некому. Муж видел в ней лишь украшение своего богатого дома, а его братья и невестки — чужачку, за которой нужно строго присматривать.

Ближе к весне в доме Ивана Ивановича начали собираться мужчины. Братья подолгу сидели в горнице, расстелив на столе старые засаленные карты дорог, курили крепкий табак и вели разговоры о грядущем деле. Скрывались последние снега, вскрывались ото льда реки — подходило время собираться в новый большой перегон скота с Алтая. Иван Иванович собирался лично возглавить гурт. Но прежде съездить к тестю.

Глава 6 Вечерние посиделки.

Всю зиму и начало весны Анна почти не выходила за ворота лиственничного подворья. Дни тянулись серой, бесконечной чередой: стряпня, уборка, обиход скотины да бесконечное ожидание мужа. Единственной отдушиной стали редкие вечерние посиделки у жен младших братьев Ивана Ивановича или у ближайших сафоновских соседей. На эти супрядки собирались только бабы и девки. Каждая приносила с собой рукоделье — кто пряжу, кто вязанье, кто холст для вышивания.

В просторных горницах под тихий треск лучины звенели веретена, мелькали костяные спицы и разносились протяжные, грустные сибирские песни. Здесь, за работой, сафоновские женщины делились новостями и нехитрыми девичьими тайнами. Анна усаживалась в самый дальний угол, поближе к тени, и молча принималась за вышивание рушника. Руки ее механически вели иглу с красной нитью, выводя узоры, а мысли улетали далеко назад, к усятскому колодцу.

Мужчин на этих посиделках никогда не было — в Сафонове у них не водилось пустого времени. Вся жизнь братьев подчинялась строгому круговороту сибирских сезонов. Едва стаивал плотный снег, они уходили в тайгу валить строевой лес. Чуть подсыхала земля — выводили плуги пахать жирные усятские и сафоновские пашни, затем без устали сеяли овес и пшеницу, зная, что весенний день целый год кормит. Только закончат сев — пора готовить коней и седла к дальнему алтайскому перегону. Мужчины приходили в избы только затемно, черные от работы, пахнущие землей, дегтем и потом, и сразу валились спать.

В один из таких тихих женских вечеров у Акулины Анна сидела над очередным холстом. В горнице было душно от пара, исходившего от сохнущих у печи лучин, и густого запаха овечьей шерсти. Вдруг бабы затянули старинную, тоскливую песню о доле замужней чужанки. Какое-то слово в песне — то ли про разлуку, то ли про немилую сторону — больно резануло Анну по сердцу.