Я притворяюсь мертвым. Рассказарий
- -
- 100%
- +
— Я обязательно автоматизирую какой-нибудь технологический цикл на Заводе! — раскрыв глаза от восторга, пообещал им мальчик.
Комиссия еще долго совещалась. Потом профессора вынесли вердикт:
— Конечно, экзамен сдан. Правда, на тройку.
Резулу вручили большой блестящий диплом, в котором черным по белому было написано — «ИНЖЕНЕР — специалист по автоматизации топочных процессов».
— Ура! — крикнул мальчишка так радостно и громко, что в дом забежали встревоженные полицейские с улицы и начали махать дубинками. Профессора торопливо, перебивая друг друга, объяснили блюстителям порядка, что в доме нет ни одного жителя Работной Зоны. Да-да, считая и мальчика. Поэтому нечего размахивать палками и, вообще, проваливайте на улицу, господа полицейские.
Комиссия уехала. Они сказали, что с завтрашнего дня Резул уже будет работать на заводе. Будет работать инженером! Ему дали только один вечер, чтобы попрощаться с родителями.
— Надо же, ты все-таки это сделал, сынок! — заплакала от счастья мать. — Наша великая мечта осуществилась.
— О, да. Радость-то какая, — угрюмо сказал Сумен.
— Скажи, сынок, ты будешь жить в Аккуратном Городе?
— Не знаю, мам. Завтра у меня первый рабочий день. На заводе все и расскажут.
— Я уверена, ты будешь жить в Аккуратном Городе. Иначе и быть не может. Ведь инженера не живут в Работной Зоне? А тогда, где им еще жить-то?
— Ладно, мать, хватит тараторить, — сказал отец и строго посмотрел на сына. — Мы все отдали ради этого дня. Ночи не спали. Сытно не ели. Лишь бы у тебя появилась эта путевка в жизнь.
— Спасибо, отец, — ответил Резул.
— Мы приготовили тебе подарок! — утирая слезы радости, поделилась Натьяна, заговорщически подмигнула мужу и достала из-под полы какой-то сверток. — Носи на здоровье, сынок. Это настоящая рубашка. Белого цвета! Рубашка инженера.
— Тут на ней даже карманы есть, — попытался улыбнуться Сумен, но у него вместо улыбки вышел какой-то горький оскал. Смутившись собственного выражения лица, отец Резула поспешно отвернулся к стене.
— Спасибо мам. Спасибо отец, — поблагодарил сын. Он и представить себе не мог, чего стоило родителям достать в Работной Зоне подобную вещь. — Ну, все, хватит праздновать, завтра у меня первый день на заводе, а вы мне выспаться мешаете. Так и проспать не долго.
Следующим утром, когда Резул открыл глаза, родителей в доме уже не было. Потому что день простых жителей Работной Зоны начинался в четыре утра. Почувствуйте разницу. Рабочий день инженера на заводе начинался в семь часов.
Не обращая внимания на обыскивающего дом полицейского, Резул умылся, оделся и побрел в сторону Завода. По сути дела, огромная заводская территория отделяла Работную Зону от Аккуратного Города. Резул шел на работу, не оглядываясь назад. Он дал себе зарок не возвращаться. Никогда. Да, там позади остались его родители. Ну и что. Для них работа всегда была на первом месте, так что привыкнут. Да, жить в Работной Зоне было нелегко, но им недолго осталось мучиться. Об этом знали все. При достижении определенного возраста бывших работников отправляли на пенсию. В жилые районы Работной Зоны приезжал специальный грузовик. В кузов машины полицейские запихивали стариков. Куда грузовик увозил пенсионеров, можно было только гадать, да только те дюжие ребята с винтовками, что сидели в кабине, не очень-то смахивали на работников дома престарелых.
Вот так, мысленно попрощавшись с родителями, Резул добрался до огнедышащей махины Завода. У него сразу заложило в ушах от гула огромных машин и свиста пара. Вот оно — начало новой жизни!
Резул смело зашел на предприятие, красуясь белоснежной рубашкой инженера. Надо бы прикупить с первой зарплаты красивый кожаный чемоданчик, подумалось ему. Без особого труда новый работник нашел начальника цеха и показал тому свой диплом и направление.
— Инженер — специалист по автоматизации топочных процессов, — прочитал вслух долговязый мужик в белой каске. — Диплом, вроде, настоящий. Такие специалисты нам нужны. Работать когда начнешь?
— Не терпится, хочу с сегодняшнего дня, — ответил Резул.
— Ну что ж, старший мастер тебя проводит.
— Спасибо, — ответил Резул, направляясь к двери следом за крепышом в красной каске.
— Постой! — окликнул его начальник цеха на самом пороге.
— Простите… — замер в дверях Резул.
— Хорошая рубашка, парень, — подмигнул ему начальник цеха.
— Спасибо!
— Вот и наш котельный цех, располагайся! — крикнул обугленный мужик в красной каске, едва они оказались в гигантском грохочущем помещении, со всех сторон обдающем пылающим жаром, потом и копотью. Потолок непрестанно поливали струи горячего пара, которые испускали огромные ржавые форсунки. А вот внизу было сухо, очень жарко и тесно. Из многочисленных топок вырывались языки прожорливого пламени, жадно облизывающие раскаленные лопаты десятков кочегаров, чьи полуобнаженные тела сверкали от пота при свете промышленного огня. Под ритмичный грохот каких-то тяжелых механизмов эти промасленные, прокопченные ребята с обреченными лицами неустанно кидали в топки все новые и новые порции угля. Другие работники, такие же грязные, обгоревшие и усталые, непрерывной вереницей подвозили на тачках топливо.
— Надо же, как тут все у вас запущено, — зацокал языком Резул. — Дайте только время, я тут все автоматизирую. Будьте уверены, я тут у вас порядок наведу.
— Да? Можешь прямо сейчас и приступать! — оскалился старший мастер и толкнул нового работника к топке. И, прежде чем Резул смог что-либо возразить, следом в его руки полетела раскаленная от нестерпимого жара лопата.
— Работай, лентяй, или кнута захотел! — заорал откуда-то сверху злобный голос. А затем что-то горячее и жесткое с быстротой атакующей кобры вылетело из грохочущей, изрыгающей жар темноты и разорвало в клочья рубашку на плече нового инженера. Но, что-то подсказывало, это был не промах, наоборот, очень искусный удар хлыстом, удар опытного специалиста, который пока только хочет научить, а не проучить.
— Постойте, тут какая-то ошибка! — закричал Резул. Слезы обиды и непонимания хлынули из его глаз, но тут же высохли, обгорели на лице под напором чудовищного жара топки.
— Не стой, дурак! Работай! Работай! — закричал ему хриплым шепотом горбатый, бардового цвета мужик, весь лоснящийся от текущего пота.
— Я не должен здесь работать. То есть должен, но не так! Я же инженер! Я учился! У меня есть действительный диплом!
— Конечно, у тебя есть диплом, идиот! — заорали ему на ухо кочегары. — Не будь его, тебя бы сюда и на порог не пустили. Мы здесь, брат, все, как один, высокообразованные инженеры.
Услышав тихий шепот разворачивающейся в воздухе ленты кнута, Резул начал лихорадочно кидать уголь в топку. Много позже он узнает, что жить придется в грязном заводском бараке, что рабочий день здесь начинается в семь утра, а заканчивается в два часа ночи, что здесь нет полицейских, но зато имеются надсмотрщики. Узнает он и самое главное — как нужно правильно бросать уголь в топку, чтобы при этом не обгорели руки.
Все эти бесценные знания придут к нему потом, с многолетним опытом. А пока же бригада высококвалифицированных дипломированных кочегаров продолжала свою вахту, как всегда немного перевыполняя план.
[из цикла «Кривые Миры»]
Замороженные сны
— Просыпайся, отморозок! Хватит спать! Ну же!
— Что ты делаешь, Корявый? Ты зачем…
— Не мешай. Убери свои грабли, Касячник! Я хочу посветить ему в зрачки.
— Зажигалкой? Хрена ли ты в этом понимаешь!
— Да уймись ты, он вроде очухался!
Йорке Мультилилья лежал с открытыми глазами. Он пришел в себя пару минут назад, но пока еще не мог совладать с мышцами глаз и пошевелить зрачками. Помнится, тогда он не успел закрыть веки. Таков был эффект мгновенной и полной заморозки. Сознание возвратилось сразу. Сколько он пролежал так? Несколько лет или десятилетий? А для Йорке словно прошло одно мгновение. Вот буквально только что вокруг стояли медики в голубых халатах, буквально только что был две тысячи сорок первый год, клиника профессора Хастмана, анабиозное отделение, неизлечимый рак легких и слабая надежда на спасение.
— Когда вы проснетесь, ваше заболевание для медицины будет не сложнее ангины, — уверяли специалисты в голубых халатах.
Конечно, он им поверил. У него просто не оставалось выбора. Призрачный шанс на исцеление в будущем казался ценнее двух-трех лет мучительной химеотерапии перед неминуемой смертью.
Впрочем, где это он? Помнится, пару мгновений назад, сквозь стеклянную призму анабиозной камеры он наблюдал большое пластиковое помещение, залитое ярким сиянием потолочных ламп, и консилиум специалистов, машущих ему на прощание руками. Теперь же он проснулся в темноте, даже не в камере, а на какой-то медицинской лежанке. При дрожащем свечении зажигалки Йорке увидел над собой два заинтересованных небритых лица. От них ужасно тащило крепким медицинским спиртом.
— Где я? — сумел произнести Йорке, с трудом выталкивая из себя звуки, словно это были пятидесятикилограммовые гири.
— Смотри-ка, а этот даже разговаривает! — отшатнулись лица. — Эй, ты как себя чувствуешь, чувак?
— Чувак, слышь, ты в клинике Хастмана. Тебя когда-то заморозили, чтобы, ну, типа, вылечить в будущем.
— Какой сейчас год? — прошептал Йорке.
— Какой… Да, вроде, три тысячи восьмидесятый…
— О, господи! Я проспал целое тысячелетие! — от ужаса слова быстро вырывались с уст пациента. — Все, кого я знал и любил, мертвы…
— Да ладно, чувак, не парься. Мы же прикалываемся. Сейчас две тысячи сорок второй.
От такой новости Йорке аж приподнял голову:
— Выходит, я пролежал всего лишь год? Как такое возможно?
— Вообще-то, прошло всего лишь полгода, — сказали ему. — Но, зато какие полгода!
— Вы научились лечить рак легких? — со слабой надеждой спросил размороженный пациент.
Небритые лица не ответили.
Йорке услышал скрип маленьких колесиков по пластиковому полу и сообразил, что его куда-то везут. В проползающей мимо тьме он успел заметить еще несколько анабиозных камер, выхваченных из темноты скупым лучом шахтерского фонарика. Часть из них была вскрыта.
— Ребята, а что случилось? Почему нигде нет света?
— Это ты точно заметил, парень, — дыхнуло перегаром склонившееся лицо. — Света больше нет. Ни здесь. Ни на поверхности.
— Да что такое происходит. Объясните мне, вашу мать! — заорал Йорке и попытался пошевелить руками. Бесполезно, мышцы пока не слушались.
— Да кто его знает, парень. Мы новости не шибко смотрели. Говорят, эти, там наверху, что-то не поделили между собой. Крепко не поделили. А потом начали падать бомбы. Хорошо, что центр наш под землей, спасибо старику Хастману, никто из наших во время бомбежки не погиб. Да и радиация сюда не добралась. Телевидение, радио, связь пропали сразу. Электричество же мы экономим, запас топлива в дизельгенераторе уже подходит к концу. Мы здесь месяц сидели. Затем часть наших, в основном, профессора во главе с Хастманом, вышли наружу за помощью. Двенадцать человек ушло. Вернулся только один, да и то не целиком. Ужасно кричал, стучался в дверь. Мы его не пустили, боялись радиации. Так что, боюсь, мы с тобой, брат — одни из немногих выживших в этой заварушке.
Скрип колесиков и звуки голосов стали гулко разноситься и даже немного отражаться от стен слабым эхом. Йорке сделал заключение, что они оказались в каком-то большом зале.
— Мы то сами не врачи, брат. Уборщиками здесь работали, — зачем-то сказали ему небритые лица.
Каталка, на которой перевозили размороженного остановилась. Йорке неподвижно лежал с открытыми глазами, переваривая ужасные новости. Нелегко было все это воспринять. Если бы Вам сказали, что весь мир вокруг мертв, как бы Вы отреагировали? Чтобы бы почувствовали кроме ужаса и боли?
Бывшие уборщики стояли молча, словно чего-то ждали. Вскоре по потолку и стенам заметались еще несколько лучей от шахтерских фонариков. Раздались другие голоса. В помещении стало многолюдно. Вокруг размороженного пациента теперь столпилось человек сорок — все изможденные, усталые, давно нестриженные и небритые.
— Наконец-то, — выдохнул кто-то.
Затем вперед вышел лысый человек в помятой куртке:
— Приветствую тебя от лица нашего дружного коллектива. Я думаю, тебе уже в общих словах обрисовали произошедшее. Как бы то ни было, нам нельзя отчаиваться. Случилось самое страшное, и нам уже ничего не изменить. У нас в обрез топлива, еды и воды. Но мы должны выжить вопреки всему. Поэтому мы должны работать. Нас здесь тридцать восемь человек осталось, каждый на своем месте. И каждый верит в спасение.
— Это я понимаю, — проговорил Йорке, оглядывая взволнованные лица и глаза жителей медицинского бункера. — Я только одного не могу уразуметь. Зачем вы меня разбудили? Ведь вам самим уже нечего есть?
— Вот в этом-то все и дело, брат. Ты уж извини.
Блеснули топоры…
[из цикла «Не прекрасное далеко»]
Из благих побуждений
— Десять минут. Полет нормальный!
В глухом герметичном шлеме слова пилота перемешивались с его сиплым дыханием, чавканьем жвачки и дальними переговорами диспетчеров операции. Переходя на цифру, звуки эти превращались в мелодичный треск и визг компьютерного коннекта. На мониторах внешнего обзора стремительно проносились теплые воды вражеского океана. Позади неслышно держались два истребителя поддержки. Руки пилота на штурвальном руле уверенно держали курс. Можно было давно переключиться на автоматическое управление. Но пилот бомбардировщика предпочитал сам управлять самолетом, чувствовать в своих руках силу и мощь огромной машины. Только это его и развлекало в последние дни, ведь современная война — это такое скучное дело.
В грузовом отсеке мирно дремал боезапас. Тяжелые смертоносные снаряды были, словно младенцы, ласково убаюканы заботливым персоналом, бережно уложены в механические колыбели. Бомбы терпеливо ждали своего часа.
Под брюхом бомбардировщика промелькнула кромка песчаного берега, и теперь военный самолет на бреющем полете пересекал пустыню. Пилот успевал заметить внизу небольшие группки бредущих бедуинов, цепочки нагруженных верблюдов, редкие оазисы. Местные арабы — представители пустынных кочевых племен вели свою обычную размеренную жизнь, как и тысячу лет назад. Начавшаяся война их абсолютно не интересовала. Да и самого пилота военная операция волновала не особо, в конце концов, это была его обычная, порядком надоевшая работа. Гораздо больше он сейчас думал о предстоящем разводе, о неизбежной выплате алиментов, о том, что жена непременно попытается отсудить у него дом. Пытаясь отвлечься от неприятных мыслей, пилот включил портативный телевизор, там как раз показывали очередной матч по суперболу. Благодаря ретрансляторам авианосца бойцы могли воевать еще с большим комфортом, не пропуская любимые передачи даже здесь. До Тегерана было еще десять минут полета, поэтому пилот позволил себе расслабиться, насладиться матчем и перешел на автоматическое управление.
На панели тревожным огоньком заморгала красная лампочка, предупреждая о внезапной ракетной атаке. Из облаков на бомбардировщик россыпью брошенных камней ринулись восемь иранских «мигов». Вражеские истребители непрерывно обстреливали ракетами свою медленно ползущую в небесах добычу. Но пилот даже головы не повернул — по телевизору страсти накалялись, представьте себе, красные быки подчистую сливали матч новичкам с восточного побережья!
Автоматика уже работала, отстреливая во все стороны тепловые ловушки. Ракеты противника были потрачены впустую, а сами «миги» встретились с яростным огнем истребителей сопровождения. Все закончилось за пару минут. Как не искусны были иранские летчики, летали они на допотопных боевых машинах. В результате шесть «мигов» пылающими лохмотьями рухнули на песчаные дюны, еще два вражеских самолета поспешили скрыться.
Матч закончился с сухим счетом. Бомбардировщик замер над своей целью. Пилот выключил телевизор. Пора было поработать. Внизу впустую работали зенитные батареи противника. Их заряды не достигали цели, лишь бессильно разрывали облака двумястами метрами ниже. Пилот нажал заветную кнопку, щедро рассыпая свой смертоносный груз над кварталами Тегерана. Затем — полный форсаж — вдавливающее в кресло ускорение — стремительно уносящийся в прошлое вражеский город, по рассыпающимся улицам которого проносился сейчас неудержимый радиоактивный огонь.
Конечно, правительство Ирана и военная верхушка уцелели, укрывшись в подземных бункерах. Но демонстрация силы удалась. Теперь враги серьезно задумаются, стоит ли дальше продолжать сопротивление. Конечно, при бомбежке пострадало и мирное население. Вынужденные, но неизбежные жертвы. В конце, концов, это делается для них. Не в захвате здешних полезных ископаемых все дело, как утверждают некоторые. Все эти бомбежки производятся ради простого населения. Родившись в устаревшей авторитарной системе, они были обречены существовать в ней, были лишены всех прав и свобод. Но после капитуляции все изменится. Своими штыками и бомбами освободители установят на этой земле новый порядок. Устаревший государственный строй будет изменен. Сегодня был разрушен Тегеран, завтра будут атакованы Москва, Париж, Вашингтон и Пекин. Бомбежки столиц будут продолжаться до тех пор, пока на всей Земле не установится самый прогрессивный строй во Вселенной, и человечество вздохнет свободно, вкусив все прелести кассиопейской квадратократии.
[из цикла «Присутствие»]
Большое нечеловеческое СПАСИБО
Надо сказать, ему повезло. Просто посчастливилось проснуться раньше. Гутаперт Арчибальдович Хворый поднялся со скрипучей дачной койки минут за двадцать до того, как тяжелая поступь их многочисленных ног и грохочущее дыхание тысяч изнуренных глоток наглухо задавили все звуки этого мира. Но пока ничего не предвещало надвигавшегося кошмара.
Деревянные стены дачного домика с трогательной домашней преданностью все еще хранили вечернее печное тепло. За окошком в разлившейся прохладной тишине замерло осеннее утро. Заблудший ветерок бездумно причесывал тяжелые колосья пшеницы на неубранных полях. Вдалеке чернела полоса дикого леса. Кто-то даже чирикал в небесах. Вся эта спокойная отрадная обстановка дачного захолустья непременно должна была зацепить какую-то особую живую и нежную струну в душе забравшегося в эти края закостенелого горожанина. Должна была, но, что-то не цепляла. Наоборот, выть хотелось. Какая-то необъяснимая тоска, непонятность, терзала Хворого с момента пробуждения. Так терзала, что вздохнуть было трудно. Какая-то холодная гадость, неописуемая неправильность засела между глаз в мозгу, звала куда-то, покоя не давала. Хотелось непременно сделать что-то важное. Но вот только что именно? Странный зов был силен, но непонятен. Гутаперт Арчибальдович прислушался к себе — ага, вроде нужно было куда-то идти. Простите, но куда? Обеспокоенный своим состоянием, близким к помешательству, Хворый толкнул дверь и вышел на улицу.
Улицы, впрочем, не было как таковой. Зато был загородный участок на шесть соток, пожелтевшая теплица, заросший бурьяном огород и деревянный скелет будущей бани возле колодца. Хворый спросонья оглядел свои загородные владения, обезображенные неотступной ленью и вечной нехваткой времени нерадивого хозяина, и сразу обратил внимание на серую бетонную дорожку. На ней чернеющими багровыми кляксами зияли засохшие следы недавней, кем-то оброненной крови. Гутаперт Арчибальдович озадаченно почесал горящий затылок. Утро и так не задалось, а тут еще и вот это! Не хватало ему еще бесцеремонного вторжения местных вороватых бомжей. Подобные набеги не были редкостью. Дачный участок Хворого стоял на отшибе. Поэтому частенько становился жертвой охотников за легкой наживой. Незваные гости подчистую выгребали с участка все, что можно было продать или приспособить в нелегком быту бездомных скитальцев.
Но нет, сейчас все было иначе. Да и на даче, на первый взгляд, ничего не украли. Судя по следам, кто-то с безумной прямолинейностью проложил себе путь сквозь участок, запутавшись в колючей проволоке и проломив изгородь в двух местах. Словно несчастные шесть соток Гутаперта Арчибальдовича просто оказались на пути кого-то или чего-то. Небольшой дачный участок можно было без труда обойти стороной. На это ушла бы одна минута времени, не больше. Но тот, кто протаранил изгородь, видимо, очень куда-то торопился. Или же убегал от чего-то, что было пострашней зубцов колючей проволоки. Хворый огляделся. Развороченный кустарник за забором, ощетинившийся обломанными ветками, рассказал о дальнейших действиях нарушителя частных владений. Кем бы ни был этот странный тип, он продолжил свой путь, не сбавляя скорости. Скрылся в северном направлении. В этот момент Хворый осознал, что именно на север его манит с утра какое-то навязчивое зовущее притяжение.
Усиленно переваривая эту вновь обретенную мыслю, Гутаперт Арчибальдович лениво проковылял до колодца и мужественно ополоснул ледяной водой свой почти что греческий профиль. Распугав всех окрестных кошек бульканьем и фырканьем, которые неизменно сопутствовали этой утренней гигиенической экзекуции, Хворый все-таки одолел остатки сонливости и стер с физиономии красные следы отпечатавшейся подушки.
Настырный зов в голове усилился. Будто чей-то голос навязчиво уговаривал, убеждал, пока еще только просил немедленно идти на север. Вот прямо так: бросить все и непременно тащиться на север.
— Ну, уж нет. На что мне это? Ничего такого я делать не стану, — сердито сказал сам себе Гутаперт Арчибальдович и добавил. — Пойду-ка я лучше прогуляюсь.
Жадно ловя широкими штанами поднятые с дороги клубы пыли, Хворый покинул свои дачные владения. Он напевал себе под нос какую-то мутотень, тщетно пытаясь отгородиться от надоевшей несмолкающей холеры, засевшей в мозгу. Вот так, предельно занятый борьбой с совершенно естественным желанием отправиться в странствия куда-нибудь на север, Хворый все брел и брел куда-то. Минут пять плелся. Куда глаза глядят. Как позднее оказалось, глядели они на север. Получается, все это время Гутаперт Арчибальдович уверенно шагал в самом северном из всех возможных направлений.
— Что за ерунда! — гневно отругал сам себя Хворый и заозирался, прочесывая окрестности встревоженным взглядом.
Вокруг не было ни души. Разбуженный дачник один, как перст, торчал среди желтушного пшеничного поля. Вдалеке, на фоне поросшей диким лесом сопки чернела крыша покинутого дачного домика. Странная, не предвещающая ничего хорошего тишина зависла вокруг. В пасмурных, затянутых белесой пеленой небесах уже никто не гаркал, не чирикал. Что-то нездоровое, неправильное ощущалось в натянутом, колючем от влаги воздухе. Не представляя, с какой стороны ожидать подвоха, Хворый зябко втянул голову в плечи и тут увидел их.
По неубранному полю, сшибая тяжелые набухшие колосья, прямо на него бежали два человека. Со всех ног неслись. Видимо, они выскочили из леса. Бегуны эти никак не походили на спортсменов. Из одежды на них болтались разве что лохмотья, в которых с большим трудом можно было угадать остатки деловых костюмов. Бегущие постоянно озирались, а один ужасно хромал, словно на каждом шагу проваливался в яму. Тем не менее, темпа они не сбавляли. Неслись со всех ног и, видать, уже не замечали ничего вокруг, даже друг друга.
Хворый не отрывая взгляда, смотрел за этим странным зрелищем. Не прекращая озираться, бегуны проскакали мимо дачного участка и с пугающей необратимостью приближались к Гутаперту Арчибальдовичу. Хворый решил не искушать судьбу и вежливо уступил спринтерам дорогу.