Небесные батуты

Дизайнер обложки Виктор Бекуров

Фотограф Виктор Бекуров

© Руслан Бекуров, 2025

© Виктор Бекуров, дизайн обложки, 2025

© Виктор Бекуров, фотографии, 2025

ISBN 978-5-0067-2633-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Запотевшее зеркало в ванной комнате

Я очень хотел бы сказать сейчас, все, что у меня есть, это ты. Но врать не буду.

Все, что у меня есть, это прохладная зашторенная комната в жаркий июльский день. И соленый запах моря, принесенный норд-остом. Хруст апельсиновой корки. Арбуз – такой холодный, что немеют руки и ломит в зубах. Первый абзац «Постороннего». Предпоследний эпизод «Капитана Фантастика». Вино на пляже. Марк Болан на луне из фольги. Тихая радость от хорошей строчки и крепко забитого гвоздя. Какашки нашего мальчика. Линклейтер. Какашки нашей девочки. Скрип иглы в паузах между песнями. Мамин кашель – сухой и теплый. Кока-кола перед сном. Блуждающий бас в балладах Сержа Гинзбура. Муравьи. Запотевшее зеркало в ванной комнате. Таксист, который говорит привет, спрашивает, куда ехать, и мы мчимся в аэропорт.

Понимаешь, с одной тобой в этой жизни каши не сваришь. А без тебя – никак. Ну никак, хоть тресни.

Гена дней

Льет как из ведра. И по самой середине улицы идет девушка. Босиком, балетки в руках. И, размахивая этими балетками, она подставляет лицо дождю. Картинка из старых советских фильмов. Тарарура-парарура и все такое. Мальчишки пялятся на девушку из подъезда. И все на нее смотрят – кто из дверей магазина, кто из-под навеса на автобусной остановке.

Гена едет на велике, в кедах и с зонтом – девушка мечтательно оборачивается.

Он лишь проносится мимо:

– С дороги, с-сука!

Гена жил в небольшом городе. Нет, не так. Он жил в маленьком городе. Таком маленьком, что когда выходишь на улицу, как будто остаешься дома. В маленьком городе не берут с собой паспорта – здесь тебя и так знает каждая собака. Их в маленьком городе много: три дворняги, пекинес, немецкая овчарка и пара такс.

Гена жил на Летнем проспекте. В кирпичной трехэтажке. В квартире на втором этаже. Под ним был магазин «Товары повседневного спроса». Там продавали хлеб и грабли. Такой вот повседневный спрос у жителей маленького города.

По пятницам он ужинал в ресторане «Волна». Садился за любимый столик у окна, ел уху и, конечно же, выпивал – иногда коньяк, но чаще водку.

Пьяным ему казалось, что он писатель. В такие вечера, между ухой и десертом Гена закуривал и, вытащив из левого кармана маленький как этот город блокнот, думал над сюжетными линиями.

«Ну, например, я – китобой, – размышлял Гена: Что бывает с китобоями? Чем они живут? Едят ли уху по пятницам? А если едят, то где?»

– Клара, как ты думаешь, где едят уху китобои? – спросил он у официантки. Она как раз принесла новый графин.

– В гарпунной, – не задумываясь, ответила Клара.

«Как-то в пятницу компания китобоев ела уху в гарпунной у порта», – записал в блокноте Гена.

Обычно ресторан закрывался в одиннадцать. Гена оставлял Кларе пару монет, рассовывал по карманам свои вещи и прощался. Он немного сутулился и ходил на полусогнутых – в темноте казалось, что по ночным улицам гуляет горилла.

В один из таких пятничных вечеров Гена и понял, что реальная жизнь ему до лампочки. Он, как обычно, возвращался домой. Моросил колючий дождь. Капли били по капюшону – удивительное сочетание суеты и комфорта. Гена знал эти улицы наизусть, каждую трещинку на асфальте. Но, свернув на Пионерскую, он вдруг увидел ее совсем другой – с аккуратно подстриженными кустами по обе стороны дороги, с барами и бистро, с летними верандами, в которых выпивают и танцуют беспечные девчонки в тюрбанах. И дождь как-то сразу закончился, и старые разбитые фонари наполнились неоном, и сам Гена почувствовал, как его прокуренные легкие начинают раздуваться от воздуха приключений – еще чуть-чуть и он улетит за облака.

Все из-за «Фиесты». Гена совершенно случайно нашел эту книжку. Во дворе мальчишки разводили костер. Они бросали в огонь бумажный хлам. Гена сидел на скамейке, курил и думал о своем. Начинался вечер, похолодало. Гене захотелось погреться у костра. Он сел на корточки и вытянул руки. Под ногами валялась книга без обложки. Края страниц почернели от огня, корешок, наоборот, заметно отсырел. Гена сунул ее в карман пиджака.

Уже дома он бросил книгу на кухонный стол и до ночи занимался своими делами – чистил ботинки, разгадывал кроссворд, передвигал шкаф, слушал пластинки, стриг ногти. Потом разделся, почистил зубы, принял душ и заглянул на кухню за стаканом воды. Книгу взял с собой в кровать – он любил почитать перед сном. «Фиеста» убила Гену с первой строки.

Он жадно проглатывал каждую главу, а потом жалел, что страниц в книге становится все меньше. Закончив, Гена начал читать ее снова, как будто боялся, что утром за книгой придут мальчишки.

На следующий день Гена взял в библиотеке все книги Хемингуэя, которые лежали на полке с буквой «Х»: «Прощай, оружие!», «Праздник, который всегда с тобой», «Старик и море», «У нас в Мичигане», «Острова в океане», «Райский сад». Они ему тоже понравились, но все же не так, как «Фиеста».

По воскресеньям Гена полдня мыл окна – он любил этим заниматься. А вечерами до самой темноты сидел на балконе и писал. Иногда в его голову приходили странные мысли. «Здесь как в Сан-Себастьяне. Без моря конечно, но с чайками. Откуда они прилетают и зачем?»

Недалеко от церкви и кладбища протекала хилая речка Река. Полметра в ширину. Зимой она покрывалась льдом, и дети катались по ней на санях. От улицы Сомова через Реку был маленький деревянный мост с прогнившими перилами, на которых висели замки влюбленных – большие и маленькие, старые и совсем еще новые. Дурацкая традиция, Гена ее не понимал. «Аня + Ваня = любовь», «Сима и Зураб навеки вместе», «Сергей и Марина. Совет да любовь».

Свадьбу Ани и Ивана играли три года назад в «Волне». В разгар праздника в туалете невесту отшпилил дружок жениха – урка из Иркутска. Об этом все знали. И Ваня догадывался. Но сначала терпел, а потом привык.

Сима зарезала кухонным ножом Зураба, когда тот спал. Это случилось как раз на прошлогодних январских выходных. Почему она его грохнула – никто так и не понял. Вроде жили нормально.

А вот Маринка Корчная и Сережа Емельянов купили квартиру, нарожали детей. Все у них в шоколаде – есть даже мини-бар. Бывает, Сергей по пьяни колотит Марину. Но их ссоры быстро проходят. Однажды Емельянов порвал жене ухо. Их семья превратилась в местных героев – приезжали журналисты из Москвы.

Гена знал всех этих людей. Кого-то уже нет, а замочки висят себе и не парятся.

А сам Гена жил один. Мама умерла три года назад. Отца он никогда и не видел. Из родственников в живых остался лишь старший брат Алик. Но и он уже давно осел в Бухаресте – нашел румынские корни по маминой линии, получил ихний паспорт, женился на дунайской татарке. Иногда Алик приезжал, раз в месяц переводил Гене четыреста евро – на жизнь хватало.

После смерти матери женщин у него не было. И до ее смерти – тоже. Нет, он, конечно, спал по пьяни то с одной, то с другой. Но так, чтобы по любви или, хотя бы, от скуки, не получалось. Не жила в этом городе его Брет Эшли. Даже проездом не останавливалась.

«Вырваться из этой дыры – не вариант, – размышлял Геннадий: В таком случае остается одно – слепить здесь свой личный Сан-Себастьян и жить в нем по максимуму долго. Не замечать провинциальную рутину или что-то вроде того».

Под диваном лежали коробки со старыми вещами. В одной из них Гена, наконец, нашел мамин берет с хвостиком на макушке. И еще пионерский галстук – в школе он его ненавидел. Потом Гена взял на кухне длинный чулок с луковицами чеснока и надел его на шею. В берете, галстуке и чесночной вязанке ему казалось, что он выглядит как натуральный баск.

В таком виде Гена и решил идти на день рождения Артема Тенева. Вызвал такси, взял ящик игристого «Абрау-Дюрсо» (как сказал продавец в вино-водочном, по фактуре – один в один «Шабли Ле Финаж»), положил в плетеную корзину сервелат «Рижский», баночку паштета из форели и ржаной багет.

Пока Гена сидел на скамейке возле подъезда в ожидании перламутрового «ИЖ-Комби», в небе совершал виражи старенький кукурузник. Гена поднял голову и, прикрывая ладонью как будто от солнца глаза, долго за ним наблюдал. Он увидел в нем себя.

– Геннадий, на фига тебе пионерский галстук? – Гена и не заметил, как к нему подошел младший сержант полиции Исса Айдаров.

– Это не галстук, а баскский шейный платок.

– Ебаскский у тебя шейный платок, – зачем-то уточнил хмурый полицейский. А потом добавил:

– Не забывай, ебаск, в среду мы едем на рыбалку.

Понедельники бывали разные. У вторников тоже случались вариации. А среды и четверги пролетали со скоростью звука – у Гены все эти дни смешались в один бессмысленный и безобразный поток.

– Скажи «поток», – попросил его Айдаров.

– Ну, поток, – сказал Гена.

– Говна кусок! – радостно закричал младший сержант.

Подъехала серая в желтых разводах тачка.

– А где же перламутр? – сам себя спросил Гена.

Водитель, вцепившись за руль, уточнил:

– Так, мы едем в Сосновку, я правильно понял?

– Ага, – ответил Гена. – Но сначала покатаемся по городу. Где тут у нас Елисейские поля?

Таксист равнодушно посмотрел на чесночную вязанку, дернул рычаг коробки передач, и они рванули к кинотеатру «Юность». «Ну хоть так», – подумал Геннадий.

На улице Грина он заметил официантку Клару. Она сидела на автобусной остановке и палочкой ела щербет.

– Клара, хотите шампанского? – Гена опустил стекло.

– Хочу! – ответила Клара.

Бум! В городе начиналась ночь, люди спешили по своим домам, а они – счастливые и беспечные – ехали в Сосновку, выпивая из бутылки и закусывая сервелатом. Бум!

– Представь, что мы едем в Бургете. Ты понимаешь, в Б-У-Р-Г-Е-Т-Е! – Гена неловко обнял Клару на повороте. Берет валялся под ногами.

– Мы едем в Сосновку, – уточнил таксист.

На берегу карьера, заполненного водой, Артем Тенев с размахом справлял денюху. Гена с Кларой подъехали, когда все гости уже собрались. На камне на полную катушку гремел двухкассетник «Шарп» – в четырнадцать лет Гена бы продал за него брата. Алена Петухова танцевала с Егором из трамвайного депо. Артем по-хозяйски возился с шашлыками, на шампурах они шипели как гадюки. Лиза, его девушка, резала огурцы и помидоры. Соня Мечтаева, Денис Подкорытов, Мелик Айвазов, Жанна и Борис Зайнутдиновы разухабисто выпивали на бревнах. Или не разухабисто, но Гене казалось, что выпивали они именно разухабисто.

– Хэллоу, друзья! – Гене очень хотелось, чтобы все было как в книжках Хемингуэя. Клара зачем-то сразу убежала в кусты.

– Ого, блеск! – Артем принял от Гены ящик шампанского – в нем не хватало пары бутылок.

– Ну че, я поехал или нет? – с надеждой спросил таксист.

– Оставайтесь! – крикнула Соня.

– Ну, если так просите…

– У меня есть все, чтобы нравиться мужчинам, – Соня слегка укусила его за ухо.

И, кажется, он ей поверил.

Напиваться в компании Гена не любил. Ему больше нравилось бухать в одиночестве. Как-то Клара намекнула, что это попахивает алкоголизмом. Гена принюхался – пахло свежей выпечкой. «Если так пахнет алкоголизм, я уже сейчас хочу быть хроническим алкоголиком», – сказал он тогда.

Вот и теперь он, скорее, делал вид, что пьет и веселится. Гена сидел на бревне между Меликом и Аленой, чистил ветку перочинным ножом и вяло поддерживал беседу. Неожиданно завязался спор, начнется война или нет.

На фоне разговоров о политике почти идеальную фразу выдал таксист. Он приобнял Соню и сказал:

– Знаете, я женат, у меня дети, но по старой привычке хочется нравиться.

И Гена вдруг вспомнил, как однажды в «Волне» Соня Мечтаева призналась ему, что полжизни имитировала сарказм.

Борис Зайнутдинов был терапевтом в местной поликлинике. С Геной они познакомились как раз в медкабинете. Борис задумчиво разглядывал результаты анализов, а потом с сочувствием сказал: «Видимо пришла пора платить за бурную молодость». «У меня не было бурной молодости», – ответил Гена. Борис пожал плечами и предложил выпить спирта.

Обычно врач Зайнутдинов начинал врать с того, что, указывая на Гену, сообщал:

– Вот он не даст мне соврать.

И вроде как все это знали, но почему-то вруном в итоге обзывали Гену, а не Бориса.

– Геннадий не даст мне соврать, до апокалипсиса остаются считанные дни. Американцы давят санкциями, но Москва не пойдет на уступки. Войны не миновать! – кричал Борис в пьяном угаре. Он начал пить еще с утра.

– Кому мы на хер нужны? – это был риторический вопрос от Егора с трамвайного депо.

Артем разлил еще водки, а Денис Подкорытов поставил новую кассету. Танцевали все, кроме Гены и Жанны Зайнутдиновой. Ее муж крутился возле Лизы. Артем пару раз отпихивал его ловким движением, но Борис невозмутимо подкатывал снова.

Гене захотелось отлить. Он направился в сторону леса. Ходил долго, никак не получалось найти укромное местечко. Наконец, Гена спустился в овраг и спустил штаны. Он попытался попасть струей в муравья, но тот спрятался за камень. Гена улыбнулся: «Слинял, зараза!» И ему вдруг вновь показалось, что он не здесь, а где-нибудь в Байонне на вокзале. И вот он сходит с поезда, несет чемодан и удочки, проходит через темный зал ожидания на освещенную площадь, где ждут пассажиров фиакры и гостиничные автобусы. Он садится в фиакр, кучер пристраивает чемодан на козлы и, щелкнув хлыстом, везет Геннадия в ближайший пансион. «Он срезал кончик сигары золотой гильотиной, висевшей на цепочке от часов», – Гена прошептал это перед тем, как вернуться к друзьям и реальности.

Тем временем, на берегу началась пьяная драка. Выйдя из леса, Гена увидел, как Артем добивает ногами лежащего на земле Зайнутдинова. Лиза визжала. Жанна сидела на бревне как ни в чем не бывало. И даже попросила сигарету у Сони Мечтаевой. В этом момент Подкорытов подбежал к Артему сзади и начал его душить. Остальные суетились, но близко к ним не подходили. Тенев скинул с себя Дениса и, криво улыбаясь, ударил с разворота ногой. Подкорытов отряхнулся и ответил мощнейшим хуком.

Это было почти как в «Фиесте». Но это «почти» висело невидимой, но осязаемой пропастью между Геной и корридой в Памплоне. Подкорытов и Тенев хватались друг за друга с бычьими глазами, Клара посылала им воздушные поцелуи, но боем быков здесь и не пахло. Таксист был прав – это Сосновка, а не Бургете.

Гена подбежал к Артему и попытался схватить его за руку.

– Не суйся, баран! – рявкнул Тенев и отшвырнул Геннадия к кустам.

Гена уткнулся лицом в землю. Берет валялся в грязи. В метре от него сидел на корточках таксист и курил с каким-то остервенением, зажав сигарету большим и указательными пальцами. Тень его лежала на Гене, плоская и некрасивая. Геннадий чувствовал ее своим затылком. А потом из ничего, как это часто случается в этих местах, начался дождь. И Гену накрыла холодная ярость.

Он быстро поднялся, отряхнул с берета пыль. Затем посмотрел вокруг, увидел Соню Мечтаеву и крикнул ей:

– Лови!

Соня поймала берет одной рукой – другой она держала пластиковый стакан.

– Алле-оп! – сказала она, и все засмеялись.

Гена наблюдал за Артемом, тот как в сказке превращался в быка. Странно, что другие этого не замечали. Драка скисла, Тенев и Подкорытов спрятались от дождя под навесом и вроде как даже помирились. Праздник продолжался. Гена взял шампур и стянул со стола красную скатерть. Он еще раз посмотрел на Соню, вытер рукавом лицо и побежал на Артема. В левой руке Гена держал шампур, в правой – красную скатерть. Мокрая она выглядела почти как мулета.

Артем Тенев рассказывал анекдот. «Смотри на дебила!», – заржал Мелик, и все повернулись в сторону бегущего Геннадия. Но было поздно. Артем, почуяв опасность, успел схватить камень:

– Гена, ты чего?

Гена швырнул скатерть ему в лицо. А потом, не задумываясь, всадил шампур в Артема живот. Тенев посмотрел на Гену, потом на шампур в животе и рухнул на землю.

– Гондила, я тебя ушатаю! – застонал Артем.

На Гену налетели другие мужики – Денис, Мелик, Борис, Егор. Его втаптывали в грязь, били ногами по голове и ребрам. Таксист с Соней, прихватив бутылку, быстро уходили в лес. «Округлостью линий она напоминала корпус гоночной яхты, и шерстяной джемпер не скрывал ни малейшего изгиба», – пронеслось в голове у Геннадия.

– Тёма! Тёма! – кричала Лиза.

Гена сплюнул кусок зуба и кровь. Отбиваться и защищаться уже не было сил. Тогда он приподнял голову и сказал:

– Maté al Toro.

Бум! И сразу потемнело в глазах.

Дорога была неровная. В лицо хлестал дождь. Гена сидел в люльке-коляске. Он смотрел в спину Иссы Айдарова – когда он приехал, кто его вызвал? Младший сержант жал, не сбавляя скорости на поворотах. В плащ-палатке он почти сливался с темнотой. В ночи блестели одни уши. В ногах у Гены валялся чулок с луковицами чеснока. На нем была кровь. «Моя или чужая?», – подумал Гена и тут же удивился своей глупости.

– Ну, рассказывай! Или даже так, объясни мне, тупому менту, с чего ты набросился на него с шампуром? – Айдаров даже не повернулся.

– Сплошная показуха и имитация, – ответил Гена.

– Что? – переспросил Исса.

– Показуха и имитация! Плохие играют в хороших. Хорошие – в плохих. Взрослые косят под подростков. Подростки – под взрослых. Иногда так стыдно за людей, что хочется встать на ходули и пройти над этими никчемными существами куда-нибудь за горизонт.

– Ну и ушел бы молча на ходулях за горизонт! Чуть человека не убил! На зоне будешь рефлексировать, Геннадий!

– Я думал, он – бык.

– Бык? Попробую все замять. Поговорю с Артемом, он выпендриваться не будет – подумаешь, пара царапин. А ты, ебаск, пока сиди дома и никуда не выходи. Понял меня?

На детской площадке – лужи, грязь. На ветках висят варежки разных цветов и размеров. Дерево потерянных перчаток. Над турниками летает одинокий полиэтиленовый пакет. В деревянном домике с кривыми треугольными окнами прячется от дождя Геннадий. Он еле поместился в этот домик и сейчас сидит там внутри, согнувшись в три погибели, – кажется, именно так и говорят в подобных случаях.

– Не получилось, – он вытирает рукавом пиджака сопливый нос и вдруг резко бьет кулаком об асфальт.

– Не получилось, твою мать!

Мимо площадки проходит старушка в синем насквозь промокшим плаще. Она с любопытством смотрит на Гену.

– Не бойтесь, – говорит она. – Все будет хорошо.

Гена поднимает голову, смотрит на нее через треугольное окно спокойными светлыми глазами и с теплотой в голосе отвечает:

– Я не боюсь, бабуля. Не боюсь.

В среду – на рыбалку. Завтра лучше проснуться пораньше, после дождя в палисаднике за домом будет полно червяков.

Служебка

Вообще-то я думал, что стану рок-звездой. А потом, бац, и оказался тут. Каждое утро просыпаюсь с мыслью, что это временно, и со следующего понедельника или, ладно уж, через год все будет иначе. Но я продолжаю катиться вниз на одноколесном цирковом велосипеде.

Вчера зашел к шефу подписать бумажку.

– Что у вас? – раздраженно спросил Валерий Петрович.

– Вот, – ответил я и положил на стол проект служебки.

– Садитесь! – сказал он.

Пару минут Валерий Петрович разглядывал текст. Остановился на последнем абзаце.

– Как же вы все надоели! – шеф вздохнул.

– Кто мы? Я тут один, – промямлил я, хотя и не было желания о чем-то спорить.

– Все! Вот ВСЕ вы! – вдруг закричал Валерий Петрович.

Я на всякий случай заглянул под стол. Никого.

– Но я один! – сказал я.

– Нет! – шеф заерзал в кресле. – Не один! Вас миллионы! МИЛЛИОНЫ! Здесь медом что ли намазано?

Я не переспросил, я не хотел подробностей о меде. И бумагу Валерий Петрович так и не подписал – придрался к запятой.

Я вернулся на факультет. Кинул служебку своей секретарше.

– На вот, исправляй!

– Сейчас никак, у меня йога через минуту, – хладнокровно ответила она.

– Где?

– В «Скайпе».

– Как же вы все надоели! – я ударил ногой по двери.

Секретарша с хрустом откусила баранку.

Инвестировать в говно

У меня много друзей и приятелей, с которыми неплохо пропустить стаканчик-другой в уютном баре вечером в пятницу. Но с Зауром всегда не так. Иногда мне кажется, что и пиво он пьет как-то по-быстрому, захлебываясь и неизменно куда-то торопясь. И при каждой попойке Заур закидывает нас тоннами идей, которые все мы под утро обычно забываем. Проходит неделя, и вот он опять делает глоток, хватает за руку и таинственно нашептывает:

– Роб, я тебе говорю, беспроигрышный вариант. Сейчас самое время, понимаешь, последний шанс инвестировать в говно. Представляешь, каждый день на планете какает миллиард людей, а человечество до сих пор не придумало, что с этим делать.

– А ты, конечно же, придумал.

– Именно! Будем продавать NFT-кал знаменитостей! И им перепадет, и нам. На настоящие какашки Карадашьян, наверное, не потянем, а вот с NFT, думаю, прокатит. Представляешь – растяжка на Невском: «Дерьмо Ивана Дорна – прикоснись к легенде!»

Скучал я по такому Зауру, если честно.

Тем временем он не унимался:

– Кстати, есть у тебя знакомая звезда? Хотелось бы уже начать собирать материал. Ну, давай, колись!

Я почему-то сразу вспомнил о легкоатлете Пеняеве. Как-то брал у него интервью для спортивного журнала.

– Пеняев? – сморщился Заур.

В своем покрытом звездной пылью прошлом Борис Пеняев прыгал в высоту. В СССР его носили на руках, он выигрывал все турниры – спартакиады, чемпионаты страны, Европы, мира. А на единственной Олимпиаде случился казус.

В начале 1960-х еще использовался перекидной способ прыжка – спортсмен пересекал планку животом вниз. Первые три высоты Борис взял уверенно. В итоге в прыжковом секторе осталось два спортсмена – он и Лео Маркес из Кубы. Пеняев с первой попытки прыгнул на 2,14. Кубинец два раза завалил планку. Бориса уже поздравляли с победой. В красной майке с гербом СССР на груди он был ошеломляюще красив.

Вдруг Маркес в последней попытке берет 2,16. Пеняев лишь ухмыльнулся – нет смысла суетиться, когда твой личный рекорд 2 метра 20 сантиметров.

Судьи поставили планку на 2,18.

Перед прыжками Борис обычно думал о чем-то хорошем. Вот и тогда он закрыл глаза и представил, как мутит с Екатериной Сечиной – шикарной барьеристкой из Харькова. Они лежат на диване гостиничного номера, его рука медленно заныривает под резинку ее адидасовских брюк, а там…

Борис сидел на скамейке под брезентовым навесом и чувствовал, как что-то сладостно набухает в трусах. «У тебя единорог проснулся», – любил говорить в таких случаях его тренер. Борис тщательно зашнуровал кроссовки, вытерся полотенцем и начал готовиться к разбегу. Он попросил зрителей задать хлопками темп. Уперся толчковой левой о беговую дорожку и рванул.

Борис на автомате под острым углом подбежал к планке и мощно оттолкнулся. Свободно перенес правую ногу, за ней красиво и с большим зазором пролетало и тело. Борис даже успел улыбнуться. И вдруг он задел планку своим эрегированным членом.

Упав в песок, Пеняев кончил.

– Вот так я просрал олимпийское золото, – резюмировал наш разговор подвыпивший Борис Николаевич.

И потом зачем-то добавил:

– А Катя, сука, больше любила женщин.

Заур записал что-то в свой молескин, но при этом сказал:

– Не, прыгун не подойдет. Кому интересно его ретроговно? Думай дальше! Шнура знаешь? С Мияги не кентуешься?

Этот разговор начинал надоедать. Тем более, на нас уже косились с других столиков. Но я зачем-то ответил:

– Алику позвони. Он вроде как в этой тусовке. Помнишь его фотку с Эми Уайнхаус?

В прошлом году наш друг Алик съездил в Лондон. Клялся, что целовался с Эми Уайнхаус, даже когда ему сказали, что она давно умерла.

– Шаришь, я его все! Мы утопим этот мир в премиальном дерьме! Ты со мной?

Не дождавшись ответа, Заур отлучился за очередной порцией пива. И пока он что-то отчаянно объяснял бармену, я глазел на людей.

Девушка пила коктейль, видимо кого-то ждала, и от скуки снимала на телефон свой маникюр. Люди, которые фотографируют сами себя, хуже алкоголиков.

В углу выпивала пара молодых людей. Один подбадривал другого:

– Я тебе говорю, вернется твоя дура, обязательно вернется!

– Она вернется, чтобы забрать свои вещи.

Откуда в нас взялась вся эта фальшивая киношная болтовня? Почему все мы – немного Хемингуэи?

Надо мной навис Заур с двумя полными кружками: