Мнемосфера: за пределами истины

Пролог

Я вглядываюсь в сложный узор на экране – цветная паутинка, переплетение нейронов, похожих на корни цветка, от крупных до тончайших. Приближаю фрагмент, показавшийся мне странным. Так и есть. Склейка. Еще одна.

Провожу пальцем по тонкому стеклу, куда выведена цифровая модель нервной системы Валерии. Молодая пациентка, пришла с жалобами на мигрень третьего уровня – обычная побочка конфликта нейроимплантов.

Искусственные нейроцепи пересекаются с натуральными, переплетаются, словно нити разного цвета. Склейки. Перешитое сознание. Я узнал этот рисунок сразу – он стал классикой ещё в первые годы, после того как имплантация памяти перестала быть теорией.

Валерия сидит в кресле, запрокинув голову. Ее серые глаза широко распахнуты, зрачки расширены – следствие трансового состояния, в которое вводится клиент во время сеанса.

Очень бледная кожа – интересно, природная особенность или реакция на стресс? Длинные пальцы, вцепившиеся в подлокотники кресла. Темные волосы, хрупкая фигура, которую обтягивает блестящий фиолетовый комбинезон. Такой типаж часто обладает излишне возбудимой нервной системой. Колебания настроения, гипертрофированные реакции, сильные эмоции…

Я снова перевожу взгляд на экран и впервые чувствую что-то очень странное, отчего холодок пробегает по коже. Слишком много кусочков. И слишком мало швов. Пролистываю визуализацию воспоминаний. Они накладываются одно на другое, противоречат друг другу, из-за чего некоторые участки заблокированы – у меня на экране они черные, со зловещим полем вокруг. А те, которые их блокируют, светятся красным, словно воспаленные.

Историю нейромодификации сейчас знает любой школьник: всё началось в далёком 2018 году, когда команда нейробиологов из Калифорнии провела эксперимент на Aplysia californica – морском моллюске с крупными нейронами. Их обучали реагировать на боль: легкий удар тока – моллюск втягивает хоботок.

Исследователи ввели необученной особи моллюска РНК из нервной системы обученной… И она начала реагировать, будто знала, что будет боль. Без опыта. Опыт содержался в пересаженных нейронах. Потом обученной улитке заменили участок РНК на чистый… и она забыла травмирующий опыт.

Так появилась идея, что память – это всего лишь блоки, которые можно заменить. Что опыт можно переносить, как карточку в библиотечном каталоге. Что можно будет однажды импортировать жизнь.

Несколько лет исследований, отработка технологии переноса, нейроархитектура, эксперименты на более сложных организмах…

Вскоре появилась технология переноса человеческих воспоминаний, и открытие стали успешно применять для лечения долговременной потери памяти – пациентам просто импортировали слоты, полученные путем анализа цифрового следа жизни – соцсетей, фотографий, электронных документов, синхронизации воспоминаний родных, знакомых и друзей.

Потом нейроимпланты стали использовать при лечении посттравматического стрессового расстройства – хотя к середине 21 века все войны прекратились, от природных катаклизмов надежно защищал Купол, а практически любые несчастливые случайности предсказывал искусственный интеллект, все ещё оставалось много людей с тяжелыми, выматывающими воспоминаниями.

Им, вздрагивающим по ночам от любого шороха, слышавшим в симфонической музыке вой сирен, заменяли блок травмирующих воспоминаний альтернативным слотом… в результате появилось поколение спокойных и счастливых людей, никогда не сталкивавшихся со стрессом.

Но индустрия не стояла на месте. При помощи нейроимплантов учили языки, загружали блоки университетской программы. А потом память превратилась в товар. Стало так легко заменить годы работы в скучном офисе на воспоминание о кругосветном путешествии, интересном приключении, купить себе беззаботное детство или романтические отношения – вернее, счастливые воспоминания о них. Конечно, были и те, кто хотел пощекотать себе нервишки. Такие покупали короткие и яркие фрагменты: экстремальные виды спорта, опасные авантюры и даже битвы. Разумеется, без травм, боли и тягот настоящих войн – этакий дистиллят из романтики, сражений и приключений, как в компьютерной симуляции, только все это будто бы происходило с тобой и наяву. Хороший, качественный слот был объемен и непротиворечив, он сочетал физические ощущения, визуальный образ, запахи, звуки – словом, все то, что дает чувство полного погружения в реальность.

Импланты было легко обнаружить – места склейки отчетливо видны на компьютерной модели. Я работал с этим каждый день. Декодировал, анализировал, восстанавливал, отбрасывал лишнее. Но сейчас, глядя на Валерию, вернее, модель ее нервной системы, выведенную на экран, я почувствовал странность.

Даже те, кто по глупости когда-то чересчур увлекался имплантами, так не выглядели.

Это было похоже на какой-то бесчеловечный эксперимент.

В углу экрана мерцают кадры – сменяются визуальные образы, загруженные в память.

Сердце вдруг начинает бешено колотиться.

“Надо просканировать эмоциональные центры и скорректировать собственную терапию” – мелькает внезапная мысль. Я в свое время отключил или приглушил многие эмоции, которые мешали работе – симпатию, любовь, сексуальное влечение.

Но сейчас я испытываю… не знаю, как это назвать. Когда перестаешь чувствовать, отпадает необходимость как-то это называть. Волнение? Предчувствие? Азарт? Нет, все не то… Кажется, это страх. Да, точно он. Когда это было в последний раз? И чего я тогда боялся?

Нейрокомпилятор

Я открываю малоприметную дверь в лаборатории, которая ведет в мой кабинет, и словно попадаю в антикварную лавку. Посетители, впервые оказавшиеся здесь, удивлялись резкому контрасту: увидеть запыленные полки и старые потрепанные вещи в суперсовременном медицинском центре, да еще и в самом его сердце – исследовательской лаборатории! Тут нет ни стеклянных стен, ни подсвеченных фитопанелей, ни строчек с подсказками нейроассистентов. Старинные радиоприемники, лампы с тканевыми абажурами, компьютеры с погнутыми дисководами, сломанные игрушки – пластиковые роботы, плюшевые медведи с оторванным ухом, куклы со спутанными волосами, старые кресла с облезшей обивкой… Книги, диски, пластинки… и запах пыли – настоящей, не отрендеренной.

У меня есть двадцать минут, пока Валерия будет приходить в себя.

Я усаживаюсь в старинное кожаное кресло за огромным дубовым столом, закрываю глаза и погружаюсь в собственную память. Точнее, восстановленную по крупицам резервную копию, которую я храню здесь.

Мне пять, я проснулся от ночного кошмара. Смотрю в зеркало, и вдруг отражение подмигивает мне, потом начинает меняться, и вот уже на меня, оскалившись, смотрит чудовище, а его когтистые руки высовываются через стекло и начинают меня душить… Я бегу к маме, зову ее, чувствую босыми пятками холодный пол, дома пахнет цветами – мама любит цветы и всегда в вазах стоят большие букеты из нашего сада… бегу по кажущемуся бесконечным коридору, а она выходит мне навстречу, гладит по голове… чувствую ее тепло, ее запах смешивается с запахом цветов, я захлебываюсь рыданиями… на губах соленый вкус слез… В ушах мамин голос: “Тише, малыш, тише… это был всего лишь сон”.

Мама ведет меня к врачу – это высокий человек, одетый в зеленую медицинскую пижаму. Он внимательно смотрит на меня, улыбается, спрашивает, как давно мне снится этот сон, потом дает мне игрушки и беседует с мамой, озвучивает данные медицинской карты, задает ей скучные вопросы – что я ем, как сплю, с кем дружу… потом она переходит на шепот, и я ничего не могу разобрать, но я и не прислушиваюсь – увлечен игрой. Врач предлагает “убрать этот фрагмент” и убеждает маму в том, что процедура совершенно безопасна и абсолютно безболезненна.

Я останавливаю проекцию. Внезапно понимаю, чего я так испугался. В воспоминаниях Валерии жил мой собственный ночной кошмар…

Возвращаюсь в кабинет. Валерия еще не пришла в себя, но зрачки уже реагируют на свет.

Сохраняю результаты сессии. Помогаю пациентке встать. Она сдержанно благодарит. Договариваемся о следующем сеансе через неделю.

Я набираю Антона. Мы дружим со студенческих времен, он всегда готов поддержать в поездках, дружеских вылазках на природу, походах на джазовые концерты… Нас обоих завораживает гармония музыки, которую, хоть и можно описать формулами, невозможно предсказать.

Но сейчас мне нужны его профессиональные компетенции. Он работает в АО “Заслон” – это та самая корпорация, которая спроектировала и установила Купол. Они же обслуживают телекоммуникационные системы, делают высокоточные приборы и оборудование. В том числе медицинское. Все приборы для сканирования мозга в моей лаборатории – их производства. Я вкратце объясняю, чего хочу.

Антон появляется быстро. Одет, как всегда, с той неуловимой небрежностью, которая дается только тщательной подготовкой. Волосы слегка растрепаны – ровно настолько, что это кажется абсолютно естественным.

Рукава рубашки закатаны, на запястье – тонкий браслет из блестящих пластин.

Усаживается в кресло напротив меня, откидываясь на спинку.

Щелкает пальцем по браслету, и одна из пластин выпускает луч света. Перед нами возникает голографический экран, по которому Антон ловко скользит пальцами, словно пианист, играющий мелодию.

– Марк, то, что ты задумал – очень интересно. Но посмотри на цифры. Девяносто три процента населения используют хотя бы один импортированный слот, – произносит он уверенным тоном менеджера, привыкшего проводить совещания. – Рынок памяти – 2.3 триллиона крипто-койнов в год. Путешествия, отношения, образование. Марк, ты пытаешься бороться с ветряными мельницами. Невозможно открутить все назад. Невозможно вернуть людям желание жить свою жизнь, когда так легко можно прожить чужую. Лучше, чем твоя собственная.

– Я не хочу восстановить аутентичные воспоминания всем. Многим это действительно не нужно. Но у меня уже сотни пациентов, которые хотят вернуть свою настоящую жизнь. Пусть неидеальную, но ту, которую они прожили сами. У всех разные причины. Людям надоели шаблонные воспоминания – начинают два незнакомца беседовать, и как в старом анекдоте: можно не обмениваться впечатлениями, а просто называть номера слотов. Сегодня у меня на приеме была девушка. Ее память выглядит, как штопанное-перештопанное лоскутное одеяло. Вряд ли она сама с собой такое сотворила. Я испугался. Представляешь, впервые за тридцать лет. У нее в голове – сотни чьих-то чужих воспоминаний… и даже мое. Мой ночной кошмар, который я видел во сне в пять лет. Как это возможно? Я хочу разобраться. Хочу вернуть ей настоящую жизнь. Но главное – понять, кто она и откуда все это в ее голове.

Антон гасит экран, мы погружаемся в полумрак кабинета.

– Давно хотел спросить, зачем тебе вся эта рухлядь, – он обводит рукой пространство вещей, которые расставлены на стеллажах, как музейные экспонаты.

– Это моя собственная методика. Когда я удаляю имплант и восстанавливаю аутентичное воспоминание, нужно зацепиться за что-то. Какой-то якорь, который позволит сделать место склейки менее болезненным. Если это детство – отлично работают игрушки. Если юность или взрослый возраст – книги, фильмы, музыка… Но лучше всего работают запахи. Доказано, что запахи активируют лимбическую систему, это самый верный способ добраться до глубин тебя настоящего.

Я открываю ящик стола и протягиваю Антону пробирку с янтарно-золотой жидкостью.

– Здесь настоящий запах дождя. Май, две тысячи двадцатый. Настоящая улица, настоящая Москва. Это экстрацептировано с рецепторов живого человека. Не синтетика. Хочешь попробовать?

Он засмеялся.

– У меня есть слот “детство в деревне”, кастомный. С запахом сена, рассветами и даже улыбающейся бабушкой. Там тёплая печка, пироги с вишней, горячие сладкие блинчики с тающим сливочным маслом, запах мокрых грядок и вкус клубники.

– Дождь холодный, – отвечаю я. – С примесью пыли, бензина и страха. И немного – цветущей сирени. Страха, потому что тогда началась последняя на планете пандемия. Все оказалось не так ужасно, человечество выжило, но тогда была пугающая неизвестность. Он боялся, что умрет. А у него жена в декрете, дочка маленькая. Дождь застал его без зонта посреди улицы. Капли падают на пыльный асфальт, доносится едва уловимый запах сирени, гудят автомобили, а он стоит и радуется, что пока еще чувствует запахи. Одним из первых симптомов болезни как раз была потеря обоняния. Кстати, потом запахи у него пропали. И он снова боялся. Но пережил, все оказалось не так страшно. И жена тоже переболела. А дочка даже не заразилась. Выросла… – я выдохнул. – И родила меня. И для других это абсолютная ерунда. Не тропический лес и не оранжерея. Но знаешь… когда я вдыхаю этот запах, я понимаю, что живу.

Антон чуть нахмурился. Мне показалось, что он действительно услышал меня. Протягивает руку за пробиркой, откупоривает и слегка поводит над ней ладонью, подгоняя к носу воздух. Вдыхает сдержанно, осторожно. Закрывает глаза.

– Может, ты и прав, Марк. Это все чертовски странно, но я сейчас увидел все то, что ты мне рассказал. И даже почувствовал легкую тревогу, будто моим близким угрожает опасность. Ладно, рассказывай, что у тебя за идея и чем может помочь наше экспериментальное оборудование. Но учти, оно еще не сертифицировано и только проходит испытания.

– Я готов рискнуть. Думаю, моя пациентка тоже. Нам нужен глубинный сканер, над которым вы работаете. Тот, про который ты рассказывал в прошлый раз. Я почти уверен, что он позволит увидеть не только склейки, но и следовые остатки глубинных воспоминаний. Мы загоним их в нейронку и попробуем по этим следам воссоздать модель настоящей памяти пациентки. А потом разберемся с тем, что ей напихали в мозги. А главное – попробуем понять, кто это сделал и зачем.

Антон коротко кивает.

– Попробую это организовать. Мы как раз переходим в стадию тестирования на людях. Если твоя пациентка согласится стать официальным волонтером эксперимента…

– Думаю, я смогу ее убедить.

За Антоном закрылась дверь.

Я распаковываю архив, где шумит дождь из мая две тысячи двадцатого года. Настоящий.

Бегство

Через неделю Валерия снова появилась в лаборатории. Она была еще бледнее, чем в прошлый раз. Короткий топ ярко-розового цвета обтягивал маленькую аккуратную грудь, и мне на миг показалось, что я слишком часто задерживаю на ней взгляд. Возможно, я недостаточно пригасил в себе чувственные центры. Собирался же просканировать их еще после прошлой сессии, когда ее воспоминания всколыхнули во мне то, чего быть никак не должно. А теперь еще это. Не хватало только влюбиться в пациентку или начать испытывать к ней влечение. Это не только нарушает профессиональную этику, но еще и страшно мешает работе. А предотвратить развитие чувства гораздо проще, чем потом извлекать его из нейронных цепочек, проходить внеплановую супервизию, переписывать протоколы, исследовать предыдущие сессии, писать объяснительные… Да и для пациента это мучительно – нужно начинать все сначала.

Я гоню от себя эту мысль, пообещав себе заняться вопросом после сессии.

Сосредотачиваюсь на сеансе. Мы просматриваем визуализаци.

На экране поплыли обрывки:

Взрыв в лаборатории (огонь, крики).

Голос в наушниках: “Проект “Мнемосфера” закрыт. Стирайте протоколы”.

Детские руки, тянущиеся к ее лицу… но лицо не ее.

– Это не ваши воспоминания, – говорю спокойным голосом, но внутри все дрожит. – Кто-то вшил их вам. Поверх ваших настоящих.

Валерия утыкается лицом в ладони и плачет навзрыд. Я в абсолютной растерянности. Не знаю, как реагировать. Осторожно глажу ее по вздрагивающим плечам.

Мы отсматриваем еще несколько фрагментов. Валерия утомлена. Договариваемся о следующем визите. Я коротко озвучиваю свою идею. Она готова участвовать в испытаниях прибора.

– Я хочу знать, что было на самом деле, – твердо говорит она. Вдруг по-детски всхлипывает. – Но я немного боюсь.

Я не знаю, как реагировать. Отвечаю какой-то банальностью:

– Все мы боимся себя настоящих. Но встреча с правдой исцеляет.

Самому стыдно за эту фразу. Будто взял ее из дневников подростка.

Валерия не замечает моей неловкости. Смотрит на меня доверчиво. Прощаемся.

Как только за ней закрывается дверь, я собираюсь честно выполнить данное себе обещание и просканировать самого себя. Понимаю, что моя симпатия к пациентке – это не простая эмпатия, положенная по врачебной этике. Это смесь жалости, интереса, любопытства и немного – влечения. Прекрасная база, чтобы при постоянных контактах это переросло в глубокое чувство.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.