Хаос ада. Вне нити

Я выставила вперед дрожащую, влажную от пота руку, словно пытаясь отгородиться от него невидимой стеной.

— Не подходи... умоляю... — Он проигнорировал мою мольбу, сделав еще один шаг. — Ты слышишь меня, чудовище?! — Мой голос сорвался на визг, и от осознания собственной жалкой слабости меня охватил приступ дикого, вспыльчивого гнева. Я задыхалась от ярости, мои пальцы сжались в кулаки с такой силой, что ногти вонзились в ладони. — Я сказала — стой! Не смей приближаться ко мне!

Мужчина сделал последний, решающий шаг. Он оказался настолько близко, что я физически ощутила исходящее от его мощной фигуры тяжелое, живое тепло. Это не был сухой жар растопленного камина и не удушливый, застоявшийся воздух летнего полдня. Это было настоящее, магнетическое, пульсирующее тепло сильного мужского тела, пахнущее озоном, грозой и диким мускусом. Я попыталась попятиться, но мои ноги окончательно отказались повиноваться, превратившись в мягкий воск, и я не успела сделать и шага назад. Его тяжелая, горячая рука мгновенно и собственнически обхватила мою талию, притягивая меня к себе.

Из моей груди вырвался короткий, задушенный вскрик. Ноги действительно стали совершенно ватными, колени предательски подогнулись, и, если бы его сильные пальцы не удерживали меня за поясницу с жесткой, бесцеремонной уверенностью, я бы неминуемо рухнула прямо на эту черную обсидиановую поверхность к его ногам. Сквозь тончайший батист Ткани его ладонь ощущалась обжигающим клеймом, от которого по всему телу побежали колючие искры. Я судорожно, в полной растерянности вцепилась своими тонкими пальцами в грубую, темную ткань его рукава, силясь удержать равновесие, и опустила затуманенный взгляд вниз, туда, где его длинные пальцы крепко сжимали мою талию. Это была не призрачная иллюзия, не мимолетный сон — это была абсолютно реальная, тяжелая, неоспоримая мужская хватка, от которой у меня перехватило горло.

— Отпусти меня... пожалуйста... — прошептала я, опуская голову.

Но даже моему собственному, затуманенному страстью слуху было очевидно, насколько жалко, неубедительно и фальшиво прозвучала эта дежурная мольба. Я всем сердцем, всей душой ненавидела собственное тело за эту позорную, мгновенную капитуляцию перед неведомым врагом. Я ненавидела этого безмолвного мужчину за то, что в его присутствии со мной происходило нечто настолько грязное и одновременно прекрасное, чего я не могла ни контролировать, ни объяснить логически. И больше всего, до самого леденящего ужаса, меня пугало внезапное открытие: какая-то темная, эгоистичная часть моей души вовсе не желала, чтобы он убирал эту горячую ладонь с моего бедра. Напротив, мне хотелось, чтобы он сжал меня еще сильнее, до боли, до хруста в ребрах, избавив от необходимости думать.

Я заставила себя сделать над собой нечеловеческое усилие и поднять голову, чтобы заглянуть под капюшон. Лицо незнакомца по-прежнему оставалось скрыто плотной, колеблющейся мглой. Теперь между нашими губами оставалось буквально несколько дюймов, я чувствовала его частое, горячее дыхание на своем лице, пахнущее сухой гарью и грозой, но проклятый морок все равно не позволял рассмотреть его черты. Я могла различить лишь волевую линию чисто выбритого подбородка, чувственные, плотно сжатые губы, тень высоких скул — и абсолютно ничего больше. Все, что находилось выше его рта, словно стиралось, растворялось в серой дымке прямо на моих глазах, не позволяя заглянуть в его глаза.

— Кто ты такой?.. Зачем ты мучаешь меня?.. — выдохнула я, чувствуя, как слезы бессилия катятся по моим пылающим щекам.

Он слегка, почти неуловимо наклонил голову, словно прислушиваясь к биению моего испуганного сердца, а затем его свободная левая рука, обтянутая тонкой темной кожей перчатки, медленно потянулась вверх, к краю капюшона. Мое сердце совершило такой мощный, болезненный удар о ребра, что эта вспышка отозвалась резким спазмом в самом горле, лишая возможности дышать.

— Нет... не надо... — взмолилась я, зажмуривая глаза.

Его пальцы уверенно сомкнулись на плотной ткани. Я почему-то с абсолютной, граничащей с безумием уверенностью поняла: прямо сейчас, через секунду, я увижу его истинное лицо, и это знание навсегда разрушит мою прежнюю, спокойную жизнь. Эта уверенность оказалась страшнее всего, что происходило со мной прежде. Я судорожно зажмурилась, изо всех сил вжимаясь лицом в его грудь, и одновременно почувствовала, как его рука на моей талии сжалась еще крепче, бесцеремонно прижимая мое податливое, горячее тело к своим бедрам. А в следующий миг меня кто-то с силой, до боли в суставах, тряхнул за плечи.

— Кристин! Да очнись же ты, ради всего святого!

Я рывком распахнула глаза, судорожно, со свистом втягивая холодный воздух в пересохшие легкие. Передо мной, залитое тусклым светом свечей, плыло бледное, перепутанное лицо Лизи, чьи глаза были расширены от неподдельного ужаса. Я резко, всем телом отшатнулась назад, едва не ударившись затылком о жесткий деревянный край кровати, за которой сидела. Моя спальня медленно вращалась перед глазами в безумном хороводе: высокий потолок с лепниной, темные обои, знакомые тяжелые шторы на окнах, туалетный столик с мутным зеркалом — все это казалось чужим, зыбким и ненастоящим. Сердце продолжало бешено, неровно колотиться в груди, отдаваясь глухими ударами в ушах, а тело все еще хранило фантомное, обжигающее тепло чужих рук.

— Не трогайте меня! Отвалите! — вскрикнула я, дико озираясь вокруг и пытаясь отползти глубже на ковер.

Лизи испуганно отшатнулась, мгновенно отдернув свои дрожащие руки и прижимая их к груди, словно защищаясь от моего безумия.

— Хорошо, Крис! Хорошо, тише... я не трогаю тебя, успокойся!

— Кристин, ты слышишь нас? Ты понимаешь, где находишься? — Элис сидела рядом со мной на коленях, ее обычно румяное, веселое личико сейчас казалось абсолютно белым, лишенным красок, а холеные пальцы нервно сминали складки ее дорогого платья. — Господи, посмотри на меня! Это я, Элис! Посмотри мне в глаза!

Я медленно, с трудом сфокусировала взгляд на ее лице, переводя дыхание, а затем посмотрела чуть в сторону, где стояла Амира. Последняя застыла у самого окна, ее фигура казалась темным силуэтом на фоне заснеженного стекла; она мертвой хваткой прижимала к своей груди закрытую древнюю книгу, и в ее обычно спокойном, непроницаемом взгляде сейчас читалось нечто похожее на глубокое, затаенное смятение.

Свечи горели. Все четыре. Я замерла на месте, чувствуя, как остатки разума окончательно покидают меня. Мой безумный, панический взгляд лихорадочно метнулся от первой свечи ко второй, затем к третьей и, наконец, остановился на той, что стояла ближе всего ко мне. Четыре ровных, ярких золотистых огонька спокойно и неподвижно покачивались над обгоревшими фитилями, отбрасывая длинные тени на стены комнаты. В спальне было тепло и тихо — той тяжелой, ватной тишиной, в которой отчетливо слышно лишь наше прерывистое дыхание.

— Но ведь они... они же все погасли... — Мой голос сорвался на хриплый шепот, во рту было сухо, словно я наглоталась пепла.

— Что ты такое говоришь, Крис? — Элис нахмурилась, ее брови сошлись у переноски, а в интонациях проступило раздражение, за которым она пыталась скрыть свой собственный, липкий страх. — Ничего не гасло. Мы сидели, обсуждали очередную глупость, как вдруг ты...

— Свечи! — перебила я ее, срываясь на крик и чувствуя, как по спине струится холодный пот. — Они погасли! Одна за другой! Сначала та, что у двери, потом у зеркала... Вы что, издеваетесь надо мной?! В комнате стало темно, вода в чаше почернела, а книга... книга сама перевернула страницы!

Подруги испуганно переглянулись. В этой безмолвной паузе между ними повисло такое тяжелое, осязаемое напряжение, что воздух казался физически плотным.

— Кристин, — очень тихо, ровно и осторожно произнесла Амира, делая медленный шаг вперед от окна. Ее голос звучал неестественно спокойно, словно она разговаривала с тяжелобольной или безумной. — Ни одна из этих четырех свечей не гасла ни на секунду. И вода в чаше оставалась прежней.

Я уставилась на нее, чувствуя, как внутри все леденеет от этого тихого, уверенного тона.

— Что?.. Но я же... я же видела...

— Ты внезапно замолчала на полуслове, Крис, — принялась торопливо объяснять Лизи, ее голос дрожал от сдерживаемых слез, а пальцы продолжали теребить край шали. — Твое лицо за секунду стало белым, как мел, глаза остекленели, и ты просто... просто обмякла и повалилась набок, прямо на ковер. Мы с Элис едва успели перехватить тебя и отодвинуть в сторону эту фарфоровую чашу, чтобы ты не ударилась лицом о ее острый край и не залила все водой. Ты лежала без сознания почти пять минут, Кристин! Твои зубы были стиснуты, а тело колотилось в мелкой дрожи, словно в лихорадке!

— Нет... нет, этого не может быть... — Я упрямо покачала головой, отказываясь принимать их реальность. — Вода... она точно была черной, как деготь. И под ней... под ней двигалось что-то огромное, я видела круги... и книга... — Мой дикий взгляд заметался по комнате и наконец отыскал маленькую фарфоровую чашу, которую девочки отставили на дальний край низкого столика. — Дайте мне ее... Быстро! Дайте чашу! — потребовала я, пытаясь приподняться на локтях.

— Крис, успокойся, ради бога, — попыталась остановить меня Элис, протягивая руку, чтобы удержать за плечо, но я яростно сбросила ее ладонь.

— Не трогай меня! Дайте мне чертову воду!

Элис поспешно, испуганно вздрогнув от моей вспыльчивости, потянулась к туалетному столику, схватила стеклянную кружку, налила туда остатки чистой воды из графина и дрожащими руками протянула ее мне. Я мертвой хваткой вцепилась в стекло обеими ладонями, сразу заметив, насколько сильно, позорно дрожат мои пальцы — вода в кружке ходила ходуном, расплескиваясь через края. Несколько крупных, ледяных капель упали на мои обнаженные колени сквозь прореху в домашнем платье, заставив меня вздрогнуть от этого резкого физического ощущения, но я не обратила на это внимания. Вода была чистой. Абсолютно, кристально прозрачной. Я поднесла кружку к самым глазам, тяжело дыша. На ее безупречной поверхности отражался лишь теплый, дрожащий золотистый огонек ближайшей свечи. Никакой черной жижи. Никакого бездонного омута. Никаких следов того древнего, кошмарного присутствия.

— Видишь? — мягко, с надрывом проговорила Лизи, осторожно присаживаясь рядом со мной на край ковра и заглядывая мне в лицо со смесью жалости и тревоги. — Все хорошо, Крис. Вода совершенно обычная. Ты просто переутомилась. Все эти предсвадебные хлопоты, разговоры о Тристане... Твоя нервная система просто не выдержала напряжения.

Я сделала один большой, судорожный глоток. Ледяная вода мгновенно обожгла мое воспаленное, пересохшее горло, принеся секундное облегчение, и только в этот момент я в полной мере осознала, насколько мучительно, невыносимо хотела пить — губы пересохли до крови, а язык словно прилип к нёбу.

— Да... наверное... — пробормотала я, возвращая пустую кружку Элис и бессильно прислоняясь спиной к деревянной ножке кровати. — Я просто... очень сильно испугалась. Увидела, как пламя свечи странно дрогнуло от сквозняка, перед глазами вспыхнули картины из того дурацкого сна... голова закружилась, и я, должно быть, просто потеряла сознание от паники. Простите меня, девочки. Я испортила вам весь вечер.

— «Просто испугалась»?! — Элис издала нервный, истерический смешок, резко поднимаясь на ноги и принимаясь мерить комнату шагами, отчего полы ее платья шумно шуршали по паркету. — Кристин, ты лежала без чувств, как труп! Твоя кожа была ледяной, а дыхания почти не было слышно! Я уже всерьез собиралась бежать вниз, поднимать на ноги всех слуг и звать твою мать с доктором! Мы перепугались до смерти!

— Не надо звать маму, — пресекла я ее попытку резким, холодным тоном. — Меньше всего мне сейчас нужны ее причитания и расспросы. Все уже прошло. Я в полном порядке.

— Крис, даже не спорь со мной! — Элис остановилась посреди комнаты, сердито уставившись на меня и уперев руки в бока. — Если тебе ночью снова станет плохо...

— Не станет! — отрезала я, чувствуя, как внутри вновь закипает глухой, эгоистичный гнев на их назойливую заботу. Мне хотелось, чтобы они все как можно скорее ушли и оставили меня одну. — Я чувствую себя превосходно. Это был обычный обморок.

— И откуда у тебя такая уверенность, позволь узнать? — Элис недовольно поджала губы, в ее глазах блеснуло раздражение на мою упрямую сухость.

— Потому что я больше никогда в своей жизни не прикоснусь к этим проклятым гаданиям и древним книгам, — тихо, но с железной непреклонностью произнесла я, выразительно посмотрев на Амиру. — И вам советую сделать то же самое, если вам дороги ваши собственные жизни.

На этот раз никто из нас не улыбнулся и не попытался перевести все в шутку. Веселье окончательно испарилось из спальни, оставив после себя лишь липкий, гнетущий осадок невысказанного страха. Амира молча, без единого слова подошла к своему столу, аккуратно убрала массивную кожаную книгу обратно в свою глубокую сумку и затянула тяжелый ремень застежки гораздо туже и яростнее, чем делала это обычно. На ее красивом, бледном лице не отразилось ни единой эмоции, но ее пальцы заметно подрагивали, когда она завязывала узлы на ремне. После этого наш несостоявшийся девичник закончился сам собой, быстро и бесславно. Ни у кого больше не возникало желания пить дешевое вино, обмениваться колкостями, смеяться над глупыми шутками Элис или задавать легкомысленные вопросы невидимой судьбе. Мы в полном, угнетающем молчании быстро привели раскиданные вещи в порядок: Лизи собрала со стола тарелки с недоеденными сладостями и увядшими фруктами, Элис задула оставшиеся три свечи, оставив гореть лишь одну лампу, и мы все старательно избегали бросать взгляды на злополучную фарфоровую чашу, словно она могла вновь ожить и превратиться в бездонный черный омут, стоило лишь кому-то из нас ослабить бдительность.

Спустя томительные полчаса я уже провожала своих притихших подруг вниз, к широкой входной двери особняка. Когда слуга с тихим скрипом распахнул тяжелую дубовую створку, в теплый, пахнущий воском и пряностями холл мгновенно ворвался яростный, ледяной порыв ночного ветра, принеся с собой целые пригоршни колючего, сухого снега. Я невольно поежилась от этого резкого контраста температур, плотнее запахивая на груди мягкие складки своей домашней кашемировой шали, стараясь унять внутреннюю дрожь.

Элис первой шагнула ко мне и неожиданно крепко, серьезно обняла меня за шею, утыкаясь носом в мое плечо. Ее духи, пахнущие сладким жасмином и ванилью, сейчас казались мне удушливо-резкими.

— Пожалуйста, Крис, постарайся сегодня выспаться как следует, — тихо, без намека на былую ветреность прошептала она мне на ухо. — И забудь всю эту чертовщину. Никаких древних книг, никаких зеркал. Обещай мне.

— Особенно тех книг, которые приносит наша дорогая Амира, — попыталась я пошутить, но мой голос прозвучал тускло и безжизненно.

— Вот сейчас мне было действительно обидно, — сухо и ровно заметила Амира, стоявшая на пороге и сосредоточенно застегивая перламутровые пуговицы своего тяжелого дорожного пальто. Ее темный взгляд на мгновение задержался на моем лице, и мне показалось, что в его глубине промелькнуло странное, предупреждающее выражение, но она тут же отвела глаза.

Лизи подошла последней, бережно коснувшись своими теплыми губами моей холодной щеки.

— И... постарайся хоть немного насладиться этими последними часами своей свободы, Крис. Завтра утром в этом доме начнется настоящее предсвадебное безумие, приедут модистки, родственники... Тебе понадобятся все твои силы.

— Спасибо, Лизи, — я горько усмехнулась, чувствуя, как к горлу вновь подступает знакомый комок удушья. — Это именно то воодушевляющее напутствие, которое мне было жизненно необходимо услышать перед сном.

Элис уже спустилась на пару ступеней по заснеженному крыльцу, но вдруг резко обернулась ко мне, поднимая вверх указательный палец в своей излюбленной манере, а ветер трепал ее светлые локоны, выбившиеся из-под теплого капора.

— И помни, Кристин Беллроуз: если в самый последний момент перед алтарем ты все-таки наберешься смелости и решишь сбежать из-под венца — просто пришли мне короткую записку с посыльным! Я хочу как минимум знать, куда именно мне нужно доставлять ящики с контрабандным шампанским для празднования твоего освобождения!

Я невольно, искренне рассмеялась этой ее неистребимой, эгоистичной жизнерадостности, чувствуя, как на мгновение отпускает тиски в груди.

— Убирайтесь уже, сумасшедшие, — тепло крикнула я им вслед, делая шаг назад в тепло холла. — Простудитесь же на таком ветру!

Они дружно помахали мне руками и мгновенно растворились в густой, белой пелене яростного ночного снегопада, оглашая тихую улицу своим затихающим смехом. Слуга с тяжелым стуком захлопнул дубовую дверь, задвинул массивный железный засов, и в доме вновь воцарилась глубокая, мертвая тишина. Но теперь эта тишина больше не казалась мне уютным, безопасным убежищем от внешних невзгод. Она была хищной, выжидающей, затаившейся в углах, подобно дикому зверю перед броском.

Я медленно, словно столетняя старуха, потащилась обратно наверх по широкой лестнице, тяжело придерживаясь одной рукой за холодные полированные перила. Мое тело до сих пор казалось неестественно тяжелым, неповоротливым, словно налитым свинцом, а в воспаленной памяти с пугающей, детальной точностью продолжало жить томительное, обжигающее тепло чужой мужской ладони, собственнически сжимавшей мою талию сквозь тонкий батист. Я изо всех сил пыталась яростно отмахнуться от этих постыдных воспоминаний, убеждая себя, что это был лишь глупый физиологический спазм во время обморока, но мои щеки вновь предательски и жарко нагрелись, выдавая мое внутреннее смятение.

На середине длинного, погруженного в полумрак коридора второго этажа из тени дверей мне навстречу неожиданно бесшумно выступила Оливия.

Она медленно шла мне наперерез, облаченная в свой дорогой шелковый ночной халат жемчужного цвета, небрежно распустив свои длинные светлые волосы по плечам. При виде меня ее красивое, но злое лицо не выразило ни единой эмоции; она даже не замедлила своего плавного шага, глядя сквозь меня, словно на пустое место. Между нами не произошло ни дежурного вечернего приветствия, ни очередной язвительной, пропитанной ядом реплики, к которым я уже давно успела привыкнуть.

Когда мы поравнялись в узком проходе между тяжелыми комодами, она резко, намеренно и с силой толкнула меня своим плечом в мое левое плечо. Я не ожидала этого глупого выпада, покачнулась от неожиданного удара и едва успела ухватиться рукой за холодную деревянную панель стены, чтобы не потерять равновесие и не упасть на паркет. Оливия же продолжила свой путь дальше, даже не обернувшись, двигаясь со спокойной, величественной грацией хищника, уверенного в своей полной безнаказанности в этих стенах.

Несколько долгих секунд я смотрела ей вслед, тяжело дыша от вспыхнувшего в груди яростного раздражения. Во рту снова стало сухо от гнева.

— Очень зрелое и благородное поведение для будущей леди, Оливия, — негромко, с ледяным презрением бросила я ей в спину.

Она даже ухом не повела, продолжая удаляться по темному коридору, пока складки ее жемчужного халата не скрылись за поворотом лестницы. Я лишь зло сплюнула сквозь зубы, покачала головой, проклиная ее эгоизм, и зашагала дальше к своей спальне. Однако стоило моим дрожащим пальцам коснуться холодной латунной ручки собственной двери, как вся моя напускная уверенность и злость мгновенно испарились, уступив место паническому страху.

Перед глазами вновь с пугающей, неотвратимой силой возникла та колоссальная темная фигура посреди черной бездны. Горячая рука, безжалостно сжимающая мою талию. Невыносимый, сладкий жар, разливающийся по венам. И длинные пальцы в черной коже, медленно, дюйм за дюймом стягивающие капюшон назад, чтобы явить мне свое лицо.

Я быстро вошла в комнату, захлопнула тяжелую дверь и с силой повернула ключ в замочной скважине три раза, до упора, словно этот хлипкий металлический засов мог спасти меня от того, что уже прочно поселилось внутри моего собственного разума. Но впервые за всю мою сознательную жизнь в этом доме мне показалось, что запереть дверь спальни изнутри — вовсе не означает остаться в безопасности и в полном одиночестве. Из темных углов комнаты на меня по-прежнему веяло едва различимым, сухим запахом грозового озона и далекой, горькой гари.

Я медленно подошла к тяжелому фарфоровому умывальнику, стоявшему в углу спальни, и плеснула в лицо ледяной водой из кувшина, надеясь смыть липкие остатки пережитого кошмара и туманного обморока. Холодные струи заставили меня судорожно вздохнуть, но призрачное ощущение горячей ладони на талии, казалось, въелось глубоко под кожу, и даже жесткое льняное полотенце, которым я с силой терла щеки и шею, не могло избавить меня от этого фантомного присутствия. Я посмотрела на свое отражение в зеркале: бледное лицо с заострившимися скулами, лихорадочно блестящие глаза и припухшие, покусанные губы выдавали крайнюю степень нервного истощения. Откинув влажные пряди волос назад, я подошла к постели, стараясь не смотреть на злополучную чашу с водой, и забралась под тяжелое пуховое одеяло, которое теперь казалось мне единственной надежной защитой во всем этом опустевшем доме.

Взгляд мой невольно упал на каминные часы из черного мрамора: их тонкие золоченые стрелки показывали ровно десять часов вечера, а мерный, глухой стук маятника казался сейчас неестественно тонким, почти испуганным, словно механизм работал на пределе своих скромных сил. Я отвернулась от циферблата к высокому окну, спасаясь от монотонного тиканья, и уставилась на бледный диск луны, которая ярко светила сквозь очистившееся от туч ночное небо, заливая комнату холодным серебристым сиянием. Буря утихла так же внезапно, как и началась, оставив после себя лишь хрустальную ясность морозной ночи и тяжелые сугробы в саду. Прямо перед моим окном рос старый, искривленный дуб, чьи узловатые черные ветви казались в лунном свете костлявыми руками неведомого исполина. С одной из этих ветвей медленно, с едва слышным шуршанием сполз тяжелый пласт застывшего, подтаявшего снизу снега и с глухим беззвучным плеском канул в темноту под окном, обнажив угольно-черную кору дерева.

Эта простая, естественная картина природы почему-то принесла мне мимолетное успокоение; я глубоко вздохнула, чувствуя, как веки наливаются свинцовой тяжестью, закрыла глаза и почти мгновенно погрузилась в глубокий, беспамятный сон без сновидений.

Сколько времени продолжалось это благословенное забытье, определить было невозможно, но я проснулась рывком, словно от сильного толчка в грудь, хотя в комнате не раздалось ни единого звука. Мое тело мгновенно покрылось холодной испариной, а во рту стало так сухо, будто я долго бежала по пыльной дороге; сердце заколотилось где-то у самого горла, мешая дышать. Я лежала абсолютно неподвижно, боясь пошевелить даже пальцем, потому что сквозь ватную тишину ночи отчетливо почувствовала: в моей спальне кто-то есть. Невидимое присутствие ощущалось физически — как слабое изменение давления воздуха, как едва уловимый, чужой ритм чужого дыхания где-то в полумраке у двери. «Этого не может быть, — лихорадочно стучало в моей голове, пока я судорожно сжимала кулаки под одеялом. — Я сама заперла дверь на ключ. Ключ остался в замке, я помню этот отчетливый щелчок железа. Никто не мог войти снаружи, не подняв шума». Однако первобытный, животный инстинкт самосохранения, дремавший глубоко внутри, кричал об обратном: я была в этой комнате не одна.

Преодолевая парализующий страх, который сковал мои конечности тяжелым свинцом, я медленно приподнялась на локтях в постели и испуганно оглядела спальню. В комнате царила непроглядная тьма, нарушаемая лишь тусклыми, мертвенно-серыми полосами лунного света, пробивающимися сквозь приоткрытые шторы; значит, ночь все еще продолжалась, или до рассвета оставались долгие часы. Я вглядывалась в очертания мебели — кресло, шкаф, столик, все они казались неподвижными тенями, но тишина вокруг была неправильной, зловещей и ватной. Из нее полностью исчезли привычные звуки старого особняка: не скрипели половицы от сквозняка, не вздыхал ветер в дымоходе, даже каминные часы словно задохнулись, перестав отсчитывать секунды. Я медленно легла обратно на подушки, чувствуя, как к горлу подступает тошнотворный спазм паники, и натянула одеяло до самого подбородка, зажмурив глаза в глупой надежде, что это лишь очередное продолжение моего воспаленного кошмара.