Хаос ада. Вне нити

— Понятия не имею, — Амира пожала плечами, но ее взгляд оставался предельно сосредоточенным. — В книге нет расшифровки для каждого конкретного движения пламени. Видимо, каждый должен истолковать этот знак самостоятельно, в меру своего воображения.

— Прекрасная, на редкость практичная магия, — хмыкнула Элис. — Из серии «догадайся сама».

Лизи весело рассмеялась, забирая инициативу в свои руки:

— Ладно, девочки, теперь моя очередь! Давайте я попробую, у меня вопрос гораздо более приземленный и жизненный.

Она назвала свое полное имя и дрожащим от волнения голосом спросила, суждено ли ей встретить свою настоящую любовь до наступления конца этого года. Стоило ей произнести последнее слово, как ее свеча внезапно громко затрещала, испустив целое облако мелких, ярких золотистых искр, которые сопением рассыпались по ковру и тут же погасли.

— Ого! Это однозначно означает твердое и бесповоротное «Да»! — победоносно объявила Элис, хлопая в ладоши от восторга.

— И с какой это стати ты решила, что треск — это именно согласие, а не предупреждение об опасности? — усомнилась Лизи, хотя на ее щеках проступил яркий, счастливый румянец.

— Потому что я так решила, а мое мнение в вопросах любви — истина в последней инстанции!

Следующей гадать вызвалась сама Элис. Она, разумеется, не стала размениваться на глупые романтические бредни и сразу перешла к главному: громко спросила у воды, будет ли ее будущий законный супруг сказочно богат и сможет ли он покупать ей бриллианты каждую неделю.

Свеча Элис в ответ на этот меркантильный вопрос не сделала ровным счетом ничего. Ее пламя даже не колыхнулось, продолжая гореть с поразительным, почти презрительным равнодушием.

Мы все дружно и громко захохотали, катаясь по ковру.

— Боже, это просто неслыханное, вопиющее оскорбление моей персоны! — притворно возмутилась Элис, капризно надув губы и швыряя в нас маленькую подушку. — Я категорически требую заменить этого ленивого и глупого духа на другого, более сговорчивого и щедрого!

— Просто даже потусторонние силы считают тебя неисправимо меркантильной особой, Элис, — сквозь смех заметила я, уворачиваясь от подушки. — И решили проучить за гордыню.

— Да эти твои духи просто сами нищие как церковные мыши, вот и завидуют моей практичности!

Амира вызвалась гадать последней из нас. Она долго, сосредоточенно молчала, глядя на воду, словно взвешивала каждое слово в своей голове. В ее глазах не было и следа прежнего веселья — лишь глубокая, сосредоточенная дума. Наконец она подняла голову и тихо, вкрадчиво спросила:

— Суждено ли мне, Амире, когда-нибудь своими собственными глазами увидеть то место, которого нет и никогда не будет ни на одной географической карте этого мира?

Мы все мгновенно перестали смеяться. Веселье испарилось из комнаты, уступив место странному, давящему оцепенению.

— Что это еще за диковинный вопрос, Амира? — тихо спросила я, чувствуя, как внутри нарастает смутная тревога. — О каком месте ты говоришь?

— Просто стало любопытно, — уклонилась она от прямого ответа, не сводя взгляда со свечи.

И в этот самый миг ее свеча резко, с тихим свистом вытянулась вверх. Ее пламя стало почти в два раза выше прежнего, превратившись в яркий, слепящий столб огня, который неестественно колебался из стороны в сторону, словно живое существо.

Лизи в испуге отшатнулась назад, едва не опрокинув чашу с водой:

— Боже... это что еще такое было? Откуда этот огонь?

— Наверное, обычный сквозняк из окна, — попыталась успокоить ее Амира, хотя ее собственный голос слегка дрогнул.

— Но окна в твоей спальне закрыты наглухо, Крис, я сама лично проверяла задвижки! — дрожащим голосом возразила Лизи.

— Ну, тогда просто бракованный фитиль или некачественный воск попался, — невозмутимо парировала Амира, поправляя книгу на коленях.

Элис восторженно придвинулась ближе к чаше, ее глаза горели лихорадочным азартом:

— Невероятно! Это просто потрясающе! Давайте еще раз, девочки! Нам нужно задать новые вопросы!

Мы продолжили наше гадание, но постепенно вопросы становились все более глупыми, шутливыми и нелепыми, словно мы все сознательно пытались заглушить нарастающее внутри нас подсознательное беспокойство. Элис со смехом поинтересовалась, кто из нас первой обзаведется кучей кричащих младенцев; Лизи с трепетом спросила, удастся ли ей без проблем сдать грядущий сложный экзамен по римскому праву; Амира поинтересовалась, сможет ли она когда-нибудь уговорить своего строгого отца отпустить ее в кругосветное путешествие в одиночку. Я же, решив немного разрядить обстановку, с улыбкой спросила у воды:

— Ответь мне, о великий дух: перестанет ли когда-нибудь моя дорогая бабушка Амелия проигрывать наше последнее состояние в карты и пить портвейн по утрам?

Стоило мне произнести имя бабушки, как моя свеча неожиданно затрещала так громко, яростно и бешено, словно в нее плеснули чистым спиртом. Она выбросила целый сноп шипящих искр, заставив нас всех с криками отпрянуть назад. Мы снова дружно рассмеялись, хотя этот смех уже звучал несколько натянуто и нервно.

— Ну вот, видишь! Даже потусторонние силы и древние духи считают это абсолютно невозможным и невероятным событием! — сквозь смех крикнула Элис, вытирая выступившие слезы. — Твоя бабушка умудрилась победить саму судьбу и переспорить предначертанное! Она непобедима!

Постепенно, слово за словом, напряжение в комнате окончательно рассеялось, уступив место привычной девичьей болтовне. Мы устроились прямо на полу вокруг чаши, передавая друг другу по кругу тонкий хрустальный бокал со сладким вином, делясь самыми сокровенными девичьими тайнами, без конца перебивая друг друга, споря о значении каждого движения пламени и придумывая все новые, еще более нелепые и каверзные вопросы. Элис в шутку предложила выяснить с помощью магии, кто из присутствующих здесь благообразных девиц является самой тайной и неисправимой развратницей в университете, за что Лизи едва не задушила ее большой перьевой подушкой под наш общий оглушительный хохот. Амира же с абсолютно серьезным и невозмутимым видом заявила, что для ответа на этот животрепещущий вопрос нам вовсе не требуется помощь потусторонних сил, ибо имя виновницы слишком очевидно и начинается на букву «Э».

Я смеялась так искренне и громко, что у меня заболели мышцы живота, а на глазах выступили слезы. Наверное, именно по этой причине из-за нашего бурного, эгоистичного веселья и шума никто из нас вовремя не заметил тот пугающий момент, когда чистая вода в фарфоровой чаше внезапно изменила свои свойства.

Первой это пугающее изменение заметила именно я. Я наклонилась вперед, собираясь взять спелую ягоду клубники с тарелки, и мой взгляд случайно упал на воду в чаше, стоявшую прямо передо мной. Вода была абсолютно, неестественно черной. Это не было обычное потемнение жидкости из-за сгустившихся в комнате сумерек или слабого освещения от четырех свечей. Вода сделалась угольно-черной, густой и совершенно непрозрачной, напоминая по своей консистенции жидкую смолу или тушь. Она больше не отражала ни потолок моей спальни, ни наши испуганные лица, ни дрожащие огоньки свечей.

Слабая улыбка мгновенно сползла с моего лица, уступив место нарастающему оцепенению, а во рту вновь стало невыносимо сухо.

— Девочки... посмотрите на воду... — тихо, с трудом сдерживая дрожь в голосе, произнесла я, указывая пальцем на фарфоровую чашу.

Элис прекратила смеяться и уставилась на воду, недоверчиво прищурившись:

— Ну и что там такое? Наверное, просто тень от подсвечника так неудачно легла на воду. Чего ты опять пугаешься?

Амира медленно придвинулась ближе к чаше, ее лицо мгновенно утратило расслабленность, став сосредоточенным и серьезным. Она протянула руку, собираясь коснуться края фарфора, но вовремя остановилась.

— Не трогай ее, Крис. И вы, девочки, не смейте прикасаться к воде.

— И почему это еще нельзя трогать? Что за глупые предрассудки? — Элис недовольно фыркнула, но руку все же убрала.

— Просто не трогайте, и все, — голос Амиры впервые за весь этот вечер прозвучал по-настоящему серьезно, властно и сухо, не терпя никаких возражений.

Лизи нервно, испуганно рассмеялась, прижимаясь плечом к Элис:

— Так, девочки, пошутили и хватит. Мне уже действительно более чем достаточно этих ваших мистических гаданий на сегодня. Давайте тушить свечи и ложиться спать, завтра ведь трудный день.

Она потянулась рукой к раскрытой книге, лежавшей на коленях у Амиры, собираясь захлопнуть ее тяжелую обложку. И в этот самый миг плотная пергаментная страница древнего фолианта внезапно перевернулась сама собой. С тихим, сухим шелестом, словно от невидимого прикосновения, лист бумаги перелетел влево, обнажая перед нами следующее содержание.

Мы все четыре мгновенно замерли на своих местах, не смея сделать ни единого вдоха. В комнате воцарилась гробовая тишина, в которой больше никто не пытался шутить или смеяться.

Новая страница была абсолютно пустой, лишенной каких-либо рукописных строк или рисунков растений. Лишь в самом ее центре красовался тот же пугающий символ, что и на обложке книги: идеально ровный круг, выведенный густыми черными чернилами, внутри которого хаотично переплетались тонкие нити судьбы. А прямо под этим кругом шла одна-единственная короткая строчка, написанная незнакомым, дрожащим почерком.

Амира медленно склонилась ниже над страницей, практически касаясь носом пергамента:

— Здесь... здесь что-то написано на латыни или на другом древнем наречии. Чернила сильно выцвели от времени, я почти не могу разобрать буквы.

— И что же там написано? Попробуй прочесть, — шепотом попросила Элис, чье любопытство вновь взяло верх над страхом.

— Не понимаю... буквы словно плывут перед глазами...

Я тоже подалась вперед, вглядываясь в загадочные символы, силясь расшифровать хоть что-то. И в этот самый миг одна из четырех свечей, стоявшая с восточной стороны круга, внезапно погасла. Абсолютно тихо. Без малейшего треска, шипения или колыхания пламени. Ее золотистый огонек просто исчез в одно мгновение, словно его стерли ластиком с холста реальности, оставив после себя лишь тонкую струйку серого, пахнущего гарью дыма, которая лениво поднялась к потолку.

Элис судорожно, шумно выдохнула воздух сквозь плотно сжатые зубы, а затем нервно рассмеялась, пытаясь скрыть нарастающую панику:

— Ой... все нормально, девочки. Это... это я, наверное, сама случайно задула ее, когда так резко наклонилась вперед над книгой. Не пугайтесь.

— Но ты сидишь как минимум в полуметре от этой свечи, Элис, — тихо, со знанием дела возразила Лизи, и ее голос заметно дрожал от страха. — Ты физически не могла ее задуть.

— Ну и что из того? Мы ведь все наклонились вперед одновременно, создав сильное движение воздуха в комнате. Вот пламя и погасло.

Лизи уже начала медленно подниматься на ноги, ее лицо было бледным, как полотно:

— Девочки, я вас очень прошу, давайте немедленно закончим этот глупый ритуал. Мне действительно страшно. В этом нет ничего веселого.

— Подожди еще секунду, Лизи, — негромко произнесла Амира, не сводя своего пристального, гипнотического взгляда с черной глади воды в чаше.

— Чего еще ждать, Амира? Чтобы у нас тут потолок на голову рухнул?

— Смотрите... там, в воде... — прошептала Амира, указывая пальцем в глубь фарфорового сосуда.

И в этот самый миг вторая свеча погасла точно так же, как и первая. Беззвучно, мгновенно, лишая нас еще одной четверти света.

На этот раз никто из нас даже не попытался пошевелиться или издать хоть какой-то звук. Комната мгновенно погрузилась в густой, угрожающий полумрак, а температура воздуха в спальне стремительно поползла вниз. Я отчетливо почувствовала, как по моей коже разливается тот самый, знакомый до боли ледяной холод.

Сначала он был очень слабым, едва заметным, но с каждой секундой он становился все более плотным, липким и пронизывающим, проникая сквозь тонкую ткань моей сорочки прямо к костям. Это был тот самый мертвенный холод из моего утреннего кошмара, который я ни с чем не могла перепутать. Веселая улыбка окончательно и навсегда исчезла с моего лица, уступив место парализующему, дикому ужасу, от которого во рту мгновенно пересохло, а сердце забилось в безумном ритме.

— Амира... закрой эту проклятую книгу. Закрой ее немедленно, я тебя умоляю, — выдохнула я, чувствуя, как зубы начинают мелко стучать от холода.

Амира медленно подняла на меня свои темные, расширившиеся от страха глаза, и в них отразился слабый отблеск оставшегося огня:

— Я... я не могу, Кристин. Мои руки... они словно одеревенели и не слушаются меня. Я ничего не делаю, клянусь тебе.

И в этот миг третья свеча погасла. Лизи издала короткий, пронзительный вскрик ужаса, мгновенно зажав рот ладонью. Элис в панике резко отпрянула назад, далеко отодвигаясь от фарфоровой чаши и буквально вжимаясь спиной в тяжелую деревянную ножку кровати. В живых осталась только одна свеча.

Моя. Та самая, что стояла ближе всего к мокрому от снега стеклу окна. Ее пламя неестественно вытянулось вверх, превратившись в тонкую, острую, абсолютно неподвижную иглу слепящего желтого огня. Она не дрожала, не колебалась, словно была сделана из твердого цветного стекла, а не из жидкого воска.

За окном нашей спальни больше не было слышно привычного завывания ветра или сухого стука падающего снега. Весь огромный дом Беллроузов внезапно замолчал. Это не было обычное ночное затишье, к которому я привыкла. Дом именно замолчал, словно умер в одно мгновение. Полностью исчезли все посторонние звуки: далекие, приглушенные шаги слуг на первом этаже, привычный скрип старых дубовых половиц, гудение горячей воды в трубах отопления. Даже массивные каминные часы на полке перестали тикать — маятник словно застыл в мертвой точке.

Все происходило точно так же, как в моем утреннем кошмаре, который я так самонадеянно пыталась объявить обычным сном. Я почувствовала, как липкий, холодный страх сковывает мое тело, лишая возможности сделать хоть какое-то движение. Во рту было невыносимо сухо, словно я наглоталась пепла.

— Девочки... помогите мне... — едва слышным, хриплым шепотом выдавила я из себя.

И в этот самый миг из глубин фарфоровой чаши донесся отчетливый, тихий, влажный плеск воды. Элис вскрикнула от ужаса и мертвой, судорожной хваткой вцепилась в мое предплечье своими тонкими пальцами, больно вонзая ногти в кожу.

— Крис... Господи... что это там... посмотри...

Угольно-черная, густая вода в чаше медленно дрогнула.

По ее совершенно неподвижной, зеркальной поверхности медленно разошелся один отчетливый круг ряби. Затем за ним последовал второй, более широкий. Третий. Казалось, глубоко под этой непроницаемой черной толщей воды, в какой-то невообразимой, бесконечной бездне, медленно и неотвратимо поднималось к самой поверхности нечто колоссальное, древнее и голодное, чье присутствие мгновенно вытеснило из комнаты весь воздух, сделав его удушливым и тяжелым, пахнущим болотной тиной, мокрой гнилой землей и резким, бьющим в нос грозовым озоном.

Амира, собрав остатки своей воли в кулак, с глухим, животным рыком яростно захлопнула тяжелую кожаную обложку книги. И в ту же секунду последняя свеча погасла. Разом. Словно ее накрыло тяжелым железным колпаком. И вся комната мгновенно утонула в абсолютной, непроглядной и леденящей душу темноте, в которой мы могли слышать лишь судорожное, прерывистое дыхание друг друга и далекий, призрачный гул бурлящей воды, нарастающий где-то прямо под половицами нашей спальни.

Глава 5.

Я не почувствовала падения. Не произошло ни резкого, ломающего суставы удара о жесткий ворсистый ковер, ни тупой вспышки боли в коленях, ни испуганного, сдавленного вскрика Элис, ни судорожного, спасительного движения ее рук, пытавшихся удержать меня от провала в небытие. Буквально за секунду до этого я сидела на полу собственной спальни, отчетливо ощущая, как ледяные пальцы подруги до синяков, до ноющей боли впиваются в мое онемевшее предплечье, видела единственную уцелевшую свечу, чье пламя вытянулось в неподвижную, мертвую золотую иглу, и слышала тот самый далекий, утробный, невозможный гул черной воды, ворочающейся где-то глубоко под гниющими половицами старого дома, а в следующее мгновение вся привычная реальность просто испарилась.

Дом, замкнутые стены комнаты, испуганные девичьи лица, фарфоровая чаша с ее темной зыбью, древняя книга в кожаном переплете — все это беззвучно и стремительно провалилось куда-то вниз, словно подкошенное невидимым топором, оставив меня в полном одиночестве посреди неизмеримого пространства, которое не принадлежало ни кошмарному сновидению, ни бодрствующему разуму. Под моими босыми ступнями расстилалась идеально гладкая, глянцево-черная поверхность, напоминающая застывшую воду или полированный обсидиан, однако я не погружалась в нее ни на дюйм и не чувствовала привычной влаги. Над моей головой не было ни потолка, ни усыпанного звездами неба, ни облаков — лишь бесконечный, густой, осязаемый сумрак, в котором взгляд вязнул, неспособный определить расстояние до несуществующих стен. Я сделала осторожный, судорожный вдох, панически ожидая ощутить удушливую вонь болотной тины, гниющей древесины и мокрой земли, но внезапно замерла, пораженная переменой. Здесь пахло совершенно иначе. В легкие хлынул сухой, наэлектризованный воздух, какой бывает лишь на самой вершине скалы сразу после разрушительной грозы, смешанный с запахом раскаленного на солнце дикого камня и чем-то терпким, мускусно-пряным, незнакомым и древним, от чего мое измученное тело вопреки воле захотело дышать глубже и чаще. И мне больше не было холодно.

Осознание этого избавительного тепла пришло не сразу, а медленно, сквозь плотную пелену шока. После последних бесконечных часов, когда проклятый, липкий могильный холод преследовал меня буквально по пятам, пробираясь сквозь плотные шелковые складки одежды, забираясь под саму кожу ледяными иглами и оседая тяжелой, ноющей известью в костях, полное отсутствие этого мучительного оцепенения казалось настолько неестественным, что я сначала даже не поняла, что именно изменилось в моем физическом состоянии. Здесь было тепло. Сначала это ощущение коснулось меня едва заметно, мягко, словно я переступила порог комнаты, где только что жарко растопили камин, но с каждой секундой этот невидимый жар становился все сильнее и настойчивее. Тягучая, ласкающая волна обволокла мои босые ступни, медленно поднялась по лодыжкам к икрам, скользнула выше, заставляя напряженные, сведенные судорогой страха мышцы расслабляться вопреки всякому здравому смыслу. Я шумно сглотнула скопившуюся слюну, чувствуя, как пересохшее горло саднит, и машинально прижала дрожащую ладонь к низу живота, тщетно пытаясь осознать, почему это внезапное тепло не приносит мне желанного успокоения, а, напротив, заставляет испуганное сердце колотиться о ребра с утроенной силой. Оно было странным, пугающе интимным, почти порочным. Оно не согревало меня снаружи, как согревает солнечный луч или шерстяной плед, — оно словно рождалось в самых глубоких, потаенных недрах моего собственного тела, заставляя кровь закипать в жилах густым, тяжелым свинцом.

И тогда в этой непроглядной мгле я увидела его.

Он стоял довольно далеко впереди, его высокий силуэт почти полностью растворялся в клубящемся сумраке. Тот самый мужчина из моего утреннего бреда, чей образ преследовал меня у застывшего пруда. Я узнала его не по чертам лица — лица я по-прежнему не могла различить, как бы ни напрягала зрение. Стоило мне попытаться сфокусировать взгляд на его облике, как все пространство между нами начинало мелко дрожать, вибрировать и расплываться, словно я смотрела на него сквозь плотную завесу раскаленного, поднимающегося от костра воздуха. Я могла разобрать лишь его внушительный рост, невероятно широкие плечи, скрытые тяжелыми складками длинного темного плаща с глубоким, нависающим над лицом капюшоном, и отдельные пряди волос, которые выбивались из-под грубой ткани. Их цвет ускользал от определения, дразня и путая: то они казались угольно-черными, поглощающими свет, то вдруг вспыхивали изнутри густым, багрово-медным пламенем, похожим на отсветы тлеющих углей. Он не делал ни единого движения. Он просто молча стоял посреди этой пустоты и смотрел на меня, и именно эта невозможность встретиться с ним глазами, заглянуть под капюшон пугала меня сильнее любого физического чудовища.

— Ты... — Мой шепот прозвучал жалко, растворившись в бархатной тишине пространства.

Мужчина не ответил, лишь слегка повел плечом, и от этого едва заметного жеста невидимое тепло вокруг меня мгновенно усилилось, превращаясь в плотное, удушающее марево. Я судорожно, со свистом втянула воздух сквозь стиснутые зубы и вдруг с ужасом почувствовала, как это тепло начинает стремительно меняться, трансформируясь во что-то совершенно иное, глубоко чуждое моему прежнему девичьему опыту и оттого кажущееся смертельно опасным. Пульс взлетел до предела, кровь с глухим шумом ударила в виски, отзываясь тупой болью за глазами. По коже прошла волна острой, покалывающей горячей дрожи, но теперь эта дрожь не имела ничего общего с парализующим ужасом перед смертью. Это было дикое, первобытное томление, заставившее мои колени судорожно свестись вместе. Я растерянно округлила глаза от этого внезапного, болезненно-сладкого напряжения, лавиной покатившегося по телу. Тонкая батистовая ткань вдруг показалась невероятно грубой, царапающей; соски мгновенно затвердели, став болезненно чувствительными к малейшему движению воздуха, дыхание окончательно сбилось, сделавшись прерывистым, глубоким и свистящим, а в самом низу живота, глубоко между бедрами, возникла тяжелая, томительная, пульсирующая влажная судорога. Этот внезапный прилив темного возбуждения заставил меня замереть на месте от жгучего стыда, смешанного с полным непониманием происходящего.

— Что... что со мной происходит?.. — Мой выдох сорвался на испуганный хрип, изо рта вырвалось облачко пара, хотя вокруг было жарко.

Моя правая рука сама собой, словно повинуясь чужой, непреклонной воле, медленно поднялась к груди. Я осознала это движение только тогда, когда онемевшие пальцы уже легли поверх тонкого, почти прозрачного батиста, прикрывающего вздымающуюся плоть. Моя ладонь чуть сжалась — совершенно машинально, инстинктивно, словно тело окончательно отделилось от парализованного ужасом рассудка и зажило своей собственной, порочной жизнью. Неожиданная, концентрированная волна острого, обжигающего удовольствия пронзила меня от кончиков пальцев до самого паха, заставив спину выгнуться, а из горла вырвался тихий, протяжный, откровенный стон, который эхом разнесся по безмолвному залу.

Этот звук показался мне настолько грязным, настолько бесстыдным, что я в панике распахнула глаза, тяжело хватая ртом воздух. Несколько секунд я просто в полном оцепенении смотрела на собственную руку, чьи пальцы продолжали судорожно сжимать чувствительную грудь сквозь ткань сорочки, сминая ее. Какая-то часть меня, эгоистичная и жаждущая, требовала продолжить это безумие, погрузиться в этот обжигающий омут с головой.

— Боже... нет, пресвятая дева... — Я со слезами на глазах резко отдернула руку, словно прикоснулась к раскаленному докрасна железу, и с силой прижала ее к пылающему животу. Щеки горели невыносимым, удушливым румянцем, даже кончики ушей пульсировали от прилившего жара. Никогда прежде мое собственное тело не предавало меня таким изощренным, бесстыдным образом. Я никогда не испытывала ничего подобного — по крайней мере, с такой сокрушительной силой, чтобы от одного легкого, случайного прикосновения собственные ноги становились ватными и ненадежными, а все разумные мысли рассыпались в прах.

Мужчина медленно двинулся в мою сторону. Первый его шаг не произвел ни единого звука в этой мертвой тишине, однако обсидиановая поверхность под моими ногами едва заметно вздрогнула, пустив по невидимому зеркалу мелкую паутину кругов. Я мгновенно забыла о собственном смущении, чувствуя, как липкий страх вновь борется внутри меня с порочным вожделением.

— Нет! Не смей! — Мой выкрик прозвучал испуганно и зло.

Но он продолжал идти, не прибавляя и не замедляя шага. С каждым его приближением расстояние между нами неумолимо сокращалось, а вместе с этим стремительно нарастало это пугающее, гипнотическое воздействие. Жар в моих венах превратился в настоящий пожар, дыхание становилось все более прерывистым, свистящим. Я понимала всем своим существом, что должна немедленно развернуться, бежать без оглядки, кричать, звать на помощь, требовать ответов, но мое предательское тело отвечало на его шаги совершенно иначе. Внутри, в самых сокровенных глубинах моего естества, разрасталось почти мучительное, животное желание сделать шаг навстречу, прижаться к его широкой груди, почувствовать его дыхание на своей шее, хотя цивилизованный разум в ужасе и омерзении сопротивлялся этому зову.