Дорогами войны. 1941-1945

Недели через две появился другой пират – Ю-87, пикирующий бомбардировщик. Спикировал, побросал бомбы и ушел. Встретили его дружным огнем обе батареи. В этот раз все обошлось без потерь.

Летающий артиллерист

Жаркие бои развернулись на Орловско-Курской дуге. Каждую ночь самолеты вылетают на передний край, иной раз по два вылета в ночь. Вернутся ребята из рейса, поставят машину, вылезут наружу и падают под крыло, лежат, отходят.

Рядом с батареей стоит ИЛ-4 с украинским экипажем. Три Николая: летчик, штурман и радист. Все профессионалы с довоенным стажем. Ребята простые, славные. Штурмана Николая немцы сбили в сорок первом при дневном полете. Многие наши парни тогда погибли, пока не сообразили перевести их на ночные полеты. Укрыла Колю одна хохлушка, выдала его за своего мужа. Оброс, вид страшный, больной. Пошел с ее сыном за хворостом. Навстречу по дороге немцы идут строем, смеются, все здоровые, на него посмотрели с пренебрежением, как на старика-доходягу. А высоко в небе наши самолеты на Запад идут. Сжалось от боли сердце у Николая, захолодело. И думает: вот бы мне сейчас быть там, наверху, посмеялись бы вы, сукины сыны! Подлечился, пошел к своим, долго блуждал по лесам, перешел фронт и вернулся в свой полк. Вечером пришли автобусы. Забегает в землянку Николай – радист: «На, лейтенант, спрячь пока!» – и подает мне канистру, увесистую флягу спирта с глицерином – антиобледенителем.

Теперь перед полетом ватага соколов заполняет землянку, вытащат флягу из-под нар, дернут по чарке и разбегаются по машинам.

Среди бела дня заявляется ко мне Николай-пилот.

– Летал когда на самолетах?

– Нет, не доводилось.

– Садись, полетаем. Свечи поменяли, два часа налетать надо.

Оружейники, ребята молодые, стоят у машины, посмеиваются: «Лейтенант, штаны запасные прихвати, пригодятся». Сел я в штурманское кресло, напялил шлемофон, Николай показал, как включить ларингофон. И взмыли в небо. Пилот поет, забавляет меня шутками. Увидел на лугу пасущихся коров и закричал: «Смотри, как гвардейцы летают!» – и всю многотонную двухмоторную громаду бросает в пике на коров. Меня к сиденью придавило, как пришило, не повернуться. Смотрю в иллюминатор в проем у мотора, а там все коровы, бедные, по сторонам разбегаются. Николай смеется, маневром доволен, его машина надежная, сам Коккинаки ее на заводе испытывал, мертвую петлю сделал, о чем есть запись в формуляре.

До войны вся авиация была в руках военных. Все мальчишки завидовали летчикам. Они в зените славы – герои-полярники, Чкалов, кинофильм «Истребители». Дух захватывало! Сегодня мне восемнадцать лет. Знаю, для меня это самоволка, знаю, что рядом «мессеры» шастают, как у себя дома. Ничто меня не останавливает. Капитан-пилот приглашает – я с ним лечу. Саша, пилот из Москвы, зовет – я лечу. С десяток часов налетал на боевой машине. А вот оружейники из БАО не летают, боятся. Если прикажут – другое дело. Мне их не понять. Знал бы генерал Громадин, что у него такой отважный летающий артиллерист объявился, наградил бы меня медалью «За отвагу» и направил бы на стажировку в штрафной батальон.

Довелось мне познакомиться с командиром дивизии. Днем на огневые пришел полковник Бровко. Вид внушительный, интеллигентный, на плечах плащ-накидка.

– Покажи, лейтенант, из чего по самолетам стреляют!

Я расчехлил орудие, рассказал о тактико-технических данных, показал прицел, крутанул штурвалы. Он попросил воды. Принес железную кружку. Полковник достал из кармана белую упаковку, высыпал порошок на язык и запил водой. Все летчики его любили, ласково называли батей. На самые трудные задания он всегда ходил вместе со своими полками.

Новое пополнение

Под Орлом продолжаются тяжелые бои. Передний край обороны пилоты узнают издали. Широкая полоса огня, пожаров, взрывов тянется по всему переднему краю.

Днем на батарею пришла машина. Из кабины вылез майор Л. Из кузова машины выпрыгивают девчата. Сбились стайкой, стоят, оглядываются, все в гражданском облачении: платьица, туфельки, беретики.

– Принимай пополнение, будешь их обучать! – скомандовал майор. Ничего смотреть не стал и ни о чем меня не спросил. Подошел вплотную, погрозил пальцем и добавил: – Смотри, не женись! – И погрузился в машину. Позвонили из штаба и приказали группу солдат направить на формирование новых частей. Сотни солдат прошли через мой взвод. Только подготовишь, выучишь, сроднишься с каждым, тут и провожать пора. Сколько и каких смелых ребят отправил в Сталинград? Ни одной весточки не пришло. Вот и сегодня надо назвать имена тех, кто должен выбыть. Как это казнит сердце. Как тяжело прощаться с друзьями. Обнялись, похлопали друг друга по плечу и пошли, закинув свой вечный спутник, вещевой мешок, за плечи.

Сегодня день особенный – вместе со снарядами пришла почта – газеты и письма. Из кабины выпорхнула сержант Валя Арно, наш комсорг части, ее приезду всегда рады. Девица очаровательная, черные кудри полощутся на ветру, огромные глазища источают такие флюиды, что я от страха свои глаза прячу. Не знаю, куда деваться.

Получил письмо от Амины. Письмо выполнено как граммофонная пластинка – архимедовой спиралью. Сколько времени надо потратить на такое сочинение? На душе моей радость несказанная. Сегодня буду ей писать ответ, если получится – то в стихах.

Со дня на день ждем новый приказ. Вперед, на Запад!

Капустное поле

Сильно напирал немец, даже местами потеснил наши войска. Но пришел день и нашего наступления. Это была жестокая и кровавая битва, где целые дивизии таяли как свечи.

По узкой дороге среди минных полей в прорыв устремились наши войска. Дорога забита так, что ступить некуда. Машины, повозки, трактора с пушками. Длинная, нескончаемая вереница разномастных частей движется медленно. Наш батальон передвигается на машинах. Совсем стемнело. Впереди машина с начальником штаба Торопиным, в его руках маленький чемоданчик. Он усердно за собой ухаживает, любит всякие кремы, одеколоны и пудру. Над ним в управлении посмеиваются. Его машина в полной темноте нырнула в воронку, и бедный начальник вылетел из кабины со своим чемоданчиком на минное поле. Долго там ползал, собирая свою утварь. У меня в кузове боекомплект снарядов, на прицепе пушка. Водитель хороший парень, опытный, но устал зверски и утром задремал на спуске с крутого холма, хорошо, что я не спал, увидел, как машина на столбы пошла, схватился за руль. Секунды спасли нас.

Привезли нас к железнодорожному мосту, мою батарею и пулеметную роту Подоплелова сгрузили и приказали занимать позиции. Мост стратегически важный в направлении главного удара наших войск.

Речушка неширокая, метров двадцать пять, но глубокая. Развернулись на ее приподнятом левом берегу. Правый берег с небольшим перелеском притоплен. За перелеском на минном поле торчат сочные капустные кочаны. Инженерные работы закончили поздней ночью, и когда закатили пушки в орудийные дворики, все улеглись спать.

Капустное поле за речкой солдат раздражает, солдатская жратва надоела. Эх, капустки бы! Сергей Андреев достал лодку, прихватил с собой солдата и айда на другой берег. Идут, через проволочки-ловушки перешагивают. Вот уже поле рядом. И тут – вжах! Рвануло. Упали и ползут назад. Сергей весь в крови, ногу волочит, кровь по всему лицу, мочку уха оторвало, осколки в спине, в ноге и в заднице. Отвезли в санбат. Вынули хирурги немецкие жестянки из Сережки, подтолкнули его коленкой в зад, и нога его сама пошла.

Рекогносцировка

Рано утром, с первыми лучами солнца, я направился на рекогносцировку местности. Надо своими глазами посмотреть окрестность огневых позиций. Тропка долго петляла вдоль речки, пока не вышла на проселочную дорогу, проходившую примерно в двух километрах от огневых позиций. Всю дорогу приходилось смотреть под ноги, чтобы не наступить на растяжку противопехотной мины. Местность вокруг красивая, пересеченная полями и оврагами, лугами и перелесками. Я полной грудью вдыхал неповторимую свежесть летнего утра. Дорога нырнула в долгий овраг, а потом поползла к лесу. Кругом тишина, ни одной живой души. И вдруг на дороге появилась женщина, еще не старая, но уже и не молодая. Увидела меня. Остановилась, затем бросилась бегом ко мне навстречу.

– Сынок, дорогой, милый, освободитель наш! – причитала она по-матерински, обнимала и целовала меня. К груди прижимает, сама плачет, слезы по лицу текут, стала гладить мои плечи иссохшими жилистыми руками, слез не утирает, приговаривает: – Вот наконец-то пришли, свои пришли, родные освободители.

Я никак не ожидал такой встречи и растерялся, не знал, как вести себя и что говорить ей. Во время жарких сражений все жители скрывались в лесу, а теперь стали выходить к своим домам. Вот я и оказался первым командиром Красной Армии на ее пути.

Здесь проходили тяжелые танковые сражения. Танкисты и пехота ушли далеко вперед. Я замялся…

– Простите, пожалуйста, ваши освободители уже на танках ушли далеко вперед…

Но она меня не слушала, смотрела на меня и расставаться не торопилась.

– Вот какая форма нынче у наших. Погоны. Красиво!

Все лицо ее светится радостью.

Поселок у реки скрылся, спрятался в заросших садах. Сказочный город-мираж, чудом уцелевший от огня, молчал от горя и скуки. Пустой и одинокий, ни человека, ни курицы, ни паршивой собачонки.

Противоположный берег реки высокий, и за ним уходящее за горизонт, ровное как стол, поле. На поле застыли стальные громады, свыше сотни танков, а может быть, и больше. Все они, и наши и немецкие, перемешались нелепо. Стоят бездыханные великаны с оторванными стволами орудий, с пробоинами в толстой лобовой броне, другие стоят как телеги со сброшенными на землю башнями. Одному танку снаряд угодил в дульную часть ствола, выходное отверстие разворочено. У многих машин перебиты траки, и их гусеницы распластались по земле. Сгоревшие в жарком пламени, все в дырках, стоят лендлизовские «шерманы», их много, очень много, и у всех одна участь. Среди них кое-где покоятся тридцатьчетверки. По всему полю между ними, словно пауки-крестоносцы, заснули приземистые, с черными крестами на боках, немецкие танки. Их тоже много. Сражение было адское, броня шла на броню. У реки окопы в полный профиль, это немецкая линия обороны. Землянки оборудованы капитально, устраивались, видимо, на всю жизнь, все продумано до мелочей. Полочки, крючочки, занавески. Кругом разбросаны записные книжки, письма, сотни фотографий. С них улыбаются счастливые молодожены, женихи и невесты, любимые подруги, ухоженные, разодетые дети. Сейчас вся эта человеческая память мокнет под дождем. Их владельцы – женихи, отцы, братья – сброшены в глубокий ров-окоп, который они так старательно сами себе вырыли на Орловской земле.

Над мертвым полем стоит тяжелый смрад пожарища. Ни дождь, ни роса, ни ночь, ни яркое солнце не могут с ним справиться. Наших танкистов похоронили на городском кладбище. На этом поле среди разбитых танков остался только один холмик, небольшой, сверху огрызок фанеры, на котором карандашом выведено: «Прощай, Костя!» Рядом лежит каска, а в ней кровь.

Солдаты сорок первого

За моими огневыми ивняк полосой стоит. Припрет кого по нужде, ремень распустит и бежит за кусты. Отсидит там облегченный счастливчик положенное время и назад возвращается. Неделю туда ходили. А тут саперы пришли с длинными искателями. Повозились вокруг огневых и скомандовали: всем к реке и головы не поднимать. Только спустились, раздался взрыв, снаряд взорвали. Вышли, смотрим – нет нашего кустарника. Неделю ходили, судьбу испытывали.

В речке вода чистая-пречистая, прозрачная, все камешки на дне видны. Среди них останки наших солдат лежат с сорок первого года, обмывает вода косточки, пряжки на ремнях и звездочки на пилотках.

Моя батарея простояла недолго. На обороне моста осталась рота Подоплелова, а мне было приказано все вооружение передать в другой полк. Жаль было расставаться с пушками, с которыми породнился. Меня назначили командиром зенитно-пулеметного взвода и ввели в состав роты лейтенанта С. На вооружение я принял крупнокалиберные пулеметы ДШК. Автобатовские машины доставили мой взвод в район станции Стальной Конь, недалеко от Орла. Назначение необычное – надо было оборонять фронтовой склад боеприпасов.

Борода

Песчаный карьер недалеко от станции Стальной Конь. Траншеи глубокие, длинные, более сотни метров, все забиты боеприпасами. Снаряды всех систем и калибров, как наши, так и немецкие, трофейные. Кругом пусто, ни дерева, ни куста, только одна колючая проволока по периметру. Установили пулеметы, окопались, и начались занятия по огневой подготовке. На всех огневых установили на шестах модели самолетов для тренировок.

Лейтенант С. был взводным, подружился с командиром и недавно получил повышение на роту, на огневых бывал мало, все мотался по каким-то заданиям командира части. Внешность его была весьма приметная. Тощий как скелет, если садится, то свои кости раскидывает по сторонам, ноги неестественно выворачиваются назад, а руки превращаются в две сложные спирали. Лицо узкое, волосы черные как смоль. Лет ему за сорок. Хитер и коварен, как беглый цыган. Все его разговоры сводились к одной теме: где, когда и кого он обманул. Носил бороду клином, за что получил прозвище Борода.

Отношения у меня с ним сложились нормальные, он часто покидал роту, и я всегда его замещал, занимался огневой подготовкой своих солдат. Никаких оснований для конфликтов у меня с ним не было. Но, как известно, вечной благодати для человека на земле не бывает, благодать может быть только на небе.

Полдень. Жара припекает так, что деваться некуда, тень можно найти только в землянке или в окопе. Позвонил ротный и вызвал меня на КП. Это деревянное строение, небольшое, но уютное. За столом восседает Борода и стучит по выдвинутому ящику костяшками. Расспросил меня о том, о сем и распорядился:

– Протасовский, я выезжаю в штаб батальона. Оставайтесь за меня!

Опять я остался один наедине с ротой на гигантской пороховой бочке. Сижу у телефона и размышляю: попади сюда самая маленькая бомбочка противопехотная рассеивающаяся величиной с ладонь, всю окрестность разнесет до самого горизонта. Спасения здесь никому не будет. Здесь прятаться некуда, здесь для всех одна судьба тонущего корабля.

Своих грабим

Через пару дней Борода вернулся и снова обращается ко мне:

– Дай мне Колю Шкуренко до штаба съездить. Останешься за меня.

Коля, молодой паренек, воевал у Ковпака в партизанах, был ранен и вывезен в тыл, а когда подрос, его мобилизовали. Звание у него младшего сержанта, служил у меня наводчиком.

Через двое суток Коля вернулся один, усталый и голодный.

– Ну что, Коля, что ты так долго пропадал, а где ротный?

Смотрю, Коля замялся, говорить не торопится. Свою любовь он ко мне не скрывал, ходил по пятам, что называется. Я смотрю на него и молчу, не тороплю, пусть сам созреет с ответом.

– Командир роты в штабе остался, – посмотрел по сторонам, оглянулся и, понизив голос, продолжил: – Говорить не велели. Стадо овец в тридцать четыре головы перегонял на живодерню.

– Иди, Николай, выспись.

Спустя некоторое время раздался звонок из штаба. Звонил С.

– Если тебя кто будет спрашивать командира с бородой, говори, что у нас такого нет, и я не знаю. Номера части и фамилию командира никому не говори! Понял меня, Протасовский?

– Я вас понял.

Да, я его хорошо понял. Нищий, разоренный колхоз ограбили. Борода преступник, да кому об этом скажешь?

Вечером к домику, где разместился КП роты, подъехал «виллис». Из машины трое молодых краснощеких парней с автоматами. За ними степенно вылез плечистый полковник с черной окладистой бородой, интеллигентный старик.

Полковник вошел на КП как к себе домой. Представился: из заградотряда.

– Какая часть, кто командир, есть у вас офицер с бородой? – спокойно, по-домашнему начал допрос полковник. Я понимал свое нелепое положение, но начал юлить, этаким полоумным дурачком рисоваться, а у самого кошки на душе скребут! Полковник не стал слушать мою чушь и прервал меня.

– Слушай, сынок, – он даже не счел нужным назвать меня по званию, мягкие отеческие глаза пригвоздили мою голову к воротнику, – послушай мой добрый совет: говори правду. Иначе увезу тебя! – он кивнул в окно, в сторону автоматчиков. – Ведь они за тобой приехали.

Влезать в преступную игру с Бородой я не стал и назвал номер и адрес части, фамилию командира.

«Виллис» мягко рванул с места и увез нежданных гостей.

Избавление от свидетелей

Через трое суток Борода вернулся, но бороды у него уже не было.

– Эх ты, мальчишка, чего испугался! Смотри, худо тебе будет! – пригрозил он.

И тотчас на меня напустился.

Через несколько дней Колю Шкуренко вызвали в штаб с вещмешком. Его направили в маршевую роту, и в первом же наступлении Николай погиб. Прошла неделя. Раздался звонок. Меня к телефону вызывает майор Л. и начинает отчитывать.

– Ты, Протасовский, совсем надоел, распустился, командира своего не слушаешь, распоряжений не выполняешь. Мой приказ. Передай взвод помощнику и утром являйся в штаб части. Пойдешь в штрафной батальон!

И бросил трубку. У меня грудь сдавило от негодования.

Я вызвал старшину Бредихина и рассказал о разговоре с командиром части.

Старшина замер, сжал зубы, не знает, что сказать.

Утром, забросив вещмешок за плечи, я пошел прощаться с солдатами. Вошел в землянку. Все встали. Оцепенели старики, в глазах слезы, головы поникли. Приехал в штаб, встречаю начальника штаба. Он ласково меня за плечи обнял.

– А, Протасовский, приехал! Сходи в столовую, подкрепись, захвати почту и возвращайся в роту.

Я растерялся. Неужели он не знает о моем вызове.

– Так ведь мне сам майор звонил.

– Знаю, знаю! Майор выехал в штаб корпуса. А ты поезжай в свою роту!

Я в недоумении от этого циничного фарса побрел по коридору. Навстречу мне идет капитан из СМЕРШа. Остановился. Поздоровались. Он хлопает меня дружески по плечу и говорит:

– Не расстраивайся, Протасовский, все в порядке, возвращайся в свою роту!

Встретил меня Бредихин, выслушал и говорит: видимо, вам командир подлость какую-то готовил, да сорвалось. К сожалению, память моя не сохранила фамилии капитана из СМЕРШа. Видимо, он был одним из тех, кто заслонил меня от расправы.

На бункерах

В январские морозные дни сорок четвертого войска Первого Белорусского фронта перешли в наступление и освободили железнодорожную станцию Калинковичи. Станция – только название на карте. Самой станции и пристанционных построек нет. Только местами кое-где из-под снега выглядывает битый кирпич, да стоят на обочине полотна полуразрушенные, сложенные из шпал бункера, с сохранившимися надписями по бокам «Ахтунг! Раухен ферботен!». Единственное строение здесь, чудом уцелевшая будка на переезде.

Вплотную к железнодорожному полотну подступает лес. С одной стороны высоченные корабельные сосны, с другой – мелкий ельник с корявыми низкорослыми сосенками.

Лейтенанта С. с нашей роты сняли, командование ротой принял старший лейтенант Покуда, а я, как и прежде, командовал первым взводом роты.

Выгрузили роту из новых автобатовских «студебекеров». Покуда подает команду, кому и где занимать позиции. Указал вероятное направление нападения танков противника: северо-запад по лесной дороге.

Старший лейтенант Покуда средних лет, плечистый украинец, до войны работал в аппарате горкома партии Киева вместе с Хрущевым. Характер мягкий, покладистый, с таким командиром воевать можно. Он сочинял планы учебы, потешал нас смесью русского с украинским, а мы, взводные, жили по ритму, заведенному войной: спать, есть, стрелять, тренировать расчеты. День стоит морозный и сумрачный. Погода нелетная. Лесная тишина изредка нарушается уханьем орудий, стреляли где-то далеко за лесом.

В полночь на станцию тихо, по-кошачьи, подкатил паровоз-«кукушка» с несколькими вагонами. Сгружают ящики с боеприпасами и провиантом. Тут же ездовые нагружают все это добро на сани и везут на передний край. Вместе с ними группа солдат тихо и без команд уходит в лес. Все в новых шубах, шапках и меховых рукавицах.

Наши солдаты шебутятся у вагонов, болтают с ездовыми. Среди них и мой проныра младший сержант Костя из Кронштадта, фамилию его не помню. Этот так не уйдет. Не дадут, так сам стащит. Костю ко мне прислали на исправление. Служил он в роте Подоплелова, крупно с ним поскандалил и попал ко мне. Здесь, как правило, всех воров, уголовников, скандалистов и просто задир-драчунов направляют ко мне. Был я – как и все другие командиры, ничем особым не отличался и специально никого не воспитывал. Просто со всеми ладил, конфликтов со штрафниками никогда у меня не было, и ни одного бранного слова от них не слышал. Были у меня такие орлы, которые провели за проволокой по десять-пятнадцать лет. Все они оставили о себе хорошую память исправных солдат. В ту пору я был самым молодым офицером батальона, минуло мне только девятнадцать лет.

Землянку-конуру мне продолбили у бункера второго расчета. За землянкой в канаве лежит здоровенный рыжий немец с автоматом, словно кого-то высматривает.

Голова крупная, лицо простое крестьянское, у самого носа небольшое синее отверстие.

– Теперь эта немецкая падла вас будет охранять, – острит сержант Исаев, – там, за дорогой, штук пятнадцать немецких ног из-под снега торчат. Может, стащить его туда? – предлагает он свои услуги.

– Не надо! Черт с ним, пусть валяется, похоронники заберут.

В обед старшина роты Павлов всем наливает по сто грамм фронтовых. Подает жестяную кружку с видом благодетеля, как дарит. А сам порции заначивает, наливает не каждый день. Павлов пройдоха. Одет во все новенькое командирское, сам стройный, с тонкими девичьими чертами лица.

Сожгли пирата

День проходит за днем под морозным куполом неба. Мороз не спадает. Печка дымит круглые сутки. Солдаты с мороза, то и дело забегают в землянку погреть руки. Немцы притихли, готовятся к наступлению на нашем участке. На станцию везут и везут грузы, они растут штабелями слева и справа от полотна.

В конце февраля прояснилось небо. Среди бела дня незаметно с тыла ринулись стервятники на станцию. Семерка пикирующих бомбардировщиков Ю-87 шла вдоль полотна. Один за другим. Небольшое пике, и взмывают вверх.

– Трах-тарарах! – Первые комья промерзшей земли взлетели вверх.

Затрещали штабеля ящиков.

– Тревога! – на КП бьют в рельс. Я спрыгиваю в окоп у бункера Гущина. Над головой пронзительно тарахтит ДШК. Вдруг удар. Земля, смешанная со снегом, обрушилась на расчет. Ствол пулемета свалился на поребрик огневой.

– Гущин, вы живы?

Он мне что-то говорит, но из-за грохота ничего не слышно. Он машет рукой: все в порядке. Сошник пулемета выскочил из-под скоб. В считанные секунды пулемет водворен на место и снова тарахтит. С плеч и с воротника я сбрасываю грязь. Шпала из бункера от удара выехала и теперь торчит над моей головой. Заход за заходом. Летят низко, угловые скорости большие, прицельность огня плохая. Отважные девчата Графская и Антонова только успевают встречать один самолет и провожать другой. Только каски мелькают. Сколько длился этот кошмар? Наверно, всю жизнь. В последних заходах застрекотали скорострельные пулеметы, стервятники решили пройтись по нашим головам. Отбомбились и ушли на север, ушли семеркой. Последний заметно отстал, оставляя за собой черный шлейф. К своим тянет, за передний край. Да, для такой станции девять стволов явно маловато.

Только стихло над станцией, как на переезде заурчал мотор. Это Люба с боеприпасами. С ней в кабине начальник штаба Гришин. Все это время они пролежали в кювете за станцией и выжидали. Гришин спрыгнул с машины и к нам на огневые торопится. Поздоровался, видит, солдаты потные и грязные, среди горячих гильз лежат. Мне приказ отдает:

– Ступай к пехоте, узнай, где сел самолет. Принеси заводской номер.

Пошел я к переднему краю к пехоте один, карты нет, только компас да револьвер сбоку. Поставил его на боевой взвод. Сначала дорога шла прямо, потом пошла в сторону. Свернул на протоптанную тропу. Идти тяжело, ноги проваливаются. Среди лесной тишины редкие звуки: фью! звеньк! – шальные пули залетают. Снова дорога, другая. На дороге танк Т-34 стоит.

Солдат с гаечным ключом по железному телу, как жук, ползает.

– Привет, братишка! Случайно не видел горящего самолета?

– Как же, видел, над озером прошел, в дыму был. Ты, лейтенант, этой дорогой не ходи, она прямо к немцам ведет. Видишь, как меня разделали?

Посмотри!

– А где пехотинцы?

– Они справа, за озером. А здесь только мы.

Смотреть, как разделали немцы наш танк, у меня времени не было. И я поспешил напрямую через лес. Перелезал сугробы, обходил завалы. Сухие ветки предательски трещали под ногами на весь лес. Стало совсем темно, когда появились очертания дома. Обошел дом, постучал. Двери открыл старик. Я устроился на полу, подстелив старый кожух, и сразу заснул. Утром проснулся, осмотрелся. Хатенка малая. За столом девчушка лет тринадцати смотрится в зеркало и ленточками себя украшает. Девочка красивая, черноволосая, как цыганка. Как все здесь близко: смерть и ленточки.