Дорогами войны. 1941-1945

– Живу вот с младшей, – поведал старик, – старшая с танкистом на танке уехала. Отговаривал, не послушалась. Теперь с ним вместе воюет.

Несколько хат у дороги. Все пустые. Одна снарядом разворочена. На дороге оживление. Идет группа солдат: у кого рука, у кого голова в бинтах, у других шинели внакидку.

– Вчера над нами прошел ихний самолет, да взорвался тама, ажно лес полон дыму был, – говорил старый усатый солдат, рука на перевязи.

Остальные головами кивали. Видели, видели!

Вернулся я в свою роту и доложил обо всем начальнику штаба по телефону.

Над зеркалом воды

Прорвав оборону противника, наши войска продвинулись вперед километров на двести, образовав мешок. В горловине мешка Припять, протекающая в большой широкой пойме. Вот сюда и нагрянули строители возводить временную железнодорожную переправу-однопутку.

Нашу роту срочно передислоцировали с Калинковичей сюда, на переправу, тут до Мозыря рукой подать, километров пять будет, там разместился штаб нашего батальона.

Переправа растет на глазах. Длина с насыпной частью 1400 метров, над зеркалом воды – километр. Работа ведется круглые сутки, ночами площадка освещается прожекторами. Везут, несут, заколачивают, торопятся. Грохочут бабы, забивая сваи. Впечатление вселенскою хаоса, однако, в кажущемся хаосе просматривается четкая координация всех работ.

Спокойно и тихо над полноводной рекой. Высоко в небе, едва видимая простым глазом, висит «фокке-вульф», немецкая рама, словно любуется новостройкой.

Второй взвод лейтенанта Каганова занимает позицию слева от дороги, на косе, в зарослях ивняка. Третий взвод младшего лейтенанта, назовем его по имени Слава, справа от моста на берегу реки.

Младший лейтенант Слава высок ростом, сутуловат, с одутловатым лицом и большими круглыми, как у совы глазами. За его плечами один курс института, пришел к нам после ускоренных фронтовых курсов. Слава хорошо воспитан, начитан, остроумный и быстро со всеми сдружился. При всем при том он отличался от других болезненным честолюбием. Бывало, на ротной кухне, в ожидании своего котелка со щами, мы забивали в балду – я, Семен и Слава. Мы с Сенькой балду проглатывали, хотя радости не испытывали. Но если Славка оказывался балдой – святых выноси! Глаза его краснели, лоб покрывался испариной, подбородок начинал дрожать, и на глазах блестели слезы.

В моем окружении до войны были ребята куда талантливее его, но подобного видеть мне никогда не доводилось. Такие характеры терпимы в окружении равных, но упаси боже, попасть под власть такого начальника или командира, таких дров наломает, что мало не покажется.

Мой первый взвод располагается на старой насыпи полотна дороги, выступающей далеко вперед, врезаясь в воду. Старая насыпь возвышается над новой дорогой-переправой, как вулкан.

Справа от насыпи, внизу, на широкой отмели размещались КП роты, баня, кухня и гауптвахта. У обреза воды встали две уборные трехстенки с видом на противоположный берег, заросший лесом.

Сзади, за моими огневыми, метрах в трехстах поставили зенитно-артиллерийский бронепоезд.

На противоположном высоком берегу за переправой разместились роты зенитного полка. За ними справа и слева развернулись артиллеристы ОЗАДа. Огневых средств много. Стволы разных калибров устремлены вверх под маскировочными сетями. Прибыл и зенитно-прожекторный батальон, который стал опоясывать район переправы.

Наши старшины – гордость роты. Старшина роты Алексей Глушков, мудрый наставник, прошел всю финскую кампанию, затем с 1941 года участвовал в тяжелых боях, был серьезно ранен. Ему хотели ампутировать руку, но он отказался, решил скорее умереть, чем остаться без руки. К его счастью в госпитале работал Богораз, гениальный хирург, врач-легенда. Он сделал ему сложнейшую операцию, переставил его же кости и спас ему руку. Помкомвзвода у Каганова, старшина Николай Кузьменко, старослужащий, с первых дней войны на фронте, неутомимый труженик, единолично возвел укрепление огневой «ласточкино гнездо», чем спас жизнь всему пулеметному расчету. Жил и работал по уму.

Приказ на уничтожение

Мой взвод вытянулся по старому полотну дороги. Впереди на вулкане расчет первого отделения младшего сержанта Сиротенко, у него наводчик Клава Антонова. Внизу под обрывом из воды поднимаются фермы старого моста. Ниже вулкана расчет второго отделения сержанта Исаева, наводчиком у него Нина Графская. В нескольких метрах в сторонке мой КП, окопчик в полный профиль. Далее по полотну расчет третьего отделения младшего сержанта Гущина, наводчик у него Костя. Каждый расчет укомплектован заряжающими и подносчиками. Сейчас все они роют землю, вгрызаются в матушку родимую, спасительницу, укрепляют борта от сыпучего песка чем только придется.

Труженицы земли Тамбовской, спины не разгибают Рая Печникова, Маша Ермакова, Нина Графская, Клава Антонова, Панкратова, Гныпа, Харина, Дякина, Дурнина, Бычкова, Демидова, Швецова – все дети нашей роты. Слева на длинной косе копошатся бойцы взвода Каганова. Там с лопатой Притуленко, рядом с ним Анна Щугорева и Клава Зацепина.

С правой стороны, внизу под насыпью, метрах в шестидесяти от нас ротный старшина Алексей Глушков строит баню. Там же рядом строится кухня-столовая роты. Маша Попова для нас уже обед готовит.

К мосту везут фермы, снятые в Москве со стройки Дворца Советов. Мимо огневых пронесли на носилках строителя. Упал на сваи и разбился. Похоронили его на опушке леса, напротив бронепоезда, на высотке у ее обрыва, где величаво стоит сосна. Корни ее наполовину висят в воздухе. Парит сосна над могилой как памятник солдату.

Справа от наших огневых под насыпью вдоль тропы застыли телеграфные столбы, молчащие с сорок первого года. Ржавеют провода в ожидании срочных депеш.

Апрель на исходе. Разлилась река, оставив небольшие островки, пенятся буруны у свежих свай, зеленая листва ивняка постепенно заслоняет Славкины огневые. Ржавые болотины покрываются ярким зеленым ковром.

Стройка подошла к концу, строители стали разъезжаться. Проскрипел паровозик, трижды проутюжил мост, и все затихло. Ночью снялись последние строители, и с утра застучали колеса. Пошли эшелоны. Едут солдаты молча, без песен. Проносятся платформы с танками, пушками, минометами. Полотно мягкое, как подушка. Ночью в землянку проникает размеренное колыбельное постукивание колес.

Наземная охрана переправы в руках пограничников-чекистов. Начальник заставы молодой лейтенант Саша, москвич. Высокий, стройный блондин с добрыми голубыми глазами. Мы с ним быстро подружились и в свободные минуты делились своими заботами да вспоминали курсантские будни. Саша мне доверял и был откровенен. Не раз, бывало, подойдет и скажет:

– Рудольф, сегодня гостей ждем. Четырех диверсантов на нашем участке переправляют. Смотри в оба, ночью не дрыхни!

Я никому об этом не говорил, но усиливал караул, и сам спал на один глаз. Однажды Саша поманил меня к своей заставе и доверительно сообщил:

– Есть приказ Гитлера – уничтожить нашу переправу до десятого мая. Сведения достоверные.

Все началось пятого мая. С утра было жарко и разморило людей. Я взял Исаева, пару солдат и пошел на опушку леса пристреливать пулемет. Я любил это занятие и делал все тщательно, не торопясь. Прошли метров триста вдоль полотна, свернули влево в лес. Выбрали безопасное место у песчаного обрыва и приступили к работе. Через час-полтора послышался гул моторов.

– Товарищ лейтенант, похоже, к нам летят! – Исаев прикрыл глаза ладошкой, пытаясь рассмотреть самолеты.

Пять «фокке-вульфов» на малой высоте шли к переправе, не соблюдая строя. Первый столб грязи, как нефтяной фонтан, поднялся над затоном, где базировались катера Днепровской флотилии. Второй столб поднялся у переправы. Самолеты начали кружиться над переправой, как осы, на разных высотах, в разных направлениях. При пикировании раздавался пронзительный металлический визг. Темная пелена пыли поднималась над переправой. Что делать? За одну секунду в голове пронеслись десятки мыслей. Бежать на огневую к своим, Исаева оставить с солдатами. Где-то в глубине мозга мелькнула другая подленькая мыслишка: пойдем, все вместе, к тому времени стервятники, может быть, улетят. Заледенело сердце от такой мысли. Какой позор! Если бы они вылезли наружу и их увидели солдаты… Да никому в жизни, никогда я не скажу об этой проклятой мысли.

– Исаев, сворачивай хозяйство и на огневую!

Я бросился бежать туда, где поднимались к небу черные гейзеры грязи, земли и воды. Обогнув косогор, я выбежал на тропу, по которой мы шли. Всего три сотни метров до огневой. Сердце учащенно бьется в груди. «Ну, быстрее, Рудольф, быстрее, ведь ты хорошо бегал в училище, вторым пришел на три тысячи метров, и твоя фамилия красовалась на большом щите военного лагеря». Впереди черная стена, до огневых метров двести. Нырнул как в ночь. Окунулся во мрак. Исчезло солнце, стало темно, на голову и плечи сыпется песчаная пыль. Тошнотворный запах взрывчатки раздирает ноздри и душит. Какая-то сила давит на грудь и перехватывает дыхание. «Ну, Рудольф, быстрее, всего-то метров полтораста». Где-то над головой с шипеньем и бульканьем летят осколки. Раздается адский взрыв. Земля под ногами вздрогнула, и вместо земной тверди образовался провал. Как гром ухнуло над головой. Я с разбега сделал кульбит с тропы на низкий заболоченный бережок. Лежу. В глазах темно, в голове шум Ниагарского водопада. Где-то что-то льется.

В голове проносится: жив, жив!

Оторвал тело от земли, на четвереньках выполз на тропу и, кажется из последних сил, снова скатился на мшистое одеяло. Прямо на меня наползало огромное серое бревно телеграфного столба. Столб на проводах раскачивался, как садовый гамак.

Вот и огневые. Обрывки телеграфных проводов свисают длинными плетями вдоль огневых. Я свалился в свой окоп тяжело дыша. Горло пересохло, с трудом выдавил:

– Гущин, потери есть?

– Нет, все живы, товарищ лейтенант, – и тут же добавил: – А вы ловко проскочили!

Я надел каску. Впереди и сзади НП раздавалось тарахтенье крупнокалиберных пулеметов.

Первое воздушное нападение отбито. В роте и у соседей потерь нет. Занялись восстановлением огневых позиций: расчищать окопы от обвалившегося песка, укреплять бруствера. Сбросили с насыпи обрывки проводов. Вечером – разбор стрельб. Стервятники действовали внезапно, упрямо и настойчиво. Однако плотный зенитный огонь не позволил им нанести прицельного бомбометания и выйти на диагональ моста.

Время отбоя – все легли спать в 23.00. И тут же тяжело и надрывно зарокотали моторы. Группа «хейнкелей-III» выходит на переправу и проводит бомбометание. На фоне воды, как над зеркалом, хорошо просматривается переправа. По небу снуют лучи прожекторов искателей. Необъятное небо, велика скорость цели. Осветить самолет нелегко. Главная задача – не допустить врага к цели. Да и враг боится за свои шкуры, кружится вокруг да около, отбомбились и ушли.

В час ночи снова заход, все повторяется. В три – тоже налет. В пять утра последний ночной заход. Наступает утро, за ним теплый солнечный день. На огневых дежурные-наблюдатели, остальные отсыпаются.

Днем снова тревога. Пятерка «мессершмитов» нахально рвется к мосту. Сотрясается земля от разрывов, сыпется в окопах песок. При близком разрыве бомбы, когда она еще падает, и кажется, именно на твою голову, я делаю глубокий вдох, сжимаюсь в комок и замираю на считанные секунды. Вот-вот сейчас последует взрыв. Бешеная сила встряхивает меня и прижимает к стенке окопа. С бруствера на плечи спадает лавина песка. В голове проносится: жив, жив! Встаю во весь рост, осматриваю все огневые. Все на местах, за пулеметами.

Молодцы у меня что парни, что девчата!

Раздается вой сирены пикирующего бомбардировщика, до того душераздирающе осатанелый, что, кажется, вспарывает все твои кишки, и тошнота подступает к горлу. Пулеметные трассы зелеными мерцающими огоньками отрываются от самолета и ленточкой несутся к огневым позициям. Свист осколков и взрывы бомб, все смешивается в единый многоголосый шум. У каждого осколка свой обертон и своя аранжировка. Большие осколки на излете издают шипение, как бы отплевываясь. Малые осколки настроены на высокие частоты. Пули посвистывают, как морзянка.

У телефона Каганович

Четверо суток непрерывно продолжается бомбежка. В точно назначенное врагом время начинается сражение за переправу. В двадцать три, в час, в три, в пять и днем в обед повторяется сошествие в ад. Вид у людей усталый, изможденный. Отстреляются и тут же падают у пулеметов и засыпают. Сон у меня короткий и чуткий. Чуть послышался гул, я бегу на огневую в первый расчет, на вулкан, там обзор хороший, и все солдаты – видят, командир за их спины не прячется. Правда, получал хорошую нахлобучку от ротного: «Твое место на НП. Нечего свое геройство показывать!»

На пятые сутки в 23.00 очередной заход. Эшелон отбомбился, мы отстрелялись. Все свалились кто где смог, куда только ноги донесли. Хотя бы часок поспать.

В полночь до моих ушей донесся слабый рокот мотора. Мигом вскочил и на вулкан. Там Клава Антонова. Сквозь редкие и низкие облака рассыпается лунный свет.

– Клава, встречай, кажется, одиночка забрел!

Ствол пулемета взметнулся в сторону луны, откуда рокотал мотор. Из землянок выбегают солдаты к своим расчетам. А тут и звук на какое-то время пропал. Не видно и не слышно. По всей округе тишина, видимо, стороной прошел. И вдруг внезапно, совсем неожиданно раздался вой сирены. Вой возрастал по мере приближения к земле. Самолет шел в пике на мост. Клава дала длинную очередь. Над головой раздался оглушительный рев включенных двигателей, за ним свист рассыпающихся бомб. Прямо над вулканом заскрежетал металл, от ферм моста во все сторон посыпались искры.

– Ложись, Клава!

Мы вместе свалились на дно окопа. И в ту же секунду над нашими головами пронесся огненный вихрь. Вслед уходящему невидимому противнику протянулись три мерцающие зелеными светлячками трассы. Все стихло. Это случилось так неожиданно и внезапно, что, кроме моего взвода, никто огня на переправе не открыл. Всё, что не смогли сделать массированные налеты сотен самолетов, сделал один самолет. Переправа была разбита. Четыре бомбы упали на мост, разрушив быки и развалив фермы, а две бомбы взорвались на старой довоенной ферме у вулкана, которые и вызвали огненный смерч, пронесшийся над первым расчетом.

Утром у ротной бани появилась группа офицеров и генералов. Установлена связь с Москвой по ВЧ. Говорит Каганович:

– Послезавтра в шесть часов вечера доложите о восстановлении переправы!

И повесил трубку.

Как с неба свалились строители. На восстановление переправы прибыло два стройбата. Снова застучали паровые молоты, водолазы ныряют под мост, засветились прожектора. Стук разносится далеко вокруг. Работа не прекращается даже в массированные налеты. Погасят прожектора, и каждый сидит на своем месте. Стихнет небо, и снова за работу.

Один метр до бомбы

Восстановили переправу в назначенный срок. Снова ВЧ аппарат в ротной бане. Доложили генералы Кагановичу о завершении работ. И снова постукивают вагоны, поют свою дорожную песню.

Утром раздался звонок, звонит Покуда:

– Протасовский, меня вызывают в штаб, вернусь завтра. Остаетесь за меня. Действуйте!

Штаб батальона разместился в пяти километрах от переправы. Там тоже переправа, но понтонная, только для машин. Над дорогой барражирует пара истребителей И-16, значит, Рокоссовский едет на передний край. День выдался жаркий. В небе ни облачка. Вышел я из ротного КП. Тревога! Группа «фокке-вульфов» идет на переправу.

Огонь открыли одновременно с обоих берегов. Один самолет идет прямо на КП. На размышление одно мгновение. Вижу в нескольких шагах НП командира роты. Прыгнул в окоп, как сквозь землю провалился. Узкая и глубокая, как труба, щель. Над головой несколько шпал уложено. Голова едва до верха достает. Только приземлился на дно – над головой вой сатанинский, затем удар. Кажется, вся земля подпрыгнула. Со стен сполз песок. Кое-как высунул наружу голову. На берегу Славкины пулеметы ведут огонь. На вулкане Сиротенко с Антоновой, видно, как их каски мелькают. Самолеты по одному заходят на переправу. Справа и слева от вулкана поднимаются черные столбы земли. Фонтаны грязной жижи накрывают Славкины расчеты. Снова раздается рвущий ушные перепонки визг. Удар. Бах! Меня так тряхнуло, будто пригвоздило к земле. Песчаный бруствер рухнул, засыпав меня под самый подбородок, только глаза не засыпало. Удар так уплотнил песок, что рта не открыть, все тело оказалось парализованным. Попытался руки вытащить. Не тут-то было! Они оказались намертво привязанными к туловищу. Отплевываясь от песчаной пыли, начал мало-помалу головой, а затем плечами освобождаться от навалившейся тяжести, постепенно освободил руки. Слава богу! Вылез наружу.

В метре от окопа, а может быть и меньше, где болотина подпирает песчаную косу, над низким бережком торчит стабилизатор стокилограммовой бомбы. Тут же недалеко от окопа, у ротного КП большая воронка. Потолок землянки в два наката опустился со стеной на четверть высоты. Телефонистки вылезают очумелые и перепуганные. У одной осколок щеку поцарапал. У Каганова огневую «ласточкино гнездо», что стоит у обрыва, развалило всю напрочь, и тщательно уложенные Кузьменко шпалы теперь висят над самым обрывом. Осколком оторвало ствол пулемета. Весь расчет остался цел и невредим. Бомба взорвалась под самым обрывом у воды.

Кончился налет, вся рота приступила к укреплению огневых позиций. Пришли саперы, достали из болотины у ротного КП бомбу, увезли и за лесом взорвали.

Как меня в партию принимали

Заходит ко мне в землянку Славка, а был он в ту пору секретарем парторганизации роты. Свернули самокрутки, дымим. Он и говорит:

– Рудольф, пора тебя в партию принимать.

– Так у меня еще кандидатский стаж не вышел.

– А мы примем тебя по боевой характеристике. Стаж здесь не имеет значения.

– Если так, тогда я напишу заявление.

Заместитель командира части по боевой подготовке старший лейтенант Османов. Я знал, что он родом с Кавказа, до войны был учителем, награжден орденом «Знак Почета». Симпатичный, вежливый, требовательный командир, и впечатления о нем у меня были самые хорошие. Встречались с ним в штабе части, на огневых я его никогда не видел. В этот день, точнее, в этот вечер, Османов появился на моих огневых один. Я доложил ему, поздоровались. Смотрю на него и узнать не могу: лицо суровое, стал кричать, выражать свое недовольство: непорядок! объявляю вам трое суток ареста!..

С моих огневых, не заходя к командиру роты, он повинтил в штаб. Я в полном недоумении. Это неспроста!

Через пару дней меня вызывают в штаб части на партийное собрание. На повестке один вопрос: прием в партию.

Расселись на зеленой лужайке возле штабной кухни. Внизу под обрывом речка, вокруг нас тишина первозданная, кузнечики стрекочут, бабочки и стрекозы летают. Славка зачитал мое заявление, затем боевую характеристику, весьма лестную, в мой адрес, где весь мой боевой путь был расписан. Первым выступил командир части майор Л. Несмотря на скудость сельского образования, говорил он складно и поносил меня как самого негодного командира и в подтверждение своих слов напомнил о трех сутках домашнего ареста.

Вторым выступил Османов, говорил раздраженно: на огневых непорядок, дежурство плохое, грубит начальству, с командирами пререкается. Оба в один голос заявили: членом партии большевиков Протасовский быть недостоин.

Третьим выступил командир третьей роты лейтенант С. Мой старый знакомый, он был моим командиром роты на станции Стальной Конь под Орлом.

– Молод еще Протасовский, чтобы быть членом коммунистической партии. С командирами в споры вступает. Звания коммуниста он еще не заслужил.

Сижу я на мягкой травушке-муравушке и думаю: силен наш майор, какую артиллерийскую атаку организовал.

Затем слово берет замполит капитан Лакшинский. На его лице полное равнодушие, словно он не на собрании, а наедине сам с собой разговаривает.

– Заслушали мы боевую характеристику. Там все по существу, все объективно изложено, воюет с сорок второго, авторитетный командир, политически грамотен. Его занятия по политподготовке одни из самых интересных в батальоне, – он повернул голову в сторону майора Л., мило ему улыбнулся и добавил: – Он не пьет и не ворует. Предлагаю Протасовского принять в члены ВКП(б).

За ним выступил парторг Андрюхин, полностью поддержал выступление замполита и предложил принять в партию. С добрым словом выступил командир роты Покуда.

Перешли к голосованию. Первым поставили на голосование вопрос вверх ногами:

– Кто против вступления в партию Протасовского?

Резво, как пионерским салютом, проголосовали майор Л., Османов и С. Следом за ними неуверенно, опустив очи долу, подняли руки два штабиста. Итак, против – пять.

– Кто за вступление в партию?

Руки поднимают пять человек. Итого: пять против пяти. В этот критический момент из штабной кухни выбегает повариха, молодая тамбовская красавица, бежит, торопится, на ходу фартук снимает:

– Простите меня, припозднилась малость, не смогла раньше… Ей объяснили расклад голосов и спросили: а вы за или против?

– Я, конечно, за товарища лейтенанта Протасовского голосую!

Итак, по боевой характеристике большинством голосов я был принят в партию большевиков.

Друзья мои смеялись. Ну вот, отвоевали мы тебя для партии. Ты не переживай! Другие позабыли, кто и где их принимал, а ты это собрание на всю жизнь запомнишь.

На следующий день я был избран секретарем парторганизации роты.

Аса с неба сняли

После полудня, когда солнце покидало зенит, на бреющем полете над правым берегом на фоне густого сосняка проскочил самолет. Проскочил быстро, опознать не удалось. Свой ли, чужой? Да и куда стрелять, когда на том берегу люди? Расчеты заняли свои места и наблюдают. Дошел самолет до понтонной переправы, развернулся и пошел назад над самым фарватером реки. Вроде похож на «мессера». Странно, не бомбит, не стреляет, и высота такая, хоть его рукой хватай. Когда самолет подлетал к мосту, с обоих берегов одновременно на него обрушился шквальный пулеметный огонь. Самолет прошел переправу, вошел в резкое пике к воде. «Неужели уйдет? – подумал я. – Это маневр. Ведь по тому берегу бить не станешь». Но из пике самолет не вышел, вонзился в воду, как нож в масло, подняв буруны грязной воды.

В считанные минуты к месту падения самолета подошла машина, водолазы достали самолет, сняли мотор, убрали его под брезент и повезли в Москву. Летчика закопали здесь же, на болоте. Документы забрали. Пуля крупнокалиберного пулемета угодила ему прямо в лоб. Как позже выяснилось, это был двадцатичетырехлетний ас, лично награжденный Гитлером Железным крестом за особые заслуги. Он имел задание сфотографировать все огневые средства переправы. Летел на новой модели самолета – «Мессершмит-109Е». Его судьбу и решила пуля.

Союзника поцарапали

Днем нестерпимая жара. Вода под боком, а выкупаться некогда. Наблюдатели молодцы, не дремлют. С огневых кричат: «Тревога!» Со всех сторон доносится звяканье в рельс, колотят как для глухих – не умолкая. Со стороны понтонной переправы над рекой появилась «рама». Большая, громоздкая, плывет, не торопится, но идет курсом на переправу. Опознавательных знаков нет, тип самолета неизвестен. Таких птиц здесь еще никто не видал. Идет низко. У моста «рама» окунулась в море огня. Артиллеристы на предельно малой высоте поставили заградогонь. От осколков некуда голову преклонить, сыпятся, как град.

Самолет, продолжая свой путь, стал покачиваться с крыла на крыло. Похоже, подает сигнал: «Я свой». Вышел из огня, как Иван-царевич из кипящего котла. Его перехватили истребители и повели с почетом: один сверху, двое по бокам. Посадили воздушное чудо в поле. А это оказался английский «ляйтнинг». Летел наш союзник с подскоком, да заблудился. Поцарапали его изрядно, но крепкая броня спасла экипаж.

Никто не хотел умирать

Когда авиация противника наседает на Калинковичи, с моего вулкана хорошо просматривается картина наземно-воздушного сражения. На тех позициях, где располагался ранее мой взвод, ныне находятся огневые взводы Матусова – из третьей роты батальона.

С каждым днем увеличивается поток грузов, в тупике станции поставили несколько вагонов-цистерн с горючим. Массовый налет состоялся среди дня. Рванули цистерны. Огромные желто-белые шары, как восходящее солнце, поднимались, охваченные протуберанцами живого огня, как гигантские щупальца сказочного осьминога, пытались обнять необъятное. Мы с большой тревогой следили за огненным хороводом, знали, что там наши друзья и им сегодня очень тяжело. Налет окончился, но пламя пожарища утихать не собиралось. К огневым позициям Матусова подъехала машина с начальником штаба. Поднимается Гришин на бункер, а там все пулеметы под чехлами и ни одной стреляной гильзы. Рядом полыхает гигантский костер, лохмотья сажи окутали станцию. Режущая нос вонь тола, паров горючего и еще какой-то неизвестной дряни заполонила все вокруг. Гришин стоит на бункере. Вот, наконец, вразброд вылезают солдаты из ельника. Несколько человек тащат Зинку, она орет благим матом, упирается, плачет. У нее истерика. Брыкается, из рук вырывается, упала, ногами и руками размахивает. Юрка пилотку поправляет, здоровается с Гришиным. Докладывать нечего, только плечами пожимает, дескать, не гореть же целому взводу.