- -
- 100%
- +
Написав отчёт, он продолжал появляться в управлении, где толкался часа два, три, когда его спрашивали: «Что, материалы собираешь?» – утвердительно качал головой и показывал на папку, с которой не расставался.
Через день дождь закончился и, едва земля подсохла, принялся копать хозяйке картошку, погода после дождя установилась чудесная, но осень чувствовалась уже во всём. Всё давно отцвело и отпело, всё вызрело или вызревало, в лесу с ягодников с шумом срывались отяжелевшие рябчики, зайцы, видимо, чувствуя, что это не охотник, не спеша покидали лежанки и неторопливо убегали от Владимира. Новые грибы не появлялись, старые засыхали на корню, чернели и радости от находки не вызывали. Владимир их срывал и накалывал на сучки берёз и осинок, а подберёзовики встречались со шляпками величиной с большую тарелку.
Когда Владимир собирал материалы для отчета, Евдокия работала в первую смену, это их устраивало. Барометр Евдокии предсказывал дождь.
– Где это тебя, Дуся, угораздило получить перелом?
– А что у нас на шахте негде? Выехала во вторую смену, сапоги мокрые, а на-гора трубу прорвало и лесенку залило, ступеньки обмёрзли. Я и покатилась по лесенке на заднице, если бы только скатилась, то синяками может быть и отделалась, а там на моё несчастье оказалась железячка, она вмерзла в лёд, нога и попала в эту вмёрзшую петлю. Я слышала, как кость хрустнула. Теперь вот на память мне досталась боль перед непогодой.
Всё складывалось самым лучшим образом. Он написал отчёт и отдал его на проверку главному инженеру, который считался руководителем практикующих студентов, тот взял отчет и спросил: – Торопишься?
– Да нет, – ответил Владимир.
– Дело в том, что дня на два-три я уеду в область, могу проверить после возвращения, это тебя устраивает?
– Вполне, мне нужно перечертить схему вскрытия месторождения, да и кое-что по мелочам собрать, – ответил Владимир и теперь мог любому, кто бы заинтересовался его задержкой с отъездом, сказать: – Сдал отчёт на проверку, а главного в область вызвали, жду.
Предыдущие годы он постоянно торопился и был вечно обязан и вот вдруг, он никому не обязан, и никуда не торопится. Первое, что ощутил, это полную пустоту в себе. Первый раз он ни от кого не зависел.
Это была свобода, которой он до этого не знал, первый раз он не знал, что ему делать, как убить время. Поговорил с хозяйкой, взял у неё ведёрко и пошёл в лес. Километрах в пяти от городка виделась тарелкообразная впадина между сопками, где он не был и поэтому сразу направился туда. Дороги накатанной не было, чтобы можно было доехать хотя бы на мотоцикле, да и ходить было далековато без протоптанных тропинок. Часа через два он был на месте. Берёзы, осинки и молодые сосёнки с молодой порослью багульника встретил он, и стал подниматься на самую высокую точку водораздела, посмотреть оттуда на открывающийся простор. Когда поднялся, попал на ковёр брусничника с красной и крупной ягодой. Кругом, насколько было видно с высоты, тайга покрывала сопки, напоминавшие огромные, застывшие волны, небо, затягивала белёсая пелена, которая сулила изменение погоды. Налюбовавшись местными красотами, начал собирать ягоду. Брусника была кисточками, и было её много, так много, что он, не торопясь, набрал ведёрко, сожалея, что взял маленькое.
Набрал ягоды и сел на плоский камень. Первый раз у него не было радости отъезда и не было радостного предвкушения от встречи с Галкой. Он уже стал понимать, что великой, всезахватывающей любви у него не было. Вся его любовь с Галкой была ничем иным, как разжиганием у него страсти женой, и дозированием этой страсти. Он постоянно хотел её тела, её ласки, и он получал всё это, но строго отмеренными порциями, как солдатскими пайками, которые не приносили перенасыщения и позволяли держать его в постоянном желании. Как в солдатском рационе, в их жизни с женой не было ничего лишнего, не было никаких разносолов и деликатесов, ничего остренького, всё, что только жизненно необходимо и без добавки. Поэтому, отведав запретного, его потянуло к Евдокии, а вот душа его стремилась всё больше к Томке.
Томку он не желал, он хотел её хоть изредка видеть и хоть изредка слышать её голос. От Тамары на него нисходила, как божья благодать, и она несла ему душевное спокойствие. С ней ему становилось так же хорошо, как в детстве, когда он болел, и рядом с ним находилась мать.
Ветерок дул на него, когда он возвращался. Ветер нёс запах дыма и запах жареной картошки и чем ближе он подходил, тем запахи становились гуще. Отсыпав полведра ягод для подруги, остальную ягоду понёс хозяйке, которая обрадованно заахала.
– Где же ты, сынок, натакался на нее? – спросила она, – да какая хрупкая! (крупная).
– Я ваших мест, как они называются, не знаю, но нашёл, если дождя завтра не будет, ещё принесу.
– Ты бы себе, сынок, оставил, – сказала хозяйка, на что он со смехом сказал:
– Куда я это всё дену?
– Ну, спасибо, уважил ты, сынок, нынче меня старуху! Спасибо! Спасибо и Дусеньке, что тебя отправила ко мне. Дай вам бог здоровья и счастья.
Он часто размышлял, – как назвать Евдокию? Шлюхой она не была в полном понимании смысла этого слова. Искать мужика заставляло отсутствие мужа и желание иметь удовольствие. Может быть, имея мужа, она бы завела и любовника, если бы мужа ей перестало хватать, главное в ней отсутствовало желание часто менять партнеров. Проституткой тем более её назвать было нельзя, – она не брала денег. Любовницей? Тоже не подходила, не была и подругой. Когда он её спросил, она ответила, – любовницей зови, я, кажется, влюбилась в тебя.
– Что же, Кехе отставка?
– А кто мне запретит любить сразу двоих? Тебя сейчас, его потом буду, так, пожалуй, будет лучше для всех нас.
Дуся пришла со стороны ограды: – Какие-то мужики стоят недалеко от твоей хибары и базарят, пришлось через огород идти, – объяснила она. Заметила ягоду и спросила:
– В лесу был? Хозяйке принёс?
– Был, это я тебе оставил, разделил вам с Мариной, нашёл много, если завтра дождя не будет, то схожу, ведра два наберу.
– Меня возьмёшь?
– Спрашиваешь! Комаров уже нет, да и там постоянно ветерок дует.
– Всё, идём, а сейчас давай-ка перекусим, ходила к подруге прямо с работы, кое-что достала. Пока шла, встретила знакомых, поговорили, и уже к тебе надо, даже домой не стала заходить. Поставь чайник, – попросила Евдокия и принялась накрывать на стол.
– Это что у тебя?
А чёрт знает. Что начальство жрёт, и я решила тоже попробовать. «На склад же заходила, редко хожу, но иногда бываю, если не ходить, то и забудут, что я есть на белом свете», – объясняла она, нарезая что-то вкусное на газетку. Какой-то голландский сервелат, секретарь на него лапу наложил, еле выпросила килограммчик.
– А это что?
– Польский окорок специального копчения, тоже чуть ли не со слезами на глазах просила, – улыбалась Евдокия. Выпивать будем?
– А что у тебя?
– Какой-то албанский коньяк, дешёвый, но, говорят, лучше нашего.
– У тебя что, везде подруги?
– Где мне надо, везде есть, – ответила она, – на том и живу. Что тебе, милый надо, всё могу достать.
Хоть и поужинал он уже, и не считал себя чревоугодником, но поел ещё раз, попробовав деликатесов, которые ест местное городское начальство.
– А губа у вашего секретаря не дура, – засмеялся Владимир, испробовав всего понемножку.
– Надо полагать, что в общепитовской столовке есть, не будет за общим столом, ему в ресторане накрывают отдельно на отдельном столике. Иначе нельзя, милый, он же слуга народа.
Что-то исчезло из их близости, не было прежнего единения, которое несло им наслаждение.
– Проводи, наверное, меня, милый, – попросила она, – дорогой договоримся, что нам завтра делать.
– Ты не на работу?
– Карпулиха мне смену должна, пусть отработает, я с ней договорилась, – сказала и выложила все свёртки, положив в сумку банку с ягодой.
– Ты что не берёшь дефицит?
– А что их взад, вперёд таскать, если завтра в лес пойдем, возьмём, да бабку завтра угостишь. На улице дул ветерок, звёзд не было видно.
Назавтра они собирали бруснику, дул ветер, срывался дождик, но только срывался, настоящего дождя не было, иногда в разрывах туч показывалась горячее солнце. Часа через два, когда они набрали ягод, решили перекусить. Опустились под скальный выступ, и нашли место, где ветра не чувствовалось.
– Нет, милый, это не лето! Попка стынет, не посидишь. «За ночь кое-что придумала», – сказала и замолчала.
– Что не продолжаешь? – спросил Владимир.
– Хочу с тобой побыть, несколько дней не расставаясь, сегодня всё ещё раз
продумаю и завтра скажу, – когда мы с тобой проведём медовую неделю.
Больше они не захотели оставаться и в затишке, ягоду он унёс к себе. «Пойду провожать, донесу прямо до твоей квартиры», – сказал Владимир и пошел к себе против ветра, начинавшегося усиливаться.
Поделив деликатесы, Владимир отнёс их вместе с ягодой хозяйке.
– А это что? – спросила она.
– Это? – спросил он, ухмыльнувшись, – это, Марина Егоровна, вам лисичка отправила.
– Хозяйка заулыбалась: – Спасибо, спасибо лисичке, не забывает старуху. Дай ей бог здоровья да счастья. Тебе огромное спасибо за ягодку, там же брал?
– Там, – ответил он.
– А лисичка – то запаслась?
– Какая лисичка? – спросил Владимир, сразу не поняв, что хозяйка его шутку обратила всерьёз.
– А которая мне всё это отправила, – улыбнулась Егоровна.
– Запаслась, – сказал он и даже покраснел.
– Ну и хорошо, ну и, слава богу, – сказала она и сообщила, – покатала, сору почти нет, хорошо рвёшь ягодку.
Вечером он рассказал подруге: «Хотел пошутить над бабкой, когда нёс твои деликатесы, я ей сказал, что это вам от лисички. Она меня и спросила: а сама лисичка ягодки набрала? Запаслась? Пришлось сознаться, что запаслась. Видимо, знает про нас с тобой».
– Знает, и оберегает. Марина мне лучше матери и лучше любой подруги, так что знай и помалкивай, она болтливых не любит.
– А ты что к ней не зайдёшь?
– Зайду, – пообещала Евдокия, – я её не забываю, захожу. Немножко помолчала и сказала: – Пока шла и думала, как хорошо бабе не работать, а заниматься чисто бабскими делами. Вот поженились бы мы, родила бы я тебе сына, себе дочку, любила бы вас всех, заботилась, ухаживала. Ты бы зарабатывал деньги, чтобы нам всем хватало, были бы мы счастливыми.
Дуся не была красавицей, в полном смысле идеальной красоты, для этого она не подходила хотя бы своей нестандартной фигурой, при её росте она уже имела некоторый избыток в весе. Груди её рельефно выделялись в любой одежде. Личико было более кругло, чем овально, дугообразные брови она выщипывала до необходимого излома и подкрашивала от летнего выгорания на солнце. Кудряшки ей были накручены подругой, крупнее чем остальным, и были они темно-бронзового с цвета.
– Хна и басма, – объяснила она, – цвет этот мне больше нравится. Карие глаза обрамляли пушистые и длинные ресницы. Нос прямой и небольшой, губки, особенно ярко накрашенные, походили на несколько вытянутое сердечко. Все её формы были чуть-чуть больше идеальной нормы, причём в лучшую сторону, и подчёркивали её индивидуальность, придавая женщине неповторимую привлекательность. Запястья тонкие, руки маленькие, нежные и ласковые, при случае могли быть сильными. Она могла постоять за себя, с мужиками могла быть, как грубой и недоступной, так нежной и захватывающей.
Однажды она сказала:
– Нам бы бабам в руках держать ничего тяжелее мужского ///, да рюмки водки, а приходиться ворочать такие тяжести, что порой кажется, что и матка из тебя вылазит. Иногда я так наворочаюсь с банками на работе, что и поясницы не чувствую, разве это работа для бабы? Одно, думаю, хорошо, что в 45 лет на пенсию уйду, если доживу, конечно. Вообще-то я на правительство и на государство, у которых бабы вкалывают, как мужики или ломовые лошади, в обиде, это не государство и не правительство. Баба должна рожать и быть мужику радостью. Чтобы муж не называл её коброй, а называл ласково голубкой, ласточкой. Я, баба, работаю на тарифе, и иногда получаю даже чуть больше проходимчиков, когда они бывают в пролёте, разве это дело? При этом я деньги несу в дом, а мужики же относят на водку, одни пьют с горя, что мало дали, а «дикари» те с радости, что хорошо заработали, что за жизнь? Работают, как каторжники, а получат, и пошло-поехало.… Да лучше бы пожрать купили. Лучше бы мяса понабрали. К бабе мужик считает за грех идти без бутылки, а где одна, там и пьянка до соплей, собирался …ь, а как наберется, так хоть самого …, не почувствует. Уйдёт такой, да насочиняет сказок, ославит бабу на весь белый свет, хоть сам у неё даже за хохолок не подержался. А наши бабы! Соберутся вместе, и слушать нечего, всё о пьянках своих мужиков, от мужиков переходят на свои нужды – заботы, аборты, нету радостей-то у баб, нету! Мужик приплетётся под мухой, после смены уставший, его интересует одно – если не напиться, то скорее на жену и уснуть, чтобы до работы проспаться. Большинство живёт в своих избушках, в одной комнате спят все, тут тихо-тихо надо, сами были маленькими и помнят, как караулили. Нет настоящей жизни, что мы считаем жизнью, – это издевательство над ней.
У вас в городе хоть есть где развлечься, кинотеатры, театры, танцульки, в хороший ресторан можно сходить или просто по городу побродить, а тут чем заниматься? Летом ещё всё же есть разнообразие, а как дожди польют, то тоска зелёная. Меня и то тогда иногда тянет на стопочку, а мужикам тогда сам бог велел. В будни пьянки, в праздники грандиозные попойки. Самое страшное то, что все мы к этому привыкли и считаем всё это нормальной жизнью.
Сейчас – осенью у нас или спи, или пей. У тебя есть мечта, – выучиться, а потом, попасть в такое же место, как у нас, тоже пить, наверное, начнёшь…. Здесь у нас тупик. Хорошо, что нынче я тебя встретила, отведу с тобой душу, а там…, что бог подаст.
– Может быть, еще тебе такого студента подаст, – съязвил Владимир, но она на это не обратила внимания:
– Нет! Судьба дважды по одному месту не ходит и обрати внимание, что за радость и смех она обязательно после пошлёт горе и слёзы. В жизни чаще всего везёт дуракам и счастливчикам, а всем другим всё даётся поровну. У меня в зарядной всегда тепло, заходят всякие, иногда зайдут и забудут, что я там есть и такое выдают, что в голове с трудом укладывается.
В ней самой рядом уживалось такое, что у Владимира с трудом укладывалось в голове. Отборные ругательства и зрелые суждения о жизни. Ласки и чуткость, с жестокой хитростью. Искренность и скрытость, и много еще разных противоположностей уживалось в Евдокии, не мешая друг другу, и это скоро казалось ему в ней чем-то естественным и неотделимым от неё, как, например, белая кора неотделима от берёзок. Она не скрывала своих пороков, своих недостатков и говорила: «Люблю я, милый, полениться. Может быть, когда у меня будут дети, и я буду матерью, исправлюсь, но чувствую, что пока дождусь своего каторжника, то обленюсь в корень. Люблю книжки про любовь и жалостливые, чтоб слезу вышибали, такие, когда читаю, то реву. Наревусь, и мне легче становится. Иногда меня выпить тянет. Тогда я беру бутылочку и пью одна». И как бы предваряя его вопрос насчёт мужиков, тоже сказала откровенно, стала чаще хотеть мужика, видно в самый возраст вошла, иногда, когда невмоготу станет, то сама себя …., но это не то, совсем не то, что с тобой. Бог создал на земле всех парами. От зэчек слышала, что они сами с собой там вытворяют. Нет, мы люди и должны утеху искать по-человечески, с людьми.
Баб я предупредила, чтобы были готовы меня подменить дня на два, вволю намилуемся и расстанемся. «В конце концов, всему приходит конец», – сказала и отвернулась, явно прослезившись.
Помолчала и спросила:
– Там у тебя что-нибудь осталось выпить?
Владимир достал бутылку.
– Ты что совсем не пил?
– А что надо было? – спросил он с улыбкой.
– Давай налей по маленькой, а то на душе что-то тоскливо, – предложила, Евдокия, тяжело вздохнув.
Разлил, открыл баночку консервов и спросил:
– За что?
– За нас с тобой, я за тебя, ты за меня, – сказала и дотронулась слегка своим стаканом Владимира.
Выпили, коньяк обжёг горло, сардинки сняли жжение, через некоторое время ясность в голове помутилась, и тепло разлилось по груди.
– На сегодня, милый хватит, побережём силы для …. Она хотела видимо сказать – для прощания, но помолчала, подбирая слова, не подобрала и, махнув рукой, сказала, – пойдём.
– Ты, милый, один не боишься ходить?
– Боюсь, – ответил он. Было темно, и она не видела его улыбки.
– Что же ты мне раньше не сказал? Одна бы ходила, – почти шёпотом сказала Евдокия, – может, уже вернёшься?
– Зачем? Я тебя провожу, потом ты меня проводишь, потом я, – так мы с тобой до светла и доходим, – засмеялся Владимир, – я есть мужик, боюсь или нет, но я обязан, а меня соседка, помнишь, я тебе про змей рассказывал, и от хулиганов заговорила.
B обыденной, человеческой жизни время – благо и зло. Когда преступник заканчивает срок, он торопит время, преступник, ожидающий казни, хочет, чтобы время, если не остановилось, то двигалось не так быстро, время радости мелькает мгновениями, время горя движется со скоростью улитки. Так, кажется, а время течёт размеренно и монотонно с самого сотворения мира. Время для Владимира и Евдокии отсчитывало секунды, приближая момент разлуки.
В природе мажорное настроение сменялось минорным, голубое и безоблачное небо вначале как бы набросило вуаль на лик солнца, вуаль постепенно уплотнялась и темнела. Владимир знал, что облачность будет темнеть, затем из этой рассеянной влаги начнут образовываться облачные, дождевые сгустки, они сольются и надолго обложат небо, начнётся нудное осеннее ненастье, которое усилит тоску разлуки.
– Счастливый ты, Володя, – проговорила Евдокия вместо здравствуй.
– В чём?
– В дождь поедешь, а дождь на дорогу хорошая примета.
Владимир заметил: – я бы хотел уехать в прекрасную, солнечную погоду, почему не солнце, а дождь – хорошая примета?
– Так говорят, – ответила Евдокия, раздеваясь. Сняла пальто и платок, осталась в халате, халат был великолепен. Заметив, что Владимир его рассматривает, она, как манекенщица, несколько раз повернулась и объяснила, – подруга достала по блату, на весь район штук десять привозили. Покрутилась и спросила: хороший?
– Халат не знаю – хороший или нет, но ты в нём бесподобна, и мне охота разглядеть, что там под ним.
– Ты что, забыл?
– Да, нет! Но именно этот халат вызывает такое желание.
– Погоди, милый, времени у нас больше, чем достаточно. Давай перекусим, я день пробегала, и с обеда у меня и маковой росинки во рту не было, – предложила Евдокия и принесла из кухоньки сумку.
– Что ещё раз на складе была?
– Не! Сегодня была в подсобке у Ирки, что работает в магазине около нас.
– А твою подругу там не проверяют?
– Даже часто, но она тоже не первый раз замужем, там у неё такая захоронка, что и с собакой не найти, – засмеялась Дуся.
Заговорили о дефиците в магазинах, Евдокия объяснила своему другу:
– На всех, Володя, всё равно не хватит, как говорят орсовцы, не стоит дразнить народ этой малостью, там, на центральном складе пасутся: горком, горисполком, шахтоуправление, не говоря уже о самих орсовцах, их родне и нужных людях. Попадёт чуть-чуть в магазин, а Ирке, моей знакомой, тоже жить надо, зарплата-то мизер, она дефицит заныкает, одну часть продаст своим же подороже, другие ей тоже что-то взамен достанут, так крутятся и живут.
– А что твоя Ирка честно работать не может?
– Почему не может? Может! Только честно на одной её зарплате будет жить как доходяга. Рискует Ирка конечно, но, как говорят, цель оправдывает средства, всё в доме есть и одета, как картинка, а на одну зарплату, милый, она бы походила на огородное пугало.
– Ты, может быть, Дуся, знаешь, почему все ловчат, вместо того чтобы честно работать?
– Знаю. Честно служит только верный пёс, если самый главный наш партиец хочет и может, есть самое лучшее, носить самое лучшее, то почему другие, которые имеют к этому касательство, должны себе отказывать? – вполголоса говорила Дуся, накрывая стол. У нас здесь начальство скублилось, скумилось, попробуй что-то не дать нашему профбогу! Путёвки начальник ОРСа тогда ни за что не получит.
– А причём, Дуся, профсоюзник шахты и ОРС?
– Ты что, милый, с Луны упал? Все путёвки идут в шахтоуправление, а кто отдыхает? Всё начальство города и несколько проходчиков для замазки глаз, путёвки-то в основном льготные, должны по ним отдыхать шахтёры, а отдыхают люди, которые шахту и в глаза не видели. Но, зато эти люди делают колбаску, коптят рыбку, хорошо пьют и вообще чем-то ублажают шахтное начальство. Не будь, миленький, наивным, у нас здесь и в области начальство живёт только для себя, на деле и на словах для народа.
Она помолчала, а потом высказала сокровенное:
– Если бы, Володя, можно было, то бросила бы свою работу к чёртовой матери и занялась бы работой на дому. Я шью отлично, вяжу и вообще рукодельничаю, хотела бы я взять в помощь двух, трёх, баб, научила бы их, и мы бы зарабатывали намного больше, чем в нашем «ателье», но…. Нельзя. В ателье портачить можно, а шить красиво нельзя.
– И шла бы в ателье, – улыбнулся Владимир.
– Чтобы этой дуре заведующей подчиняться! Люблю выдумывать, а там, я знаю, как они шьют, туда ни за какие коврижки не пойду, а дома налогами задавят, да еще или капиталисткой, или эксплуататоршей звать будут, так что лучше не высовываться, а по зернышку своё клевать и жить спокойно.
Владимир кивнул на стол и спросил: – так значит?
– Да, милый, как говорится, дашь на дашь, то свяжу, то сошью, – так и живу и, думаю, дальше жить буду. Давай садись, а то время идёт.
До своей первой производственной практики Владимир Коршун, как оказалось и в чём он себе признался, видел всю жизнь как бы со стороны, и действительность видел чужими глазами. Где все недостатки были или пережитками прошлого, или же брюзжанием граждан несогласных с советскими порядками, которые, как всем известно, были самыми лучшими и самыми правильными в мире. Выросший в бедности и привыкший обходиться минимумом, даже не благ, а средствами существования, он надеялся на свое светлое будущее, которое, как он теперь видел, не такое уж светлое. Его будущее – мастер. Мастер в шахте был самым бесправным человеком, на которого сыпались шишки со всех сторон. Рабочие его мaтeрили и требовали зачастую невозможного. Так, если бы он распределял порожняк между всеми поровну, сорвав этим работу скоропроходчиков, ему бы начальство, если и не открутило жизненно важного органа, то уж премии бы лишило на все сто процентов. А чтобы подняться выше по служебной лестнице, для этого нужно иметь…. Что иметь? Над этим он тоже думал и решил, все-таки образование и его упорный труд сделают продвижение возможным.
– Любимый, – прошептала Дуся, назвав его любимым первый раз, – мне столько ласковых слов даже Кеха не говорил, когда он охмурял меня на свиданиях, а какая баба не любит ласковых слов? Вроде бы, когда молодые дружат, растрачивают весь запас ласковых слов и пожив вместе муж зовёт любимую, – коровой, а она его, – алкаш несчастный. Каждая баба любит красивый комплимент, нас можно охмурять ласковыми словами, за них бабы могут мужикам прощать многое. Ласковый и заботливый муж с твердым инструментом для ночных забав – это, любимый, главное для бабы.
Слегка поколебавшись, Владимир спросил: «Почему – любимый?»
– А что тебе не нравится? – в свою очередь спросила Дуся.
– Нравится, – сознался Владимир, – но если и не обязывает, то толкает на что-то серьёзное в отношениях к тебе.
Евдокия улыбнулась: – Не забивай себе голову, любимый, ведь это я сама к тебе пришла, разреши мне перед расставанием любить и быть любимой. Пусть это всё будет моим капризом.
Поначалу чувство измены жгло Владимира, и он даже думал о разрыве с Евдокией. Однако их интимные встречи стали для него как сладкий яд: чем больше его выпивал, тем сильнее хотелось ещё. Постепенно чувство вины в измене у него исчезало, совершенно чужая и случайная женщина ему дала такое чего бы с женой, будь он ей верен, не узнал бы никогда. Он улыбнулся, вспомнив, как они с Галкой клялись друг другу доносить на себя, то есть ничего не утаивать друг от друга. Теперь это ему казалось смешным и нелепым.
– Одно, любимый, плохо, что судьба поздно свела нас с тобой, но я, как в счастье окунулась, забылась на время, а ты понял со мной, какой должна быть баба.
Он не только понял, но и осознал себя в звании мужика. Если до Евдокии он считал любовь бестелесную главной, то с ней его мнение перевернулось.
Человек, как утверждала Дульсинея, не может быть постоянно счастлив или постоянно несчастлив, такого не бывает. Заканчивается, любимый, мой светлый праздник с тобой, уедешь, наступит великий пост.… Заметив, что Владимир хочет вмешаться в её исповедь, закрыла ему ладошкой рот и продолжала: «Не надо, я знаю, что ты хотел мне возразить насчёт великого поста, но он будет у меня действительно великим. Вошёл ты в мою душу, а когда мужик входит к бабе в её душу, она не кинется сразу в объятия любого другого. Даже от одной мысли о другом у меня сразу возникает брезгливость, которую надо будет преодолеть ещё в себе. Да и будет ли с другим у меня всё так ладно, как с тобой? В тебе есть что-то такое, что останавливает на тебе бабский взгляд. Ты не отталкиваешь, а заинтересовываешь чем-то, не знаю про девчонок, а баб ты интересуешь как мужик. Тогда, я как увидела тебя, так сразу сердце у меня ёкнуло, и не зря». Помолчала и вдруг сказала: