- -
- 100%
- +
– А, наверное, кто-то назвался за меня или это был однофамилец, – объяснил Степан, парня наказывать не стали, но наверх ответили, что студента лишили стипендии, дали выговор, то есть «прореагировали».
Перед сессией Галина завела разговор с Владимиром о его планах на послеинститутскую жизнь.
– Проходку, если вытерплю, то могут поставить начальником участка, там замом главного инженера по технике безопасности, может быть и главным инженером, а, если сильно посчастливится, то со временем и начальником рудника.
– Сколько лет уйдёт у тебя на всё это продвижение?
– Думаю до самой пенсии,– со смехом ответил Владимир.
– А недолго ли ждать: вся жизнь за должность начальника задрипанного рудника!
– А ты думала, что после трех лет отработки меня поставят министром, и переведут в Москву?
Правдивые рассказы мужа о жизни шахтёров и инженерно-технического состава старенького рудника подрезали окончательно у жены крылья её мечты. Раньше, когда она была неопытной девчонкой, звание инженерши её устраивало, но уже в первые годы учёбы ей этого стало мало. Герман, рисуя жизнь на далекой периферии, лишал её будущее красочности, а Владимир, сам того не зная и не догадываясь об этом, помогал Герману.
Как бы она могла доказать свою правоту, если бы был хоть один кинофильм, который бы показывал, что жизнь в городе лучше, чем на руднике, но все фильмы прославляли бессребреников и патриотов, которые бросали комфорт, столичную жизнь в городе и уезжали на периферию что-то строить. Обычно на фоне покорения Сибири разворачивался конфликт героя с чиновниками, когда герой, осознав свою никчёмность, или своё бессилие в борьбе с бюрократией ехал на стройку и там прославлялся, его замечали, награждали и приглашали в столицу. Таких героев бросали жёны, но герои шли, стиснув зубы, через тернии к своему блистательному успеху, это были личности волевые, где-то даже гениальные.
Когда-то Владимир и сам смотрел такие фильмы с восхищением, радовался успехам героя, злорадствовал над его врагами, которые оказывались в конце фильма в дураках, в том числе и жена героя оставалась у разбитого ею же счастья. Но жизнь отрезвила, от работы на руднике теперь он хотел одного – заработать, набраться практики. Пока он ещё верил в свои способности. Но при этом сам развеивал Галкины мечты в себя:
– Видишь ли, Галина, я не гений и у меня нет мохнатой руки в министерстве, я простой советский инженер, горняк. Сейчас прославиться, сделать себе имя можно только, если возглавить отстающую бригаду и вывести её в передовые. Сменный горный мастер сейчас на руднике – мальчишка для битья, а бригадир, особенно хороший – это величина.
– Не хочешь ли ты стать передовым рабочим?
– Иногда хочу и в этом вижу тот единственный путь, чтобы затем продвинуться.
– А зачем же, Володя, учёба, зачем диплом?
– Рабочий с дипломом инженера – это сила.
– Да! Сила дурости! Рабочим можно стать и без диплома о высшем образовании. С этим мне всё ясно. Скажи мне, Володя, не могут ли тебя оставить при кафедре для научной работы, ты учишься очень хорошо,– может, оставят?
– Галка, чтобы заниматься наукой, надо к ней иметь стремление, да и знать, что ты хочешь двинуть, а что я буду двигать, если я шахту знаю по одной единственной практике?
– А если ты, Володя в мастерах проходишь до седой бороды?
– До седой ходить не собираюсь. Могу уйти в проходку, заработать на кооперативную квартиру и потом уйти с рудника.
– А если, Володя, силикоз схватишь?
– Не исключено, вероятность очень маленькая, сейчас на рудниках хорошее пылеподавление, но риск есть. Галина вздохнула и замолчала, если он сознательно мог идти в шахту, рискуя заболеть силикозом, то ей его было не уговорить.
Подлил он масла в огонь ещё и тем, что правдиво сказал о способностях жены, как переводчицы художественной литературы. Жена с некоторых пор занялась переводом, занялась ради практики, для полного освоения языка, да и в тайне мечтала однажды увидеть на изданной книге свою фамилию как переводчицы. Однажды она показала мужу перевод небольшой новеллы и попросила оценить её труд. Владимир к этому времени уже довольно сносно понимал даже разговорную речь и переводил, изредка заглядывая в словарь. Взял оригинал, долго читал, читал, сравнивал и изрёк:
– Перевод хорош, но для художественного – слаб.
Галина вспыхнула и вспылила: «Ты гляди, какой ценитель нашёлся».
– Не злись, Галка, а выслушай, в дословном переводе твой перевод безупречен, но в художественном он потерял что-то главное, он сух, как технический текст. Вот ты перевела, что жаркое солнце спустилось в море. В оригинале куда больше об этом сказано, я бы перевёл это место так: «Казалось, что само солнце, очумев от невыносимого зноя, спешило окунуться в спасительную прохладу вод моря».
– А ну дай-ка мне текст, хочу посмотреть, где это там написано? Все хвалили, а ты как серпом по больному месту, мог бы и сподхалимничать, – упрекнула она мужа перед тем, как углубиться в английский текст. Прочитала и спросила: – Так что же, ты против того, чтобы я занималась переводами?
– Зачем против? Сравни стихотворения переведённые Маршаком с оригиналами, всё станет ясно. Подстрочный перевод – это одно, а художественный – это совершенно другое дело, Галина.
– Ну, спасибо! Объяснил, поддержал, утешил. Объяснил, что я не гожусь, – проговорила с горькой иронией и порвала листы на мелкие кусочки. Меня, Володя, иногда бесит твоя мужицкая прямолинейность.
– Какой уж есть, прости, – холодно ответил он, – льстить, не научен.
– Вот ты всех и каждого критикуешь, а кто ты сам есть? Чего сам-то достиг, чтобы с высоты своей убогой колокольни осуждать людей, судить их поступки, – взорвалась Галина.
– Достиг пока что четвертого курса, быстрее двигаться, при всем моем желании, не могу, а высказывать своё личное мнение я могу точно так же, как и ты. У тебя, кстати, своего убеждения нет, поэтому ты так и заводишься.
– Не высокого же ты мнения о своей жене.
– Моё мнение соответствует высоте моей убогой колокольни, оно не выше и не ниже её, – парировал муж.
Скандала тогда у Галины не получилось по той простой причине, что Владимир собрался и уехал в общежитие. Каждый тогда остался при своём мнении, Галина своего последнего слова не высказала.
Евдокии он не писал, но поздравлял с праздниками, ответов на эти поздравления не было. Наверное, нашла другого, утешилась, – думал он, часто вспоминая её ласки. C Тамарой он не встречался, а с Галкой они жили или ладно и спокойно, или же она вдруг ни с того ни с чего начинала дуться, дерзить и замыкаться, закрываться, как улитка в своей раковине.
– Пора бы и ребёнка заводить, ребёнок будет, будут новые заботы, прибавятся другие хлопоты, да и ребёнок их свяжет более крепкими узами, чем любовь,– так думал Владимир. Сдав зимнюю сессию, поехал домой. В новом доме места хватало, сестренка, и братишка сразу же признали его и он, расстелив одеяло на полу, дурачился с ними, катая на себе обоих.
– Володя,– смеялась мать, глядя на их возню,– заездят они тебя. Радовалось материнское сердце, глядя на сына. Учиться оставалось ему всё меньше, а там, бог даст, заживут они с Галкой, как все. У неё с Семёном жизнь ладилась, и она была счастлива после стольких лет вдовьего одиночества.
Два раза он был у Галкиных родителей, которые радушно встречали и провожали зятя.
– Скоро ты, Володя, заканчиваешь учебу?– спросила теща.
– Будет весенняя сессия, потом госэкзамен по военному делу, небольшие каникулы и последний короткий семестр, перед Новым годом сессия. Потом преддипломная практика, дипломное проектирование, в июне защита, месяц службы в войсках и конец, – объяснил он.
– Это очень хорошо, куда-нибудь направят, квартиру получите, денег заработаете и начнёте самостоятельную жизнь, дай вам, бог, счастья и благополучия,– желали им родители. Сходил он и к другу детства Бондарю, который, как сообщила Владимиру мать, наконец-то женился. Жил он не у матери, как женился, купил избушку. А работал грузчиком в ОРСе.
– Не пойму я тебя, Василий, ты и учитель, и буровик, и комбайнёр, киномеханик, а работаешь грузчиком, что нравится?
– А что плохого, что я работаю грузчиком? Силу, Володя, силу, развиваю,– вроде бы отшутился он.
– Куда она тебе сила-то? Всю жизнь не будешь тяжести ворочать.
Не мог он понять жизненной задачи своего друга, одет был плохо, в жёны взял себе женщину, которая, как слышал, запивалась. Мать его обижалась, говорила, что не помогает, а денег на книжке накопил много.
Как ни хорошо было дома, а уезжать пришлось, отгостив дома всего неделю. Светка ударилась в рёв, узнав, что брат уезжает, следом заревел и братишка.
– Ишь, как привыкли, не реви, Светка. Брат учиться едет, вот выучится, приедет и заберёт, – говорила мать, провожая сына.
Когда Владимир гостил дома, Галине позвонил Герман и спросил: «Ну и как? Ты едешь с мужем «во глубину сибирских руд» или остаёшься в городе?»
– Я ничего не знаю, а что случилось, Герман?
– У горняков было предварительное распределение, а предварительное обычно и окончательное, куда твой благоверный получил направление?
– Не знаю, он уехал домой и мне ничего об этом не говорил, ты сам, где пропадал?
– У родителей было торжество, брал отпуск, если не занята, приходи, жду.
– Что же выходит, что твой утаил от тебя, куда его распределили? – спросил он Галину, когда она пришла, когда они поцеловались и он помог ей раздеться. А если он не поедет? Что ты намерена делать?
– Свёл с ума и ещё спрашиваешь, я, кажется, уже сказала, что при любом распределении я буду твоей, пусть закончит, а там вольному воля, – сказала она обиженным тоном.
– А раньше нельзя что ли?
– Нельзя, так как кроме мужа у меня есть родители, у тебя тоже, а вдруг он будет права качать на меня как муж?
– Так он может это и после окончания сделать.
– Там будет проще, пусть едет один, каждый волен выбирать себе жизнь, а не потакать дуростям мужа,– сказала она, обнажая вроде ненароком ноги, на которые Герман не мог смотреть равнодушно.
Получив от Германа заверение в любви и его терпеливом ожидании своего счастья, Галина успокоилась за свое будущее, ей уже не надо было уговаривать мужа, чтобы он остался в Иркутске. Отныне вся её забота стала в таком разрыве, чтобы муж почувствовал, что только он стал причиной её ухода.
Первый вопрос, который она задала Владимиру, когда тот вернулся: – так куда же ты получил направление?
– Какое направление и куда?
– У вас же было распределение, предварительно вас распределяли, или нет?
– Так это не нас, а маркшейдеров, наше распределение будет позже, говорят, что Колыма запросила много специалистов.
– Колыма! Это край каторжников?
– Пугают Колымой, но я там не был и не знаю, знаю одно, работа там интересная, там добывают золото, очень много золота.
– У тебя что, золотая лихорадка? А если тебя направят туда, ты поедешь?
– Поеду,– уверенно сказал он.
– Поедешь без меня,– так же уверенно заявила Галина, но Владимир посчитал этот ответ несерьезным и пропустил его мимо ушей.
В марте Владимир встретился с Тамарой. Встретился после того как его стала заедать тоска по девушке. Встреча радости не принесла ни ей и ни ему, она напомнила, что срок окончания ею института подходит к концу, но он промолчал и тогда она сказала:
– А не кажется ли тебе, Володя, что погнался ты за двумя зайчихами?
– Не, кажется, а так оно и есть. Чувствую, что будет права цыганка, которая мне перед первым поступлением в институт нагадала, что до тридцати лет у меня семьи не будет.
– А что? Как ты с Галкой живёшь?
Не хочет ехать со мной на работу по направлению.
– Поедет,– уверенно сказала Тамара,– а куда тебя направляют?
– По всей вероятности направят в Магаданский совнархоз, на Колыму.
– К чёрту на кулички,– улыбнулась Тамара.
– А ты бы поехала со мной?
Девушка посмотрела на него и сказала,– я сама в такую же глушь еду, получила направление на Северный Урал, а, если бы мужа направили на Колыму, то куда бы деваться? Поехала бы.
Он видел и чувствовал, что она хочет более близкой встречи, но он встречу провёл на дистанции и только, прощаясь, поцеловал её несколько раз.
– Если, Володя, захочешь написать, пиши на Североуральское рудоуправление.
После свидания с Тамарой он впоследствии не смог вспомнить ни одного дня, который бы врезался в память. Сессия, подготовка к госэкзаменам по военному делу и сами экзамены, которые оказались для Владимира более чем лёгкими, короткие каникулы, последние летние каникулы перед окончанием, которые он проработал, зарабатывая деньги.
Последний семестр был коротеньким и перед Новым годом он выехал на преддипломную практику, имея на руках два направления. Если на Золотогорском руднике скоропроходка ещё была, то он бы остался там, он остался бы там и в том случае, если бы Дуся встретила его, как обещала.
Если скоропроходки не было, он должен был ехать к себе на родину. По слухам, там была организована скоропроходка восстающих.
Сердце его учащённо билось, когда на автобусе он подъезжал к Золотогорску. Сошёл с автобуса и направился в гостиницу, снял место, оставил чемодан и поехал на рудник. В конторе его узнавали, здоровались, расспрашивали и шутили. В фойе он увидел своего бригадира, Валерия Черепанова, поздоровались, крепко пожав руки.
– Ты что, на практику?
– На практику, но я слышал, что скоропроходчиков у вас уже нет. Где Куфаев сейчас?
– В больнице, подозрение на силикоз, а парни по другим бригадам работают. А ты слышал, Володя, нашу новость, скорбную?
– Какую?
– Ты же Дусю знал?
– А что с ней? – спросил Владимир, чувствуя, как у него замирает сердце.
– Поехала она к своему Кехе на очередное личное свидание весной, занесла с собой к нему водяры в грелке, видимо, вмазали и что-то там у них произошло, он её задавил и сам на её чулке пoвeсилcя. Случилось по всей вероятности это всё ночью, а утром их охрана и обнаружила. Дусю сюда привезли, здесь похоронили, а его где-то там зарыли, как собаку. Такую бабу сгубил! Эх, зачем водку взяла, знала ведь, что от водки тот дуреет…
– Да ты что, Валера!– прошептал Владимир, чувствуя, что ему становиться плохо.
Бригадира позвали в бухгалтерию, он, прежде чем уйти, проговорил,– вот такая, Володя, новость.
Владимир вышел на улицу, постоял и решительно пошёл на остановку автобуса, уехал в город и пошёл на кладбище. Могилу нашёл быстро. «Пузыренко Евдокия Павловна», – прочитал он, и буквы в глазах его поплыли, прямо на него смотрела с маленькой выцветающей фотокарточки, улыбающаяся Дуся. На какое-то мгновение ему показалось, что за металлическим памятником возникла она живая и с грустью проговорила: «Поздно, милый, приехал, я же тебе говорила, что он меня убьет». Сказала и исчезла. «Трагически погибла», – прочитал он, не стыдясь, слёз. Стоял, пока не замёрз, на кладбище был целый ряд новых могил, и ещё больше удивился, когда прочитал на ближайшем кресте: «Савельева Марина Егоровна» и даты жизни, ошибки быть не могло, почти рядом с Дусей покоилась хозяйка, у которой он жил на практике.
Сосед рассказал, что умерла Марина скоропостижно, вечером легла спать, утром не встала.
– Не мучилась, умерла с улыбкой, может, её сразила смерть дочки её подруги, Дуси. Дом пока стоит, заколочен, ждут срок, может, кто объявится из наследников, а не появятся, то перейдет государству, может быть, продадут. Как и не жила Марина Егоровна. Царство им небесное обоим, – перекрестился сосед Марины и закончил: – Все там будем, но Дусю жаль, молодая очень погибла.
С последним автобусом Владимир уехал на станцию, ночью сел на поезд и уже назавтра был дома.
– Ты что, сынок, заболел?– спросила мать.
– Двое очень хороших людей умерло,– сказал Владимир, лаская сестрёнку и брата.
– Царство им небесное, прошептала мать и спросила,– молодые, старые?
– Одному тридцать, а другому за семьдесят.
Мать повздыхала и принялась готовить угощение, отчим ушёл в магазин, а малыши разглядывали брата, почувствовав, что брат заболел, притихли и сидели спокойно.
Новый дом был высоким, двери нормальные, можно было входить и выходить, без боязни разбить голову о притолоку, но в доме обстановка глаз не радовала, всё было старенькое. Заметив, что сын рассматривает их убогий скарб, мать как бы оправдалась,– на дом сильно поиздержались.
Глава 16
Алексей Веточкин назначенный наставником Владимиру был потомственным шахтёром:
– Дед мой работал в шахте и умер от силикоза, отец тоже от силикоза скончался, я тоже, наверное, от него самого хвост кину. Сейчас мы бурим с промывкой, а ещё недавно бурили на сухую, респираторов не было, не было таких мощных вентиляторов, вылазили после бурения белые, как мельники, говорили, что от чахотки проходчики умирают, а это был чистейшей марки силикоз, его и теперь схватить можно.
– Всё знаешь, зачем пошёл.
– Да я кроме шахты делать ничего не умею, честно сказать, нравится мне шахта и эта работа. Если и план есть, платят все равно не очень много, но при своём хозяйстве хватает на жизнь. Летом в шахте прохладно, зимой тепло. Говорил, а его голубые глаза, казалось, излучали тёплый свет. Веточкин не красовался, не хвастал, а жил по душе и по совести.
– Вмазал я вчера, Володя, ты не забудь захватить лишнюю фляжку с газводой у Леночки,– просил он напарника. С похмелья он час, другой отлёживался, как говорил, отпивался и вникал в суть жизни.
– Из тебя, Вовка, классный проходчик выйдет,– как то сказал он, или чутьё у тебя есть, или образование тебе помогает, но схватываешь ты всё быстро. Иного учишь, учишь, сам десять раз поймёшь, а он обалдуй – обалдуем, даже удивление берёт,– чем его котелок набит.
На практике было много студентов-однокурсников, одних Владимир знал, как звать, знал, на кого кто учится, других просто часто видел в институте и знакомился только здесь, на практике. Часто ходил в общагу, в которой жили практиканты, где было иногда чересчур весело. Как-то само собой получилось, что он близко сошёлся со студентом-геологом Пермяковым Анатолием. Ростом тот был ниже Владимира, был белёсым блондином с бледными веснушками, которые, как Млечный Путь, проходили полоской по лицу под глазами и по переносице. Носил Анатолий очки, которые делали его солидным, особенно когда он хмурился и задумывался. Или принимал озорной вид, когда улыбался. Очки он постоянно трогал, то ли поправлял, то ли хотел убедиться, что они у него на месте. Приплюснутый нос, который чем-то напоминал небольшую картофелину, как он сам считал, был самым неудачным творением на его физиономии. Кисти рук крепкие, что говорило о физическом труде во время войны, на которую приходилось его, как и Владимира, детство. Если бы Владимира попросили нарисовать портрет Анатолия по наиболее запоминающимся приметам, то он бы нарисовал очки и галстук. За практику они сошлись и подружились.
Меня по-настоящему заинтересовал процесс оруденения на месторождении, – сказал Пермяков. – Рудничные геологи знают, что с глубиной содержание золота растёт, но расти до бесконечности содержание не может, потому что рудные тела, в данном случае кварцевые жилы, должны где-то выклиниться, а значит, надо вскрывать нижние горизонты и подключать их к добыче. Тогда можно начать разработку вмещающих пород, в которых содержание до двух граммов на тонну. Т. е. есть вести усреднение содержания, может быть, это не очень выгодно экономически, но, с другой стороны, это как бы открытие месторождения, может быть, грамм будет дороже, но зато будут лишние килограммы золота – валюты. Вообще-то все подобные месторождения по генезису – гидротермальные и низкотемпературные, меня интересует в данном случае – откуда шло оруденение? Очаг был глубинным, или раствор поступал с флангов?
– А что, это очень важно?
А как же! Если процесс оруденения происходил с флангов, то вопрос о бесконечном содержании отпадает сам собой, так как жилы должны на глубине выклиниваться, причем выклинивание будет типа «конского хвоста», как мы наблюдаем на восточном фланге, а если оруденение было глубинным, то надо дальше вести разведку и наращивать запасы. Вообще-то это лично моё мнение, я здесь второй раз, работаю над темой, которую наметили со своим руководителем, может, что и прояснится.
Анатолием уже были собраны материалы о геологии и о вскрытии месторождения. Как вскрывали в своё время месторождение, он считал ошибочным. Много запасов попало в охранные целики,– надо было бы произвести фланговое вскрытие, дороже, но потерь намного меньше.
Если у Анатолия тема дипломного проекта была ясна, то Владимир выбирал, а выбирать было из чего. Представители "НИИзолота" внедряли несколько систем разработок, которые на рудных месторождениях до них не применяли. Так они внедряли щитовую систему отработки, которая применялась только на угольных месторождениях. В камерной системе отработки они предлагали рудные целики заменить бетонными, предлагали вести крепление штреков штангами с торкрет-бетоном, вместо крепления штреков лесом и тем самым разрешить проблему крепёжника.
Можно было обсчитать и скоропроходку восстающих выработок, сравнить с обычной проходкой, чтобы показать все плюсы и минусы обоих видов, но труба, по которой спускали крепёжный лес на руднике Золотогорска, не выходила у Владимира из головы.
Анатолий, как и Владимир, не курил, но иногда то ли для солидности, то ли чтобы казаться взрослее, закуривал и дымил, держа папироску двумя пальчиками, оттопыривая три оставшиеся пальца в сторону, дым старался пускать кольцами. Пиво пил по той же причине, пиво ему не нравилось, и он с большим удовольствием пил бы газировку.
Анатолий рассказывал: «Родился я в глухой, деревушке, в такой глухой, в которой до сих пор нет электричества. Я самый младший, войну помню по голоду, наверное, так же, как и ты. Отец вернулся с войны, насмотревшись на жизнь в Европе, не захотел больше жить в глухомани. Переехали в город, купили избушку, и там я начал для себя открывать цивилизацию. В деревне у нас на зиму в дом затаскивали курятник, а по весне, когда появлялся разный приплод, его тоже заносили в избу. Помню, что жили вместе с поросятами и телятами, в городе рядом с избой была сараюшка, в которой тайно ставили «козла» и обогревали молодняк, и в хате вони не стало. В городе было радио, был свет, было кино. Первое время я походил на дикаря или человека с другой планеты». Владимир слушал, и перед ним как бы зримо вставали сослуживцы из таких же глухих сибирских деревень.
В своём духовном и умственном развитии походил на первобытного человека. Говор мой был чисто гуранский, я говорил «чо» вместо «что», «ко» вместо «кого», говорил «паря» вместо «парень», и все укатывались. На радио смотрел, вытаращив глаза, всё хотел увидеть того, кто там спрятался, а кино готов был смотреть сутками. А как свет меня восхищал! Услышал, что электричество бегает по проводам, и однажды, выкрутив лампочку, сдуру пошарил в патроне – как оно там бегает!
Заговорило во мне самолюбие: чем, мол, я хуже других? Стал следить за речью, стал читать и спрашивать обо всём, чего не знал, и что было для меня непонятным. Со стороны это, видимо, выглядело смешным, но я старался не обращать на одноклассников внимания и не обижаться на них. Заметил, что начни злиться – задразнят, а так посмеются и отстанут. Памяти у меня особой не было, пришлось зубрить. Когда мои одноклассники развлекались, я учил, получив всего две четвёрки в аттестате, а по остальным получил отлично. И поступил в институт.
Все странности в поведении парня стали понятны Владимиру, он продолжал изгонять из себя остатки своего прошлого. Когда что-то у него проскальзывало в поведении или речи не то, он инстинктивно хватался за очки или галстук, эти вещи на нем были из настоящего и он, трогая их, как бы убеждался, что прошлого нет.
Стали мы, Володя, сдавать общую геологию, рассказывал Анатолий, она у нас шла зачётом, взял билет, подготовился, выхожу отвечать, а наш Плешаков, такой холёный, похожий скорее на барина, чем на преподавателя, спрашивает меня: «Кто написал оперу „Дубровский“?» Я ему: «Причём здесь опера, я пришёл сдавать геологию, а не знание опер». Он мне: «Вы, молодой человек, как будто он сам старый, должны знать, кроме геологии, и такие вещи, как композитора оперы „Дубровский“. Вы же будущий советский инженер и должны быть разносторонне грамотны и разносторонне развиты». Выгнал. Надоел я всем с операми и композиторами, а он меня, гад, в следующий раз спросил про картины: «Кто написал „Последний день Помпеи“?». На четвёртый раз я ему сдал, и то отвечал по геологии, а не по его вопросам, которые к геологии не относятся. Может быть, он и прав в чём-то, но в данном случае, считаю, он показывал своё превосходство надо мною. Мог бы не спрашивать, а организовать цикл лекций для нашего развития.