- -
- 100%
- +
Глава 1. День рождения
Автобус несся по тоннелю, у пассажиров мотались головы.
– Пробивайте билет! – завопил гигантский контролер. В руках у него тряслась машинка, щелкая железной пастью во все стороны. Я нащупала в кармане только фантик от Чупа-чупса и в ужасе подняла взгляд на контролера.
– Посмотрите, у нее вместо билета фантик! – жутко захихикал контролер и начал расти. Его бока вдавливались в спинки кресел, раздувшийся локоть выдавил окно. Все вокруг засвистело.
– Я еще маленькая, мне можно без билета! – крикнула я. Шея контролера вытянулась, как змея, а голова заколыхалась в воздухе перед моим лицом.
– Какая же ты маленькая, если ты огромная бабища? – голова клацнула железными зубами, я вздрогнула и проснулась.
Клацнули не зубы, а наша входная дверь.
Не было никакого автобуса! Я перегнулась через бортик кровати, потянула край занавески. Контролер там не прятался. Вот глупость, никакой автобус просто не проехал бы в дверь. «Бабища»… Какое мерзкое слово. Откуда оно вообще в моем сне? Если б кто-то назвал меня «бабищей», я б ему сразу кулаком в нос!
Я любила свою комнату. Что бы ни произошло, можно быть уверенной: две трещинки на потолке сходятся буквой «Л», а в шкафу лежит надувной дельфин. Спустишь ноги с кровати, и они утонут в пушистом ковре. Мама ругалась на папу за этот ковер: сказала, сам будешь его пылесосить, а папа расхохотался, будто она пошутила смешно.
Мама с папой часто ругались. Чтобы отвлечь их, я бегала кругами и орала песню из какой-нибудь рекламы. Иногда они сдавались и начинали смеяться. По утрам они ругались из-за занятого туалета или сгоревшей каши. А еще мама все время хотела в какую-то баню и ругалась, что папа больной, хотя он ничем не болел. Она швырялась одеждой, которую сама же и разбросала накануне. А однажды разбила о кафель любимую папину кружку, и папа так кричал, что сорвал голос. Потом он уже не кричал, а сипел: «Видишь, что ты наделала, у ребенка истерика».
На ковре лежала книга про Винни-Пуха, которую мы с папой читали на ночь. Вчера во время чтения мы умяли целую коробку печенья. Папа заключил, что нам должно быть стыдно, и заложил книгу фантиком. Он читал много книг одновременно и использовал вместо закладок разные интересные штуки: билет в музей, кусочек коры, кисточку для рисования.
Кровать у меня была детская, с перекладинами, хоть я уже не собиралась никуда падать. Через перекладины виднелась большая плюшевая овчарка. Папа купил ее, чтобы мне было не страшно спать одной. Он хотел назвать пса Шарик, но я сказала, что мы должны проявить фантазию, и тогда он предложил «Шарль-Перро».
– Ночью он оживает и рычит на каждого, кто посмеет сюда явиться! – папа уступил Шарлю-Перро свою табуретку, уселся на ковер и принялся читать «Винни Пуха».
– А он будет меня охранять, когда наступит утро? – перебила я его. Пес улыбался, в пасти виднелся пушистый розовый язык. Пластиковый нос блестел в свете ночника и вот-вот должен был стать мокрым и резиновым.
– Конечно, – папа спустил очки на кончик длинного носа, высмотрел мой глаз между перекладин, – но днем-то мы и сами тебя охраняем!
Я окинула Шарля-Перро влюбленным взглядом и вдруг вспомнила, как странно клацнула дверь. Тихо, но как-то страшно.
Наша дверь умела издавать разные звуки. Она впускала папу и закрывалась мягко, будто задвинули на полку игрушечного медведя. Она хлопала весело, как салют, когда входил папин друг с новогодними пакетами. Он смешно шипел на папу и пытался сунуть пакеты в переполненный комод, чтобы был сюрприз.
Дверь суетилась и хлопала, когда с утра мама опаздывала на работу. Она всегда и везде опаздывала. Папа смеялся и говорил, что она белазеберная. Мама не смеялась в ответ, а только раздувала ноздри и сверкала глазами. «Где духи? Ничего не найти в этом бардаке!» – злилась она, вытряхивая на диван косметичку. Ее узкий бордовый жакет хрустел, а телесные колготки блестели в свете люстры.
В коридоре послышались папины шаги, и я кое-что вспомнила. Остаток дурацкого сна смыло, как из шланга.
– Папа! Папа! – вскрикнула я и запрыгала на кровати, – у меня день рождения!
В коридоре послышались шаги. Дверь комнаты приоткрылась и впустила папину голову.
– Надюшка, встала уже? – спросила папина голова. Волосы у него торчали в разные стороны, и он почему-то не обратил внимания, что я скачу по кровати. Сильно прыгать мне запрещали, потому что в матрасе есть пружины и от этого они вылазят.
– Смотри, я уже праздную! Танец пятилетнего туземца! – я бешено замахала руками над головой.
Папа улыбнулся, но как-то странно, будто у него что-то болело.
– Тебе… нравится… мой танец? – выдохнула я между прыжками.
– Мышка, как тебе такая идея: сходить прямо сейчас к бабушке с дедушкой! А садик пропустить?
Я перестала прыгать и в ужасе схватилась за бортик:
– Меня в садике поздравлять будут! Никита принесет подарок…
– Давай они тебя завтра поздравят?
– Но день рождения сегодня!
– Так его никто и не отменял! Бабушка лимонный пирог испечет. Поиграете с дедушкой в футбол, разве хуже? – папа сильно погладил щеки. От этого рот раскрылся, будто он кричал, но без звука. Папа был такой бледный и несчастный, что мне стало его жалко. Я отлепила от щеки его руку и принялась раскачивать. У папы были длинные и красивые пальцы. Мне нравилось, как в них двигалась кисточка, пока он рисовал какую-нибудь вазу.
Я качала папину руку, а он следил за ней блестящими карими глазами. Я воодушевилась, что ему нравится, и стала раскачивать сильнее. У нас с ним были одинаковые глаза. «Доминантный ген», —сердито говорила мама, у которой были синие глаза.
– Сегодня и мы на работу не пойдем… – с трудом сказал он, – потому что надо кое-что уладить.
– А где мама? Она же придет на мой день рождения?
– Все будет хорошо, – зачем-то сказал папа, глядя в угол.
У него стало такое горестное лицо, будто ничего хорошего вообще никогда не будет. Я испугалась. Спрошу еще раз, только попозже, когда он поест и станет обычным.
Перед выходом мы погладили нашу кошку Трешу. Та повиляла хвостом и поставила лапы на папину вытянутую ладонь. Она умела делать много разных трюков. Когда Трёша была котенком, папа поставил эксперимент: взял книжку под названием «Как дрессировать щенка» и стал воспитывать Трёшу по этой инструкции. В результате Трёша получилась собакой. Она спала на папиных тапочках, по команде прыгала через швабру и приносила мышь, тело которой папа сделал из газеты, а хвост – из старых кисточек.
Бабушка с дедушкой жили в соседнем доме. Во дворе было сыро, каркали вороны. Папа вдавил кнопку звонка, будто та была в чем-то виновата.
Дверь открыла бабушка. Одной рукой она терла глаз, другой держала очки с толстыми стеклами. На ней был темно-фиолетовый халат, а под ним – шерстяной пояс. Волосы ее были каштановыми, только у корней была серебряная каемка, будто корона.
– Бабуля! – крикнула я, прыгая в дверях, – у меня день рождения!
– Надюша, думаешь, мы забыли?! Такая большая девочка теперь у нас! – бабушка хотела погладить меня по голове, но смотрела она на папу, так что промахнулась и погладила по носу.
– Сережа, время шесть утра! – зашептала она наверху, – вы опять поругались?
– Не при ребенке, – зашипел папа, дергая пуговицы пальто. Они не хотели слушаться, тогда он сел на корточки и начал расстегивать молнию моей розовой куртки. Папа был ужасно высокий и постоянно задевал головой дверные косяки. Дедушка говорил, что папин рост – метр девяносто четыре, но мне было не очень понятно, сколько это. На всякий случай я сказала всем в садике, что папин рост – четыре метра. После этой информации все уважительно перед ним расступались.
– Пойдем на кухню, там каша почти готова… – сказала бабушка, – Надюша, посидишь пока с дедом?
– С дедушкой, – строго поправила я, задрав голову, – а ты сделаешь лимонный пирог?
– Обязательно сделаю.
Бабушка осматривала папу, который расшнуровывал свои гигантские ботинки. Потом встревоженно взмахнула рукой и задела очками о косяк.
Дедушка сидел на краю кровати, его голова и руки скрывались за гигантской газетой. Я тихонько подкралась к нему и зарычала, изображая пальцами когти. Мы часто играли в разных зверей, выскакивали друг на друга из-за углов, а бабушка обещала отправить нас обоих в цирк.
Дедушка опустил газету таким движением, будто та была картой, а он – капитаном на носу корабля. Увидел меня и расхохотался:
– Царица мать небесная, это Надя! Я ведь уж испугался, что тигр! – я обрадованно зарычала еще раз. Дедушка в страхе сложил газету, а я залезла к нему на колени и осмотрела наши отражения в серванте.
На мне было белое деньрожденьческое платье с синими пуговками, а на дедушке – коричневая рубашка. У него было две домашних рубашки – коричневая и другая коричневая, в полоску. «В институт, вон, выряжается, а дома, как бомж…» – сердилась бабушка, хотя сама ходила в одном и том же халате.
Из наших отражений в серванте проступали фарфоровые собаки, новогодний сервиз с розочками и раковина, в которой шумело море. Из моей головы торчала коричневая бутылка с Рижским бальзамом – бабушка добавляла его в чай, когда кто-нибудь болел. Рядом стояла ее шкатулка с брошками. Брошки были деревянные и серебряные, с рисунками и прозрачными камушками. Бабушка объясняла, что хранит их для меня. Я сказала, что она может пока носить их, но она почему-то все равно не носила.
– А почему папа тебя в садик не отвел? – спросил дедушка. От него вкусно пахло чернилами и мылом для бритья. Значит, сегодня он пойдет на работу. По запаху можно было определить, какой сегодня день: если рубашка пахнет машинным маслом, значит, сегодня выходной, и дедушка пойдет в гараж.
– Шес-тое ап-рреля…Один…шесть…нет, девять… – я извернулась, и дедушке пришлось придерживать меня с двух сторон, чтобы я не уехала с коленей. Наконец дата на газете поддалась, и я гордо объявила: – Шестое апреля один девять девять шесть!
– Во дает! – восхитился дедушка, вынул клетчатый платок и отер мне лоб, – у тебя уже мозги кипят! Видишь, конденсат выделяется? План на сегодня – отдыхать, пока не устанешь.
– Это мы просто с папой по улице бежали. А мне сегодня приснился страшный сон!
– Что ты говоришь! Что же тебе снилось? Только аккуратно рассказывай, чтоб я сам не напугался. Мне пугаться нельзя, в страхе я буйный.
– Там был огромный толстый контролер! Он на меня ругался и кричал, – я раскинула руки в стороны, чтобы изобразить размеры контролера, и опять чуть не съехала на пол, – а потом он стал расти и раздувался, пока не занял весь автобус. И все начало свистеть! Ты напугался?
– И правда ужас, – дедушка округлил глаза, – это тебе, наверное, тот невоспитанный контролер мерещится.
– Да… Я думала, что забыла, а он мне в сон залез. Зачем он так ругался на того мальчика?
– Ну, парень ехал без билета…
– А если я вдруг окажусь без билета?
– Тогда ты просто выйдешь, и будешь такова!
– И необязательно ждать, когда он на меня наругается?
– Ты можешь уйти из любого места, если захочешь.
Я задумалась, дергая нитку на его закатанном рукаве.
– А зачем вы с папой так бежали с утра пораньше? – спросил дедушка.
– Папа сказал, сегодня работа и садик отменяются. Мама тоже куда-то уехала… А почему – не знаю. Он обещал, что в садик пойдем завтра, а сегодня будет пирог и футбол.
Дедушкино лицо вдруг потемнело, и мне стало не по себе. Иногда мне казалось, что мы с дедушкой – близнецы, и я чувствую все то же, что и он. И наоборот.
На кухне бабушка звякала ложкой об кастрюлю, в окнах летели большие серые облака. Я слезла с дедушки и стала обводить пальцем узор на бордовом ковре. Однажды мне удалось обвести почти весь ковер, не прерываясь.
– А больше папа ничего не сказал? – напряженно спросил дедушка. Так он выглядел, когда паял провода в маленьких лампочках.
Дневник бабушки. 6 апреля 1996г.
Ужас, ужас какой…Так нас огорошили сегодня… Юра только спать лег, а я села записывать.
Сережа сегодня с утра привел Наденьку. Взмыленный, бледный, по пуговицам не попадает. Сказал, пусть она у нас побудет, пока они с Викой разбираются. Опять поссорились? Спрашиваю. А он – Вика ушла, насовсем.
Ну, тут у меня сердце куда-то провалилось, с минуту второй инфаркт ждала. Развод? В сорок с лишним лет?!
Надю побыстрее отправила к Юре – она взбудораженная вся, скачет, в глаза заглядывает. У девочки нашей день рождения сегодня – пять лет. Она так в садик хотела, у нее друг там есть – Никитка. Она его периодически поколачивает, но потом волнуется и конфетами угощает. Милый такой мальчуган, приходил как-то в гости, на Надю сверкал глазами, а она размахивала платком, вроде царевна. Сережа ей обещал, что завтра в садике будет второй день рождения. Но будет ли?
Мы их вечером ждали, я ее любимый пирог собралась готовить… А тут – нате.
– Сереженька, вам надо еще попытаться, – аккуратно так ему говорю. Отвернулась специально, пока кашу накладываю, – ты хоть представляешь, что сейчас такое – развод?
Он заметался по кухне, головой о люстру стукнулся. Потом сел – всегда ему неудобно садиться, ноги девать некуда. Лицо закрыл и начал неожиданно тихо:
– Сегодня утром она сказала, что у нее другой есть. Давно. Весь год эти ее «командировки». Только не вопи и не перебивай, мне самому противно. Сколько мы ругались, ни разу не проговорилась, а тут вывалила сразу все. Помнишь, в последний год у нее мания какая-то началась на здоровье? Я все думал, откуда это взялось? Всегда и сама к врачам ходила, и у Нади все прививки есть. А потом ее переклинило. Давай повторять, что они с Надей болеют, что надо только и делать, что здоровьем заниматься… У Нади тогда бронхит затянулся, все в садике переболели, и она кашляла долго. Врач сказал, это остаточное явление и само пройдет – надо ингаляции делать, грудной сбор пить, да и ничего не придумаешь больше. А у Вики прямо сдвиг случился тогда. Ты, говорит, ребенка убиваешь… И про баню начала твердить. Все ей баня и баня, а таблетки – это зло. Я бесился, но думал, само пройдет…Может, вычитала где-то или девчонки на работе обсуждали. Двадцать первый век на носу, черт возьми! Но оно только хуже становилось. А потом ей втемяшилось, что у вас Надя заболевает, и вы ее заражаете…
Тут он откусил бутерброд, с усилием прожевал. С детства так: как понервничает, надо жевать что-нибудь. Я какао ему налила, сижу, боюсь тронуть.
– В общем, вы ее заражаете старостью.
И взглянул на меня. Несчастный, взъерошенный, а я прямо-таки отвлеклась и захохотала:
– Старостью? Ей пять лет! Как можно заразить ее старостью?!
– Это мужик ей втемяшил. Она всегда меня упрекала, что я не глава в семье. А тот, видать, за нее взялся как следует. Сказала, уйдет к нему, пока хоть какое-то здоровье осталось… А он готов их с Надей принять, – тут он кинул бутерброд обратно в тарелку и вскочил, будто его укололо что-то. Глаза мокрые, в окно уставился, как безумный. – Не могу, мам…Противно. Мне так противно, что я хочу, чтобы ее не существовало. Мы давно друг друга не любим, но это нож в сердце. Это предательство.
Я аж не знала, куда кинуться. Какой еще мужик с баней, совсем она, что ли?? И я брякнула:
– На работе обсуждать начнут…
Он аж скривился от злости, зубы скрипнули:
– Мам! Я так и думал, что ты только про это и скажешь, – закричал он и глаза выпучил.
– Тшш, Сереженька, ну я же о тебе беспокоюсь…
– А потом ты злишься, что я мало тебе рассказываю!
Я вытерла крошки, разлетевшиеся от бутерброда, спросила тихонько:
– А что это за человек, откуда она его взяла? Где они жить будут?
– Мам, ты серьезно думаешь, что я буду у нее это спрашивать? Мне противно даже находиться с ней в одной квартире.
– А что с Надей будет?
– Не наваливай на меня все сразу! Вика поставила меня перед фактом – Надю она заберет с собой.
– Это-то понятно… Ребенок всегда остается с матерью.
– А что тогда спрашиваешь?! – разозлился он и опять схватил развалившийся бутерброд.
В общем, не удался разговор. Сережа уходил, хлопал дверью, возвращался обратно. Потом пришел дед, обмотал его пледом и отправил поспать. Надя выглянула из комнаты, глазки беспокойные, пуговицу на платье чуть не оторвала. Сначала все прыгала по комнате, про день рожденья пела, а потом скуксилась и притихла. Даже дед ее развеселить не смог, хотя он единственный, кого она слушала при любой истерике. Дети все чувствуют…
Вика молодец, ничего не скажешь. Собственному ребенку такое в день рождения подсунуть. Она просто уехала, а завтра собралась Надю увозить!
Мы с дедом сидели в шоке. Сережа храпел из комнаты. Надя, слава богу, отвлеклась на книгу про динозавров, которую мы ей подарили. Зачем так спешить?! Это ж какой стресс для ребенка! Еще и так далеко от нас, от отца. Она так любит наш район, тут и садик ее любимый, и ботанический сад, они там с Сережей каждую зиму синиц кормят… До центра пятнадцать минут на метро. А там что? Какой кошмар… Сережа сказал, она так торопилась, будто их дом буквально убивает Надю. Что там за человек-то такой, что так ей мозги промыл?
Вика, конечно, никогда мне не нравилась. Что ни приготовит, есть невозможно, в шкафах все понапихано, как на свалке… Однажды выходит к нам, лицо презрительное, будто мы в чем-то виноваты. И говорит: «Никому она не нужна!» Надя тогда еще грудная была, на плече у нее висела, как лягушонка. А я ей: «Вика, а тебе-то она нужна?»
Ни разу она сама Наде пеленки не поменяла – все Сережа делал или мы с дедом. Иногда я жалела, что убедила Сережу жениться, но что было делать? История-то вышла мутная.
Когда они познакомились, Сережа работал уже давно, на конкурсы подавался, а Вика в инъязе училась. Она ему, конечно, понравилась – белокурая, синеглазая. Талия, как у Гурченко… Все руки ее нахваливал. Как сейчас помню, придет в ночи и восклицает: «Мама, это руки художницы! Или пианистки… Плавные, белые»!
Но не была она ни пианисткой, ни художницей, и таланта у нее ни в чем не было. Только память была, как у компьютера. Сережа ей с экономикой помогал: наговорит целый билет, а она его с первого раза и запомнит. Потому и языки так хорошо давались, и на работу с французским она быстро устроилась.
Но в общем-то она была никакая. Беседы об искусстве поддержать не могла, Сережины друзья ее восприняли прохладно. Я чувствовала, что его это смущает. Если бы ее мать не влезла, они бы подружили с годик, да и разошлись. Сережа потихоньку стал отстраняться, и тут ее мать в нас вцепилась, как бульдог! Конечно, сама за москвича вышла, надо и дочек в Москву пристроить. А я ведь его предупреждала, что они все такие…
Как она нас шантажировала, аж ужас берет! Позвонила и нагло так начала: «Если ваш Сергей не женится, мы в институте слух пустим, что Вика беременна! Он мигом с работы вылетит, и не видать ему заслуженного конструктора».
У меня тогда сердце упало, ведь от такого позора он никогда не отмоется… Не дадут нам умереть спокойно! Мы с дедом тогда поседели, конечно.
Но ничего: поженились, жили как-то, как все живут. Надя родилась, в отпуск ездили. Ругались много, а кто не ругается? Сколько я на деда кричала, не развелись же. Я Сереже аккуратненько и говорю, может, попробуете помириться. Ну зачем ребенка травмировать, себе репутацию портить? Чтоб в институте все судачили? Деда ведь спрашивать начнут…
А он глаза сузил и говорит: «Так может, наконец найду жену своего уровня». Дверью хлопнул, ушел окончательно.
Кого ж он найдет в сорок четыре года, да еще больной весь?
7 апреля 1996г.
Надя показала себя героем, хотя все вышло просто ужасно.
Вчера мы решили, что объяснит ей все Юра. Сережа на нервах, его нельзя нагружать, а от деда она любую новость воспримет спокойней.
Юра долго топтался перед дверью и глубоко дышал. Я ткнула его лопаткой для теста: «Уж лучше быстрее со всем разобраться, а то травмируем еще сильнее. Она и так уже переживает… Вон, круги по комнате наворачивает, как волк в клетке».
В итоге он усадил Надю на ковер, конфеты «Лещина» на всякий случай под рукой положил. Она ради этих конфет даже пыль в комнате вытирает. И одним махом сказал: какое-то время маме и папе нужно пожить раздельно.
Надя уже знала, что так бывает – у Никиты родители тоже в разводе, но новость восприняла с трудом. Не заплакала, а испугалась и как-то задеревенела вся. Забралась на подоконник, уши заткнула и сидела так минут десять. Дед ее не трогал, только караулил, чтобы не упала случайно. Телевизор включил, чтоб бурчал тихонько. Потом она слезла, на личике грусть недетская:
– Это из-за того, что они все время кричат друг на друга?
Пять лет ей, а анализирует все, как взрослая.
– Из-за этого тоже, – сказал дед и достал у нее из-за уха конфету. Этот фокус всегда приводил ее в восторг, и даже сейчас она вяло улыбнулась. – Но, давай обсудим плюсы! Ты ведь скучаешь по маме?
Она кивнула, лицо немного прояснилось. Хоть конфету начала разворачивать.
– Думаю, мама просто хочет с тобой сблизиться. У нее то работа, то дела, а ведь ближе тебя у нее никого нет! Представляешь, как она сейчас в тебе нуждается? Ведь ей тоже грустно уходить.
– Тогда пусть не уходит! – Надя бросила конфету и с ревом бросилась к деду на шею. У меня от сердца отлегло – наконец нормальная детская реакция. – Когда все вернется, как было?
– Надюша, тут главное, что вы с ней вместе будете. Это как игра – будете узнавать друг друга, набирать очки. Вы ведь девчонки, это будет весело!
– Девчонки, – сквозь слезы повторила Надя. Понравилось ей, как это звучит. – А мы фтвоем буим шить? – она воткнулась носом в Юрино плечо, и он с трудом разобрал слова, – Ну, пока не фелнемся к папе?
Конечно, первым делом спросила про это. И тут дед попал впросак, потому что про этого ее «мужика» мы ничего не знаем. Он осторожно сказал:
– А давай уговор: завтра мама придет, и сама тебе все расскажет! Но я точно знаю, что все будет хорошо. Иногда мамы и папы перестают жить вместе – это грустно, но не так страшно, как кажется. Вовсе не обязательно они должны ненавидеть друг друга. Ведь родители Никиты оба пришли на утренник? – он не увидел, но почувствовал, как Надя махнула головой.
– А потом пошли гулять втроем, – вздохнула она и перекатилась к деду на руки, – я спросила его, зачем тогда они развелись, если гуляют вместе? А он сказал, это значит, что они остались друзьями.