Прус - янтарный князь

И родились у него сыновья, и внуки, и правнуки.

И так продолжалось четырнадцать колен в той земле Прусской,

и все они помнили, что род их ведется от Августа-кесаря.

И в четырнадцатом колене от того Пруса родился князь Рюрик.

Сказание о князьях Владимирских

«Audaces fortuna iuvat»

(Удача благоволит смелым - мраморная надпись из Помпей).

Глава 1

23 год до н. э. Дворец Октавиана, Великий Рим, кабинет императора.

Солнце только-только самым краешком приподнялось над семью холмами, помнящими еще легендарного Ромула. Но в императорском кабинете его не видно: окон не было — Август опасался покушения.

Император, в глубине кабинета, с гусиным пером в руках, склонился над свитком. Память не подводила, и работа спорилась. Он даже не заметил, как уголки губ приподнялись — впервые за последние дни.

Вместо солнечного света по углам горели, чадя и едва слышно потрескивая, масляные лампы на высоких канделябрах из позолоченной бронзы, искусно выкованных в виде стройных атлантов.

Дрожащий свет ламп заливал мраморную мозаику пола со сценой охоты на калидонского вепря, редкие трофеи на постаменте: скифский обруч, индийскую шкатулку, египетскую кошку — дары царей из покоренных земель и бюсты в глубоких нишах. Цезарь — плешивый, с лавровым венком на тяжелой голове — смотрел пустыми глазами. Август, почти мальчик с неокрепшими чертами, — в сторону, будто ему было неинтересно смотреть на людские дела. Юпитер — бородатый, с молнией в руке.

Четвертая ниша пустовала. Ждала. Но кого — знали одни боги. А они не желали раскрывать тайну.

Из-за закрытой двери послышались приближающиеся шаги. По мраморной мозаике они звучали гулко, каждый шаг — словно удар, и император недовольно поморщился. Кого это несут Фурии?

Обитая бронзой дубовая дверь открылась, закрывшись за посетителем с глухим стуком, и звук этот замер в тишине, словно камень, ушедший на дно бездонного болота. Стены из темного мрамора с белыми прожилками гасили звуки, как губка поглощает воду.

Октавиан поднял бледное лицо - он только что оправился от тяжелой болезни. Сросшиеся брови чуть сдвинулись — единственный признак недовольства, который он позволял себе в присутствии подчиненных.

Луций Элий Сеян (префект претория) одевался подчеркнуто скромно — темная шерстяная туника без вышивки, потертый кожаный пояс. Сеян сознательно избегал роскоши, зная: император не терпит соперников даже в цвете одежды. А то, что он позволил редкую дерзость – войти без стука, означало, что новости слишком важные, чтобы ждать разрешения.

Префект остановился в трех шагах от заваленного свитками и восковыми табличками стола. Не ближе — чтобы не нарушать дистанцию. И не дальше — чтобы не заставлять императора повышать голос. Склонил голову:

- Ave, Caesar.

— Приветствую, Луций. Я надеялся закончить с «Деяниями» до полудня. — Голос императора был негромким, с легкой хрипотцой. Он недавно проснулся и еще не пил разбавленного вина, которое обычно смягчало горло. - Говори, с чем пришел.

Сеян шагнул вперед. Вытянул руку - на правом запястье блеснул золотой браслет, подарок императора за спасение жизни. В длинных узловатых пальцах, похожих на корни старого дерева, он держал свиток.

— Цезарь, — тихо сказал Сеян, и шепот его ворвался в тишину кабинета словно удар молота. — Есть известия, требующие твоего внимания. Обнаружен заговор.

Он положил свиток на стол — аккуратно, ровно, как хирург раскладывает инструменты перед тяжелой операцией.

Октавиан снова нахмурился и взял свиток. Прочитал. Лицо не изменилось — только побелели костяшки пальцев, сжимавших пергамент, а правая рука на мгновение прижалась к груди. Поднял взгляд на Сеяна.

— Аппулей? — спросил он. В голосе императора прозвучало удивление пополам с недоверием.

— Да, консул Секст Аппулей, — кивнул Сеян. — Твой племянник, сын Октавии Старшей. Это его письмо - он готовит переворот. Там все изложено: сроки, союзники, планы. Цель — возвести на трон сына, Марцелла.

Тишина сгустилась, как перед грозой.

Луций Элий Сеян стоял неподвижно, только голова на длинной тонкой шее чуть покачивалась, как у черепахи, высунувшейся из панциря. Маленькие серые глаза бегали по лицу императора, отслеживая каждую морщину, каждое движение бровей, каждое сокращение желваков.

— Это почерк Секста, — сказал Октавиан. Голос не дрогнул. — Я знаю его. Мы вместе учились у Аполлодора Пергамского. Он писал так же сорок лет назад. Та же наклонная буква «А», та же хвостатая «R».

— Это подлинник, Цезарь, — кивнул Сеян. — Я проверил.

— Откуда он у тебя?

Сеян помедлил — ровно настолько, чтобы пауза выглядела естественной, не слишком долгой и не слишком короткой. Пальцы руки сложились в обвиняющем жесте.

— Свиток подбросили сегодня на рассвете. Анонимно. Некий вольноотпущенник оставил сверток у ворот претория и тотчас скрылся. Мои люди бросились вдогонку, но догнать не сумели.

Октавиан долго молчал и думал. Племянник. Племянник предал! Мерзавец! Никому! Никому нельзя доверять!

Он поднял глаза на подчиненного. Под тяжелым, почти физически ощутимым, словно удар, взглядом цезаря, Сеян судорожно сглотнул горький ком в горле.

— Кто направил этого вольноотпущенника, есть какие-либо сведения?

- Мы выясняем, Цезарь, — поспешил с ответом Сеян. — Я докладываю лишь то, что известно доподлинно. Но расследование, сами знаете, дело тонкое… Ручаться, что мы отыщем отправителя, не берусь.

Октавиан молчал долго. Лицо Сеяна оставалось непроницаемым — только пальцы, сжатые в замок, беззвучно хрустнули суставами, разжимаясь и сжимаясь вновь — единственное движение, которое он не мог контролировать, даже когда стоял перед лицом гневного императора.

«Марцелл. Сын Октавии. Он знает о заговоре? Или его просто используют?» — Октавиан на мгновение позволил себе сомнение, но сразу же подавил его.

А следом прошла другая, более холодная мысль, которую Октавиан никогда не проговаривал вслух, но чувствовал всем существом: «Ради Рима и его спокойствия я буду безжалостен даже к собственной крови!» В этой мысли помимо страха перед заговором было и искреннее стремление избежать новой гражданской войны, которую он прекратил, залив кровью граждан Рима и поклялся не допустить, даже ценой смерти близких.

А в голове Сеяна, пока император мучительно размышлял, мелькнуло другое, запретное видение. Он представил себя не в темной тунике, а в алой императорской тоге с широкой пурпурной полосой. Тога тяжело ложилась на плечи, золотая пряжка с лавром украшала пояс. Рядом — никого. Только сенат внизу, склоненный перед ним. «Когда-нибудь», — подумал Сеян, стирая усилием воли заманчивое запретное видение.

— Марцелл знает о заговоре? — спросил Октавиан наконец.

— Доподлинно неизвестно. — Сеян покачал головой, голова на длинной шее качнулась плавно, как у змеи, оценивающей дистанцию смертоносного прыжка. — Письмо, которое мы перехватили, адресовано военачальникам и сенаторам. Марцелл нигде не упоминается как соучастник. Только как цель — он тот, для кого все затевается.

— Он ничего не знает, — утвердительно произнес Октавиан. — Марцелл не способен на заговор. Я знаю его. Он — хороший юноша и верно служит Риму. Он не способен предать.

— Твое слово — закон, Цезарь, — склонил голову Сеян и подумал: «Доверять — это непростительная для правителя слабость!».

— Но Аппулей — предал. И если он успеет…

— Что ты предлагаешь? — перебил Октавиан и поморщился.

Кряжистое тело Сеяна в темной тунике напряглось — не от страха, от готовности.

— Казнить Аппулея публично. Как предупреждение остальным.

— Публично? — Октавиан усмехнулся. — Он — консул. Он — мой племянник. Он — сын Октавии Старшей, сестры моего отца. Если я казню публично — сенат подумает, что я сошел с ума. А Рим подумает, что начались новые проскрипции. Ты что, хочешь зажечь новую гражданскую войну, Сеян?

— Ни в коем случае! Я только хочу твоей безопасности, Цезарь, и мира в городе, - склонил голову Сеян, чтобы император не увидел вспыхнувших глаз.

— Тогда предложи другое решение.

Тишина вернулась.

— Тогда тайно казнить, — произнес Сеян. — Пусть Аппулей просто тихо угаснет. Скажем — не выдержало сердце. Он не молод; кому придет в голову разбираться?

— А как поступить с Марцеллом?

Сеян наклонил голову к правому плечу — жест, который делал его похожим на принюхивающуюся к следу куницу.

— С Марцеллом непросто, Цезарь. Его любят. И плебс, сенаторы. Оставь его в Риме, и рано или поздно найдется тот, кто прикроется его именем. Даже если сам он чист. Даже если ни о чем не догадывается.

— Я отправлю его… — задумчиво произнес Октавиан. — Куда-нибудь далеко. Так далеко, чтобы он не мог вернуться. Но не в тюрьму — он не заслужил тюрьмы.

— Куда, Цезарь?

Октавиан поднялся из-за стола. Неторопливо подошел к висевшей на стене между бюстами карте. Карта охватывала весь известный мир — от Британии до Индии, от Дуная до Нила. Провел пальцем по Италии, по Иллирику, по Паннонии, вверх на север, там, где земля заканчивалась и начиналось море. Остановился.

— Глезария, — сказал, не поворачиваясь. — Фактория на Балтике. Торговый форпост на самом краю земли, в вендских землях. Там царят холод, густые туманы и непролазные болота. Он будет там наместником. Формально это повышение. А по сути — ссылка.

— А если он откажется?

— Не откажется, – повернувшись, покачал головой Октавиан. - Он — римлянин из славного рода и выполнит приказ своего Цезаря.

Он вернулся к столу, сел в обтянутое ярко-алым тирским пурпуром кресло. Руки уверенно легли на подлокотники с черепаховой инкрустацией.

— Хорошо… — Октавиан помолчал, собираясь с мыслями. — Аппулея — отравить. Пусть скажут — сердце не выдержало. Марцелла… назначить наместником Глезарии. Дать ему эскорт — тридцать преторианцев. Отъезд — сегодня же.

— Obsequium, Цезарь, — Сеян прижал руку к груди в знак повиновения, помедлил и прибавил осторожно: — Но есть еще один вопрос, Цезарь. Легат Тарраконской Испании, тот, кому Аппулей писал… он может узнать, что письмо перехвачено. Испугается — и тогда…

— Легат умрет позже, — перебил Октавиан, не дав закончить. — Не сейчас. Пока он полезен — пусть живет. Как только станет обузой — умрет. От болезни как Аппулей.

Голова на длинной шее Сеяна качнулась еще раз.

— Obsequium, Цезарь. Все будет в точности исполнено.

Он повернулся, чтобы уйти.

— Сеян, — окликнул Октавиан.

Префект остановился, повернулся. На лице застыло всегдашнее выражение готовности исполнить — ни тени сомнения, ни вопроса, только выверенная маска человека, который привык не обсуждать приказы, а выполнять их.

— Марцелл не должен ничего знать, — сказал император. — Ни о заговоре. Ни об отце. Ни о том, что это не повышение, а ссылка. Пусть верит, что служит Риму. Это все, что я могу для него сделать.

— Будет исполнено, — ответил Сеян.

Он вышел. Дверь закрылась с глухим стуком.

В коридоре Сеян остановился. На мгновение — только на мгновение — позволил себе едва заметно искривить губы в ухмылке. Марцелла отправят в ссылку. Аппулей умрет. Все по плану…

Октавиан остался один, под мертвыми взглядами мраморных бюстов.

Опустил взгляд на письмо Аппулея. Глаз нервно дернулся.

Он поднял свиток и поднес к лампе. Огонь нехотя лизнул, пергамент пожелтел, почернел и скрутился. Пепел, кружась, упал на черно-белую мозаику. Когда император удалится, раб сметет его тряпкой, не зная, что это — останки заговора, только что убившего двух человек. Одного — быстро, от яда. Другого — медленно, от холода и тоски по родине.

Он откинулся в кресле, закрыл глаза.

Тяжела ноша автократора…

За занавесом из темно-синего шелка, за проходом в личные покои, кто-то стоял и слушал. Сеян знал это. Октавиан тоже знал. Но сегодня никто не хотел проверять, кто там.

Тишина гулкая, пустая, мертвая давила.

Лампы беззвучно коптили, распространяя запах горящего оливкового масла.

Октавиан потянулся к колокольчику, но не позвонил. Передумал.

Двумя днями раньше. Ночь.

Сто двадцать три ступени вели вниз жену императора Ливию Друзиллу.

Две недели назад она приказала переоборудовать подвал загородной виллы под храм полузабытого бога — Тиамат. Мать бездны, ее еще так звали, не призывали многие века.

Ноги ступали медленно и осторожно. Стертый веками туф под ногами скользил. Она шла босиком — сандалии оставила наверху, у дубовой двери, которую никто не открывал. Рука, сжимавшая факел, дрожала. Пламя судорожно металось на сквозняке, бросая странные блики света и вырывая из тьмы клочки пространства — ступень, стену, потолок, снова ступень.

Позади подозрительно зашуршало. Она замерла. Показалось? Это все проделки вездесущих крыс? А может...Так и хотелось обернуться, посмотреть, что там сзади? На миг показалось, что там раздаются тяжелые шаги и хриплое, запаленное дыхание.

Пальцы свободной руки судорожно сжимали плащ, комкали ткань, разглаживали, снова комкали — механически, безотчетно, словно амулет.

Ливия сглотнула, промочила пересохшее горло. Живот скрутило тугим узлом — не тошнота, не голод - страхом, свернувшимся клубком где-то под ребрами. Она не боялась темноты. Она боялась того, что ждало внизу.

Сырость липла к щекам, холод поднимался от камня, холодил ступни ног, забирался под плащ.

Сто тысяч сестерциев — столько она отдала египетскому жрецу за свитки с ее именем. Тогда казалось, что это много. Теперь, здесь, внизу — ничтожно мало.

Она двинулась дальше.

Никто не знал об этой лестнице. Никто не спускался кроме нее и двоих самых доверенных слуг.

Раньше.

Сегодня она спускалась одна.

Первый раз — одна.

Ноги ступали по ступенькам медленно и осторожно, словно опасаясь резким движением или шумом пробудить нечто древнее и таинственное, спрятавшееся внизу. И казалось, что там, за пределами узкого светового круга, неосторожного поджидало древнее ЗЛО.

И так оно и было.

Ступень. Еще одна. Факел выхватывал из тьмы красные прожилки в камне, словно щупальца неведомых подземных чудовищ. Капли влаги сочились по базальту, собирались в мокрые дорожки.

Кап. Кап. Кап. – рвало в клочья звенящую тишину.

Ливия считала удары сердца. Один удар – одна ступень. Сто тринадцать. Сто четырнадцать. С каждым шагом решимость затапливала страх, как вода заливает угли в потухающем костре. Оставляла тлеющий красный уголек где-то глубоко под ребрами. Сто двадцать три — последняя.

Лестница закончилась. Коридор тянулся узкой кишкой, стены сужались, воздух стал плотнее, тяжелее. Запах сырой земли смешивался с железным привкусом на языке.

Она думала, что знает страх. Теперь поняла: страх — это когда не знаешь, ответит ли та, кого зовешь.

Ливия прошла по нему, и зал раскрылся пастью.

Потолок терялся в темноте. Стены базальтовые, изрезанные красными прожилками — венами земли. Пол с выбоинами, в которых веками стояла черная вода.

Она шагнула вперед. Под босой пяткой что-то хрустнуло. Она вздрогнула, замерев, опустила взгляд.

Огонь факела выхватил из густой тьмы череп. Человеческий и, судя по всему, женский - с тонкими скулами, с целыми зубами. Расколотый с левой стороны — удар тупым предметом. Тот, кто лежал здесь до нее, умирал долго.

Ливия осторожно перешагнула через кости. Сердце билось быстрее, но лицо оставалось бледным — только глаза расширялись, да холодный пот холодил спину под плащом.

Факел выхватил из тьмы раскрытую пасть или готовые принять жертву сложенные ладони - глыбу из отполированного до зеркального блеска черного базальта. Алтарь. Поверхность иссечена темными, въевшимися в породу разводами, которые тянулись от краев к центру, словно следы высохших рек. И Ливии вдруг пришло в голову, что это не трещины и не прожилки — это впитавшаяся тысячелетия тому назад в камень кровь. Много крови. На плоской вершине алтаря, там, где приносились жертвы, изображение семиглавого дракона — такого же, как на стене за алтарем, только меньше, но не менее ужасного. Чешуя проработана с одержимой тщательностью, семь голов смотрели в разные стороны, и из каждой пасти, казалось, до сих пор сочилась невидимая, но осязаемая тьма. Глаза дракона выложены кусочками янтаря и рубина, и в свете факела они горели — желтым и красным, — словно живые.

Она опустила взгляд. У подножия алтаря скорчившись, словно пойманный зверек, мелко дрожала рыжая рабыня-гречанка, на вид лет семнадцати-восемнадцати. Сквозь дыры в разорванном хитоне, который висел на теле жалкими, грязными лохмотьями, виднелись синяки на ребрах, следы пальцев на плечах. Темные пятна на животе — вчерашние, желто-зеленые по краям и свежие, фиолетовые, в тех местах, где девушку хватали и бросали на каменный пол. Кляп — грязная, вонючая тряпка, завязанная на затылке — впитал слюну, смешанную с кровью из разбитых губ. Глаза безумные — расширенные зрачки, белки в красных прожилках.

Девушка забилась - гречанка догадывалась, что ей предстоит.

Тонкие, пеньковые, рыжевевшие свежей кровью веревки впились в запястья связанных за спиной рук.

Ливия смотрела на дракона на стене, и дракон смотрел на нее. Семиглавый. Семь пастей, готовых раскрыться.

Семь черепов. Один старый, желтый в мелких трещинах, похожих на паутину, небольшой – то ли детский, то ли женский, вызывал омерзение и жалость одновременно. В затылке зияла аккуратная, ровная дыра, пробитая, должно быть, узким, как шило, предметом. Другой крупный, видимо мужской с выбитыми передними зубами, еще пять без челюстей, рассыпающиеся от времени, с выщербленными краями, с осыпающейся костной трухой, стояли полукругом между потемневшими от времени бронзовыми чашами.

Она разожгла свечи. Черный воск, синее, холодное, словно смерть, пламя. Свет падал вверх, на потолок.

Ливия достала бронзовый, с позеленевшей от времени рукоятью, искусно вырезанной в виде свернувшейся в кольцо змеи ритуальный нож. Ему было много тысячелетий, и пользовались им еще жрецы древнего народа шумер, когда Тиамат - прародительницу чудовищ, Мать бездны, почитали и страшились.

Ливия провела пальцем по острию, которое не блестело, а словно впитывало свет. Кровь выступила на подушечке — она не почувствовала боли. Страх притупил все, кроме слуха. «Бам, БАМ» – гулко билось ее сердце.

Ливия подошла к жертве.

С животной силой, просыпающейся перед лицом смерти даже в слабом существе, девушка задергалась. Ногти скребли по камню, оставляя темные, влажные полосы крови. Рот под кляпом раскрывался и закрывался, издавая звук — что-то среднее между шипением и молитвой. Попыталась встать на колени. Ноги ее скользили по базальту, подошвы, стертые в кровь, не находили опоры, но она все равно пыталась.

Лицо Ливии отвердело. Схватила жертву за волосы и потянула, открывая тонкую шею. Лицо рабыни стало белым, словно снег на далеком, варварском севере. Ливия посмотрела в ошалевшие, круглые от смертельного ужаса глаза.

— Тиамат, — прошептала, отведя взгляд на изображение на стене. — Мать бездны. Прародительница чудовищ, прими мою жертву.

Нож, словно в масло, вошел в горло. Хлынула кровь.

Невнятный булькающий хрип и следом, дробно, часто, как удары градин по черепичной крыше и страшно, застучали босые пятки о каменный пол. Биение в агонии умирающего тела. Ливия отшатнулась, потом, зло сжав губы, придвинулась ближе.

Жертва обмякла, запрокинутая назад голова ее, смотрела в потолок пустыми, ничего не видящими глазами.

Ливия наклонила голову рабыни над алтарем, подставила открытую рану над первой головой дракона, что смотрела на восток. Темная, почти черная кровь хлынула на черноту базальта, залила янтарный глаз, потекла по чешуе, собираясь в темные лужицы в углублениях резьбы. Камень зашипел. Он впитывал. Голова дракона мигнула, зажмурилась, открыла глаз уже не янтарный, а красный, словно рубин.

Темно-красная струя наполнила семь чаш, залила черепа, подтекла на пол.

— Прими эту кровь как семя, Тиамат, Мать вод, — прошептала Ливия. — Очисти для моего сына Тиберия дорогу к трону Рима.

Ливия увидела взгляд мертвых глаз. Вздрогнула и торопливо отбросила тело. Мертвое тело упало в черепа — кости захрустели, женский череп, с тонкими скулами, треснул, раскололся на две половины.

Ливия подхватила неожиданно тяжелое тело под мышки, поволокла вглубь подземелья. К колодцу Забвения. Узкая расщелина в полу пахла гнилью и тысячелетиями. Тело беззвучно рухнуло вниз, ударилось о стены.

Приглушенное «шлеп» - тело упало на дно.

Тишина. Ни звука. Ни шороха.

Семь синих огоньков свечей на миг исчезли — и вспыхнули снова. Без огнива и трута.

Дракон на стене ожил. Белые как мел губы кривились в беззвучных рыданиях.

Семь голов плавно, медленно, словно пробуждающейся от спячки змеи, повернулись к Ливии. Чешуя зашевелилась, янтарные глаза вспыхнули, рубиновые зажглись изнутри.

Голос пришел из стен. Из земли. А возможно, из воздуха или пустоты над алтарем.

— Жертва принята, смертная. - Прогремел голос толи из недр земли, толи из бездны небес.

Ливия рухнула на колени. Плащ распахнулся, обнажив плечи. Холод, древний как само время, прошел по коже, но она не посмела пошевелиться.

— Хаос восстанет из пепла забвения, — снова сказал тот же голос. — Жди знака моего.

Свечи мигнули. Синее пламя стало желтым, потом красным.

Ливия осталась одна.

Она сидела на коленях, прижимая к груди окровавленный нож. Пальцы липли к рукояти. Дрожь прошла — сменилась ледяным спокойствием.

Поднялась и подошла к алтарю. Провела пальцем по черноте базальта — там, где только что была кровь.

Сухо и чисто.

Камень впитал все.

— Utile, — прошептала Ливия. — Полезно.

Ладонь разжалась. Упал на камень нож. Звякнуло.

Она все же сделала это! Она решилась! Так нужно! Так нужно! Для сына я готова на все!

Лицо сына — угрюмое, напряженное, с тяжелой челюстью и носом с горбинкой — встало перед глазами, перекрывая совершенную темноту подземелья. «Тиберий», — пронеслось в голове, когда ноги уже несли ее к выходу. «Все это ради тебя. Только ради тебя, мой мальчик. А я — чудовище. Настоящее чудовище».

Она и раньше убивала, но чужими руками. Яд в кубке. Нож в подворотне. Но чтобы собственной рукой — никогда. До этой ночи.

Она побежала к выходу. Быстрее, быстрее! Сто двадцать три ступени вверх – факел выхватывал из тьмы маленький круг света. Чернильные тени на стенах тянулись следом — смотрели, ждали, лизали следы ее ног. Потом коридор с голыми каменными стенами. Дверь.

Все, выбралась в коридор! Тускло отсвечивал канделябр на столике. Она стояла, держась за стену. Изо рта вырывалось тяжелое дыхание, сердце заполошно билось в груди, успокаиваясь.

В спальне было холодно, хотя ставни были заперты - Ливия не любила, когда кто-то видит ее спящей. Ровное, желтое пламя в светильниках с китовым жиром на стенах, выхватывало из сумрака пол из черно-белого мрамора с мозаикой с охотницей Дианой. Потолок с лепниной, в центре — голова Юпитера. Белые, слепые глаза бога смотрели вниз, на постель. Кровать стояла на трех ступенях из нумидийского мрамора. Ложе широкое, но Август ночевал здесь редко. У изголовья — полка с ларцами и бронзовым зеркалом. На полу — медный таз с пеплом сгоревших бумаг. Справа от двери — алтарь, за ним — проход в тайную комнату со свитками. Четыре рабыни спали за запертой изнутри дверью.

Она не доверяла никому. Даже себе.

Ливия затушила светильники. Оставила один — бронзовый, в виде свернувшейся змеи над кроватью. Легла поверх одеяла, не раздеваясь, и закрыла глаза.

Провалилась в сон мгновенно.

Ливия застыла на берегу моря, где не было ни горизонта, ни конца. Вода, черного цвета, была неподвижной, словно стекло: ни волн, ни малейшего шевеления. Она ждала.

Из воды поднималась Тиамат. В этот раз она приняла облик не дракона – а прекрасной женщины. Лицо, с совершенными чертами, белоснежное, словно мрамор. Черные волны волос застыли на плечах. Глаза — бездны без зрачков. Из спины прорастали семь змей, они тихо шипели, качаясь над головой. Быть может, говорили на своем языке?

Ливия не чувствовала страха. Только пустоту в груди. Быть может, это и позволило стоять, а не биться в истерике?

Язык, раздвоенный, словно у змеи, облизал ярко-алые губы богини. Мертвенная улыбка, или, скорее оскал, искривил их.

— Ты просила смерть наследника, смертная, — прозвучало из воздуха, из глубины вод, из самой бездны. — Хаос – вот что даю я тебе. Он страшнее смерти, он не дает покоя даже в могиле.