Прус - янтарный князь

Сеян, с каменным лицом, смотрел, слегка прищурившись, на бившееся в агонии тело.

Взгляд Аппулея остекленел. Он затих. Удивление застыло на лице последней маской. Как будто хотел спросить: «За что со мной так?»

Сеян подошел и наклонился. Проверил пульс на шее. Ничего. Кожа уже холодела.

Он поднял пустой кубок и амфору и спрятал в складки туники. Поправил ее, стряхнув с рукава невидимую пылинку.

Его рука уже коснулась дверной ручки, когда взгляд скользнул по стене и замер. Он остановился. Из ниши на него смотрела статуя императора в образе Юпитера. Гротескная, непомерно большая, нелепая голова, шея слишком тонкая, пустые глазницы безучастно следили за посетителями. Контраст разителен — живая, только что бившаяся в агонии плоть и мертвый, безучастный мрамор, который не знал ни боли, ни предательства, ни страха.

Сеян помедлил секунду, усмехнулся уголками губ и вышел.

Дверь закрылась с глухим стуком. Эхо прокатилось по пустому помещению, замерло где-то под высоким потолком.

Журчал дельфин. Солнце стояло в зените. Расплавленным серебром в имплювии блестела вода.

Тело покойного консула лежало на мраморном полу, и брызги отравленного вина из упавшего кубка впитывались в белый камень. И статуя все так же пусто, безучастно смотрела в никуда огромными мраморными глазами.

О том, что Аппулей умер, Ливия узнала через час — ей донесли верные люди.

Аппулей ни в чем перед ней не провинился. Никогда не переходил дорогу, не строил козней, не плел интриг. Он просто был отцом Марцелла.

Она помнила обиды годами. И не прощала никогда.

Мстила через десять лет, когда жертва уже забывала о проступке. А иногда — и вовсе без обиды. По расчету. Теперь очередь была за сыном.

В это же время.

Марцелл открыл дверь и вошел в палестру (открытая площадка или двор для гимнастических упражнений и спортивных тренировок) при дворце отца – Секста Аппулея. Здесь все было иначе, чем в остальной части здания: голые стены, дощатый пол, исцарапанный сотнями тренировок и воздух, пропитанный запахом пота, оливкового масла и старого дерева. Не терпевшая излишеств римская суровость.

Следом вошел Тит Флавий по кличке Урсус, огромный, кривой на один глаз, с руками в шрамах от вражеских мечей. Ежедневные тренировки с гладиусом, пилумом и в борьбе позволили ему остаться могучим бойцом, способным на равных драться сразу с несколькими противниками.

Юноша неторопливо прошел в угол, куда не доставали заливавшие пол солнечные лучи. Остановился перед столом и поднял с него деревянный меч – rudis, а с подставки большой римский щит. Покрутил им в руке, пробуя баланс. Удовлетворенно кивнул и вышел на середину палестры.

Урсус пружинисто-скользящей походкой вошел следом, поднял второй меч и взял в руку щит.

- В бою ты должен быть быстрым в обороне и нападении, словно лев, – продекламировал он. – Ну что, молодой господин, готов?

«Бам» - Марцелл с легкой улыбкой ударил в знак шутливого приветствия мечом по щиту. Улыбнулся с ехидством наставнику в фехтовании и телохранителю.

- Клянусь Поллуксом, я всегда готов, дядя!

Когда Марцелл повзрослел, он узнал историю жизни своего наставника в воинском деле. Урсус служил в армии и дослужился до центуриона. После выхода в отставку вернулся в родные края. Через год на него донес сосед — потом суд, конфискация имущества. Урсус потерял все: землю, дом, накопления за двадцать лет службы. Секст Аппулей, проезжая через город, узнал о воине, который когда-то спас на германской границе обоз его легиона. Он разобрался в деле, вытащил Урсуса из долговой ямы и дал работу в своем доме. Урсус запомнил: Аппулей не отвернулся, и ветеран служил его наследнику преданно. Долг есть долг, и его надо отдавать.

Урсус скользяще шагнул вперед, одновременно прикрываясь щитом.

Марцелл с похвальной быстротой ударил – тук, и тут же отдернул клинок в защитное положение.

Урсус в последний момент скруткой таза ушел с траектории удара - деревянный клинок пролетел мимо защищенной толстой курткой из буйволовой кожи груди.

– Неплохо. Со скоростью все в порядке, – учитель шагнул назад, прикрываясь щитом. – Но ты полностью открылся для удара снизу.

Марцелл с досадой сжал губы и отступил сам. Если он кого любил и доверял, кроме кровных родственников, то Урсуса. Ветеран воспитывал и учил его с детства, и Марцелл еще мальчишкой назвал его «дядей».

- Был бы ты моим сыном, я бы высек тебя за небрежность, - продолжил Урсус, обходя поворачивающегося вслед за ним ученика по кругу. И Марцелл услышал в его голосе едва заметные нотки тоски. Собственные сыновья Тита Флавия как раз были бы его ровесниками, но боги так и не дали ему их. - Ты способный ученик, но я тебе уже много раз говорил, что, даже на тренировке, ты не должен никогда забывать о защите. Клянусь Юпитером, небрежность в бою стоит жизни!

– Просто я сегодня не в настроении, – буркнул Марцелл.

– Не в настроении?! – голос Урсуса выдал возмущение. – А при чем тут настроение, господин? Сражаться нужно, когда на тебя нападают, — и плевать на настроение! Какое настроение может быть в бою?

– Извини, дядя. Я не прав.

– Что-то я не вижу у тебя раскаяния!

Урсус полуприсел с выставленным в руке гладиусом и щитом в левой руке. Меч он держал чуть приподнятым.

– А теперь защищайся по-настоящему!

Марцелл посерьезнел - Урсус не бросал слов на ветер.

Они кружили: выпад и парирование, выпад и контрвыпад. Тяжелое дыхание рвалось из груди, смешиваясь с ритмичными ударами стали о дерево — тук, тук, сухо и плотно, словно дровосеки рубили дубовые чурки.

— Твой отец, — сказал Урсус между выпадами, отступая на шаг. — говорил, что ты слишком горяч. Бросаешься в бой, словно молодой пес. И он прав! Надо как матерый волк!

— Матерый не дерется, дядя. Он умный, он убегает от опасности.

— А потом рвет горло врагу.

Урсус сделал ложный выпад в голову, заставив Марцелла поднять щит, и в этот момент ударил снизу, в живот. Деревянный меч ткнулся в кожу куртки, оставляя чувство унижения.

— Мертв, — хрипло констатировал Урсус по-германски, опуская меч. — В третий раз за последние два дня. Плохо. Очень плохо, молодой господин!

Все двадцать лет в легионе он прослужил на германской границе. Получил там ранение в горло и едва выжил. С тех пор, волнуясь или напившись, частенько переходил на германский язык.

– Посмотри вниз, – ответил Марцелл чуть охрипшим голосом.

Урсус опустил взгляд и увидел, что неизвестно откуда взявшийся кинжал почти касался его живота.

Он отошел на шаг, еще раз смерил ученика взглядом, в котором промелькнуло уважение.

- А вот это неплохо, неплохо, клянусь Юпитером! - оскалился по-волчьи, избороздивший лицо шрам налился кровью. Надо признать, ты дерешься лучше, если тебя как следует прижать. И запомни! В бою любые приемы хороши! Любые, если они дают победу!

Марцелл довольно улыбнулся, убирая кинжал. Урсус хвалил редко, но только за дело. И от этого скупая похвала была особенно ценной.

Краем глаза он увидел человека в тунике с пурпурной каймой, выдававшей его принадлежность к дворцовой службе, и с напряженным лицом.

Он остановился на пороге, в руках он держал запечатанный свиток. Бойцы повернулись к нему.

— Я Марцелл. Что произошло? — молодой господин повернулся к вошедшему разгоряченным лицом и опустил деревянный меч. На лбу пролегла складка. Дворцовый гонец. Такое случалось не каждый день. Отец? Цезарь Август? Что случилось?

Урсус замер за его спиной, не опуская щита.

— Приказ Цезаря Августа. Вручается лично в руки.

Гонец протянул свиток, не делая и шага вперед.

Марцелл взял его, сломал печать с профилем Октавиана и развернул пергамент. Прочитал, не меняясь лицом, но Урсус заметил, как побелели костяшки его пальцев.

Гонец вышел. Урсус нахмурился и посмотрел на ученика с недоумением.

— Что там? — спросил, вытирая со лба пот.

Марцелл прочитал вслух ровным голосом, не повышая тона:

«Марцеллу, сыну Октавии Старшей, от Цезаря Августа, императора, понтифика, отца отечества. Ты назначаешься наместником провинции Балтика и получаешь право командования гарнизоном фактории Глезария. Отъезд назначается сегодня. Эскорт — тридцать преторианцев. Цезарь Август, сын божественного Юлия».

— Глезария? — переспросил Урсус, хмуря бровь. — Где это, молодой господин?

— Не знаю точно, но похоже, где-то на краю земли, — Марцелл с недоумением посмотрел на него и свернул свиток. — У Сарматского моря. Какая-то торговая фактория в землях варваров.

— А твой отец знает о приказе Цезаря?

— Не знаю. Но... — Марцелл еще раз посмотрел на свиток и улыбнулся, успокаиваясь. — Наместник Балтики – это такая возможность проявить себя наследнику Цезаря! Отец будет доволен!

Урсус еще больше насупился:

— Приказ – есть приказ, но ты думаешь, Цезарь просто так отправляет тебя, молодой господин, на край света?

- А что тут думать, дядя? – пряча свиток за пояс, ответил Марцелл. —Это испытание. И я докажу, что его наследник достоин стать Цезарем!

Урсус замер, вспоминая…

Это было несколько лет тому назад. Маленький наследник сидел на мраморном полу, обхватив колени руками. Рядом присел Урсус — кривой на глаз, лицо в шрамах. Марцелл поднял на него взгляд, мигнул удивленно.

— Ты кто?

— Я Тит Флавий. В легионе меня звали Урсус, что означает в переводе с германского медведь.

— Медведь? — Марцелл оглядел гору мышц. Подумал. Поднялся. Взял со стола яблоко — красное, блестящее и протянул.

— Дядя Урсус, научишь меня драться как настоящий легионер?

Урсус замер. Смотрел на яблоко, потом на мальчишку. Потом снова на яблоко.

— Дядя? — переспросил хрипло.

— Ну да. Ты старый. И огромный, как дядя.

Урсус взял яблоко и спрятал за пазуху, ближе к сердцу.

— Научу, малыш. Только не плакать, когда будет больно!

Марцелл довольно улыбнулся, потом с необыкновенной важностью произнес.

— А я не плачу. Клавдии не плачут.

Урсус отвернулся, чтобы мальчишка не увидел взгляд незаслуженно обиженной собаки. У ветерана никогда не было семьи – походы, армейская жизнь. А дети если и были, он ничего о них не знал. Когда он вернулся домой, то был уже слишком стар, чтобы менять собственную жизнь…

— Я еду с тобой, молодой господин, — Урсус хлопнул Марцелла по плечу — тяжело, по-медвежьи. — Твой отец одобрит это.

— Откуда ты это знаешь? – Марцелл с интересом посмотрел в дубленое лицо наставника.

— Потому что я на его месте поступил бы так же - один старый солдат всегда поймет другого. — Урсус пожал плечами и усмехнулся. — Кто еще на краю света будет учить тебя драться? Платить-то будешь?

- Тебе, дядя? Конечно и серебром! - Марцелл кивнул, улыбаясь.

Но в этот день он не уехал.

Пришло известие о смерти отца. Секст Аппулей скоропостижно скончался от болезни сердца — так сказали врачи. Отец в последнее время жаловался на сердце…

Похороны.

Марцелл с изуродованным болью лицом стоял у края погребального костра, сжимая в руке серебряную чашу — подарок отца на совершеннолетие. Смотрел, как пламя лижет облаченное в тогу с пурпурной каймой тело, как дым поднимается к серому предгрозовому небу, и не мог заставить себя поверить: этот жар, этот черный дым, этот треск горящего дерева — все, что осталось от человека, который любил его и которого он сам любил больше жизни. Рука, сжимавшая чашу, дрожала. Пальцы побелели.

Рядом выли наемные плакальщицы, рвали на себе волосы, но Марцелл не слышал их. Трубы пели низко и тягуче, актеры в восковых масках предков восседали на колесницах, но он не видел их. Он видел только огонь. И чувствовал пустоту в душе.

Он не плакал — римляне не плачут на людях. Только сжал зубы так, что заныли челюсти.

Когда настал его черед, он шагнул вперед, к самому краю костра. Жар ударил в лицо, обжег щеки, но он не отступил. Разжал пальцы и отступил на шаг. Серебро звякнуло о камни погребального ложа, и кто-то из родственниц всхлипнул. Марцелл не обернулся.

Стоял, глядя, как чаша чернеет в огне, плавится, теряет форму. Вместе с ней плавилось что-то в его груди. Он не знал, что именно. Может быть, надежда. Может быть, страх.

Поминки длились до вечера. Гости говорили тихо, пили разбавленное вино, вспоминали заслуги Секста Аппулея — его победы, его благодеяния, его честность. Кто-то плакал, кто-то безмолвно сжимал кубки так, что белели костяшки. Марцелл сидел во главе стола, принимал соболезнования, кивал, но не слышал ни слова. Внутри была пустота, словно со смертью отца он утерял часть себя.

Вечером дом затих. Слуги разошлись по своим углам, гости разъехались. Гулкая, злая тишина в доме, где еще вчера звучал голос отца. Марцелл сидел в атрии, глядя на пустое кресло отца, и вспоминал. Урсус стоял за его спиной, не произнося ни слова. Молчание было тяжелее и красноречивее любых речей. Слезы одна за другой стекали по враз осунувшимся щекам. Мать и отец – оба, и так неожиданно ушли от него. А Урсус. А что Урсус? Он никогда и никому не проговорится, а завтра он снова будет холоден и собран. Как достойно римлянину…

Четырехлетнему Марцеллу приснился страшный сон — огромный дракон с горящими глазами, который дышал огнем и хотел забрать папу себе. Он проснулся в слезах и сразу решил посмотреть, что с папой. На цыпочках прокрался в спальню родителей.

Папа лежал на спине, тихонько похрапывая. «Слава богам!» - подумал Марцелл. Мама — рядом, положив голову ему на плечо.

Он остановился у края кровати.

— Мама, — прошептал. — Мне страшно.

Мама открыла глаза мгновенно — как будто и не спала. Приподнялась на локте. Перед ней стоял сынишка с такой молящей мордашкой, что она невольно улыбнулась.

— Не бойся! Мама с тобой, - она откинула край одеяла. - Ложись сюда, мой мальчик.

Марцелл радостно выдохнул и забрался между родителями. Мама поправила одеяло, накрыла его. Папа, не просыпаясь, машинально обнял их обоих, притянул к себе.

— Папа здесь, — пробормотал сквозь сон. — Никто не тронет моего Маркушу.

Марцелл прижался к теплой отцовской груди и почувствовал родное и мерное биение его сердца.

— Я тоже тебя не дам в обиду, — прошептал он и закрыл глаза. Дракон исчез. Было тепло, спокойно и пахло лавандой — мамиными духами…

Только на третий день после похорон ранним утром небольшая кавалькада всадников выехала за городские ворота. Древняя Фламиниева дорога, теряющаяся в туманной дымке, вела к Адриатике, а дальше — к варварским землям на краю мира. Марцелл чуть коснулся пятками боков коня и, перебрав поводья, пустил жеребца рысью навстречу утреннему солнцу. Следом ехал Урсус. Он нахохлился, словно старый пес, который чувствует, что хозяин в беде, но не знает, как помочь. Последними, за колонных молчаливых преторианцев на конях, двигались три телеги с походным имуществом. Брезент закрывал их содержимое от нескромных глаз. Марцелл собирался взять намного больше вещей, но Урсус молча убрал половину, оставив только самое необходимое. Марцелл тогда возмутился:

— Ты что делаешь, дядя?

— Спасаю своего господина от глупости, — прохрипел недовольно Урсус.

Марцелл отъехал от стен сотню шагов, остановился и повернулся. Прощай, великий город, где я был счастлив! Прощайте разгульные пирушки с друзьями и подружками. Прощай, беззаботная юность! Он вдруг отчетливо понял, что очередной период его жизни закончился и, от этого ему стало невыразимо грустно.

Я вернусь к тебе, Великий Город, победителем!

Он повернулся и сжал ногами бока коня, пуская его в путь.

Его ждала Глезария — самая северная и дикая фактория на побережье Сарматского моря, где серебро и железо, украшения из стекла и амфоры с вином меняли на желтый, пахнущий сосновой смолой янтарь.