Цветы зла

"Убьет Смирнов, когда расскажу, – подумала она, поворачиваясь то так, то эдак. – Ну, ничего, куда он от меня денется? Ведь любит же… Еще как любит…"

Первостепенная черта всякой женщины, – как-то говорил ей Смирнов, – это умение быть признательной. Они с лихвой вознаграждают за щедрость и внимание. И, конечно же, Марья Ивановна переоделась в легкомысленные и многообещающие одежды не только потому, что они привлекли ее своей необычностью. Просто блеск алмаза, вставленного этим человеком в заколку, продолжал играть в ее сердце. Продолжал играть, призывая к благодарности и поощрению в его лице всех истинных, то есть щедрых мужчин.

Эгисиани вошел весь в белом, открыто лишь спокойное лицо аскета, пригвожденное к черепу агатовыми глазами. Марья Ивановна возлежала на беломедвежьей шкуре. Головка ее покоилась на большой подушке, надежно прикрывавшей свирепые глаза и ужасные зубы лишенного плоти животного.

– Муж не заругает? – спросил Эгисиани, усевшись подле нее по-восточному.

– Поживем – увидим, – философски улыбнулась женщина и, не мешкая, взяла быка за рога:

– Вы знаете, Владимир, мне кажется, что вы знаете, как умерла Кристина. Насколько я поняла, последние месяцы перед смертью она вращалась в кругу ваших ближайших друзей, которые вряд ли занимались заготовками метел для московских дворников…

– Может быть, вы закажете что-нибудь? – попытался Эгисиани сменить тему. – Сегодня у нас сибирские пельмени с медвежатиной, кабаньи отбивные, оленина по-чухонски…

– Давайте оленину по-чухонски. Что это такое?

Эгисиани отвел глаза и растворился в прошлом.

– Это тоже она придумала… – заговорил он глухим голосом. – Однажды явилась сюда заполночь, оживленная, вся освещенная какой-то внутренней красотой, и попросила всех отпустить. Я отпустил, и она, походив туда-сюда – руки в брюках, вся в порыве, вся в будущем – предложила приготовить к ужину что-нибудь этакое. И тут же придумала сама. Повела на кухню, завязала мне полотенцем глаза и приказала готовить. Ну, я, пожал плечами и пошел к холодильнику. Взял первый попавшийся кусок мяса, порезал его на кусочки, положил в кастрюлю и начал сыпать и лить в нее все, что попадало под руку. Потом поставил на плиту, притушил немного, снял, сунул в духовку и принялся готовить подливу и гарнир. А она, наблюдая за мной, звонко смеялась, иногда до слез хохотала… И записывала все мои действия… Через час мы ели… Не тут, а там, в большом зале, за центральным столиком.

Все было так чудесно… В какой-то момент мне показалось, что я, сжав кулаки и приглушив чувства, шел к этому ресторану только лишь затем, чтобы эта ночь с Кристиной состоялась…

Эгисиани помолчал, отстранено глядя на обнаженные ступни Марьи Ивановны и покачиваясь в такт своим мыслям.

– В ту ночь мы впервые легли в постель… – продолжил он, по-мальчишески улыбнувшись. – Все было так естественно… И я знал, и она знала, что это необычное своей полнотой единение будет единственным, мы знали, что оно родит в наших душах необычайные силы и назавтра мы сможем сделать то, что под силу одним лишь всемогущим богам… И что всю жизнь мы будем стремиться, будем жаждать, чтобы подобное единение испытали и все те, кто дорог нам и кто способен испытывать.

Эта ночь изменила меня – с тех пор я не могу спать с женщинами… Нет, я могу лечь с ними в постель, но после первого же соприкосновения или поцелуя ухожу, убегаю. Понимание того, что простое, бесчувственное соитие, пусть не бесчувственное, пусть наполненное чем-то на четверть, на треть, на половину, отнимет у меня ту ночь, сделает ее бывшей, то есть умершей, наполняет мое тело дрожью и я бегу прочь от женщины. Нет, не от женщины, не от конкретной женщины, а от мысли, что эта смерть, смерть той ночи, может случиться по моей вине…

Марье Ивановне захотелось прижать этого большого глупого мальчика к груди. "Если бы он налил мне коньяка, нет, аперитива, напитка жриц любви, – улыбнулась она, – я бы, пожалуй, не устояла".

Ее улыбка вывела Эгисиани из прострации. Вглядевшись в лицо женщины, он позвонил в колокольчик. Через пять минут столик был уставлен всевозможными яствами, бутылками и бутылочками. Центр его заняло блюдо с фруктами, возглавляемыми вальяжным ананасом (корзины с цветами слуги поставили рядом с Марьей Ивановной). Осмотрев получившееся великолепие, Эгисиани, однако, остался недоволен и, попросив прощенья у собеседницы, удалился, как он сказал, на пару минут.

Марья Ивановна использовала его отсутствие для приведения чувств и мыслей в относительный порядок.

"Судя по всем, он поэт в душе и к тому же философ, совсем не такой, как Смирнов, – думала она, прикрыв глаза. – Поспорил с другом, что вырвет Кристину из темного царства, и вырвал. Разбудил спящую царевну. Потом прямые их жизней пересеклись, и они на несколько часов стали счастливыми… Невообразимо счастливыми, потому что ни он, ни она, ничего земного не хотели, они не стремились к плотскому удовлетворению… Это небо в благодарность за целомудрие, в благодарность за добрые дела слило их на одну ночь в единую молекулу. И потом, этот мальчишка и поэт, не захотел любви продажных женщин, женщин, которые готовы на все ради полуторачасового царствования в его ресторане… Как я его понимаю… Он увидел меня и понял, что, может быть, со мной он сможет подняться выше, чем поднимался с Кристиной…

А Смирнов? Я же клялась ему в верности?

Ну и что, что клялась? Если я хоть разик не передохну, не изменю с хорошим человеком, ему же хуже будет – не прощу я ему своей верности. И как нежно я буду любить его потом, когда у него вырастут такие маленькие, такие миленькие и совсем незаметные рожки!

Но сначала надо все у этого мальчишки выведать. Если я явлюсь домой с пустыми руками, Смирнов все поймет…

Он и так поймет. По глазам. Ничего, глазки мы подведем по-новому, и он ничего не увидит…"

Эгисиани вернулся несколько раздраженным.

– В чем дело? – спросила Марья Ивановна, обеспокоившись.

– Да так. Один подвыпивший человек требовал впустить его в ресторан, говорил, что каждый день здесь обедает и потому имеет право. Давайте, что ли выпьем и закусим? Оленина по-чухонски уже готовится.

Они выпили, поели. Закурив, Марья Ивановна, попросила продолжить рассказ о Кристине.

– Знания умножают печали, – вздохнул Эгисиани. – Но вижу, вам важно все знать. Ведь это первое дело вашего агентства?

– Да, первое, – зарумянилась женщина.

– Я наводил справки и выяснил, что детективного агентства "Дважды два" не существует, по крайней мере, легально… Но надеюсь, что с моей помощью оно станет известным по всей Москве и Московской области. Так слушайте…

Был среди моих знакомых один мерзкий тип… Впрочем, о нем позже. В общем, после того, как я выяснил, что ни родственники, ни соседи Кристины к ее смерти отношения не имеют, я задумался о тех людях, с которыми она общалась, выполняя заказы по оформлению ресторанов, кабачков и прочих мест общественного питания и приятного времяпрепровождения. Как я тебе уже говорил, – Марья Ивановна доброжелательно улыбнулась, дав добро обращению на "ты" – Кристина работала в основном с моими друзьями. А им я верю, как себе и даже больше. Так что проверить мне надо было двоих-троих человек, которых я плохо знал. И я пошел в их заведения. И в первом же из них понял, что именно его владелец убил Кристину…

– Так сразу и понял? – Марья Ивановна задала вопрос лишь только затем, чтобы согреть сердце собеседника своим мелодичным голосом. Коньяк вовсю резвился в ее непривычном к алкоголю теле.

– Да сразу. Я увидел его и увидел ее, увидел по интерьеру, созданному ею. Они – хозяин и дух Кристины – были как… как топор и сад. Да, как топор, затупившийся от беспрестанного убиения, и неувядаемо цветущий сад. Увидев его, человека низменного, не знающего, что такое любовь, что такое красота, что такое ожидание чуда, что такое высокое вожделение, я понял – они столкнулись. Кристина и он… И первой пошла на столкновение она. Она создала ему антипода. Она превратила его логово, в котором царствовали похоть, обжорство, тупость и жестокость, в нечто удивительное, – Эгисиани, укрощая чувства, замолчал на несколько секунду. Взяв себя в руки, кротко улыбнулся и продолжил:

…Мы сходим, когда-нибудь туда. Представляешь, там, как и везде в ресторанах, висят картины, растут растения, там обычная драпировка, все на первый взгляд обычное. Но все это так гармонично подобрано, что врывается в тебя нетленным духом и делает совсем другим… Я спрашивал, как ей удалось достичь этого. Кристина ответила: "Это мой маленький профессиональный секрет"… Но я был настойчив, и она кое-что показала… Я увидел это через лупу, которую она, видимо, намеренно взяла с собой…

– Через лупу? – поинтересовалась Марья Ивановна только лишь для того, чтобы Эгисиани вспомнил о ее существовании.

– Да, через лупу. Она подвела меня к стене, вручила лупу и попросила посмотреть на обои. Я посмотрел. Представляешь, сверху донизу они были покрыты стихами. Я запомнил один из них:

Ничто не уничтожит

огня, который гложет

Мне грудь.

Но он любовь не может

В тебя вдохнуть…

– Это Абеляр, – сказала Марья Ивановна. – Его кастрировали, и после этого он всю жизнь мучил жену ревностью. Даже пояс верности заставлял носить. Мне Смирнов рассказывал, он любит этого поэта.

– Да, я знаю, Кристина рассказывала, – усмехнулся Эгисиани и продолжил:

– В общем, все обои, меню, панели, даже кафельная плитка на кухне и туалетах, – все было покрыто невидимыми невооруженному глазу стихами о любви. Когда я с сарказмом сказал, что, вряд ли до человеческого сознания может дойти то, чего не видно, она улыбнулась и попросила меня на секунду прижаться ухом к столу. И что ты думаешь? Я услышал едва различимую музыку! Да, она была едва различимой, но тем менее было ясно, что это прекрасная музыка, музыка, доходящая до души и заставляющая ее колебаться в унисон себе… Потом, когда мы ушли, она сказала, что там еще много всяких таких штучек. Особой частоты освещение, особые половые покрытия, особые кондиционеры и тому подобное.

– Двадцать пятый кадр во всем. В стенах, воздухе, котлетах…

– Да, ты совершенно права. Там во всем был своего рода двадцать пятый кадр-призыв кадр с единственной мыслью: Любите! Любите! Любите, если не хотите умереть!

Марья Ивановна впустила в себя призыв и посмотрела на возможный объект бархатными глазами.

– Если все это так на самом деле, то почему хозяин в нее не влюбился? – проговорила она бархатным голосом.

– Понимаешь, не все люди могут влюбляться, так же, как не все цветы могут цвести на всех почвах. Если в детстве тебе не указывали на вечернее небо и не говорили: "смотри, как красиво!", то ты никогда и нигде не увидишь красоты. Точно так же ты не никогда полюбишь, если твои родители не признавались друг другу в любви и не говорили тебе "как я люблю тебя, доченька!". И этот человек не мог полюбить. Он понимал, что есть что-то такое, что никогда не войдет в него живительным чувством. Он был животное, и потому все эти невидимые стихи, неслышимая музыка вылезали из него животным образом.

– Он изнасиловал ее?

– Да, – нахмурился Эгисиани. – И пригрозил, что убьет ее дочь, если она пойдет в милицию или скажет мне. И Кристина отравилась.

– А ты откуда обо всем этом знаешь?

– Он сам рассказал мне.

– Ты убил его?

– Нет. Мне не надо убивать. На это у меня есть люди. Я только попросил прикончить его в живописной местности на вечерней заре. Попросил поставить на колени, перерезать горло и держать за волосы, чтобы, умирая, он мог видеть, как прекрасен закат.

""Сэмэн, ты посмотри на это небо", – вспомнила Марья Ивановна Розенбаума. – Не по этой ли песне сочинялся сценарий?"

Некоторое время Эгисиани темно молчал, рассматривая охотничьи ножи, висевшие на противоположной стене, затем грустно улыбнулся и сказал:

– После ее смерти и смерти этого человека, я почувствовал, что возвращаюсь. Возвращаюсь в ту среду, где даже прекрасное служит животным чувствам. Мне стало нехорошо на душе, я понял, что не смогу более жить так, как жил. И я решил умереть. Решил и неожиданно ясно понял, как это просто и логично. Умереть. Ведь у меня никого нет на этом свете. Мама с отцом давно умерли, брат и сестра убиты. И Кристина тоже там, с ними. И я начал готовится к уходу. Отдал распоряжения, нашел преемника…

"И тут появилась я", – подумала Марья Ивановна, теплея сердцем.

– И тут появились вы… – повторил Эгисиани. – И я понял, что это Кристина с того света сделала так, что мы встретились…

– Так и получается… – задумчиво проговорила Марья Ивановна. – Если бы мне неделю назад сказали, что я в таком виде буду сидеть в охотничьем ресторанчике на Тверской, я бы рассмеялась… И вдруг приходит ее муж, приходит именно ко мне, и затевает все это странное дело… Чертовщина, да и только.

– Почему чертовщина? Ведь нам хорошо с тобой… Разве ты не чувствуешь, что это небеса соединили нас?

Марья Ивановна почувствовала. И прикрыла глаза.

Эгисиани прилег рядом и потянул губы к губам женщины.

Поцелуй не состоялся. Из зала раздались звуки пистолетных выстрелов. И тут же дверь с грохотом раскрылась, и к ним бросились люди.