Цветы зла
- -
- 100%
- +
– Послушай, Женя, ну представь себя на моем месте, ну, почти на моем месте. Ты ведешь дело, идешь к хозяйке ресторана, она, вся из себя такая красивая, утонченная, поэтичная, в тебя влюбляется. Ну что, ты не поцелуешь ее в бархатную щечку? И не поддашься, когда она тебя потянет к кровати? И что, у тебя не встанет?
– Ну тебя к черту!
– Нет, ты скажи! – не отставала Марья Ивановна, чувствуя, что ситуация меняется в ее пользу.
– Хорошо, я попробую при первом же удобном случае. И пусть он попробует не встать!
Марья Ивановна представила Смирнова в компании с очаровательной длинноногой дурочкой. Как она – хи-хи, ха-ха, губки алые бантиком, ресницы длиннющие – хлоп-хлоп, – лежит на белой медвежьей шкуре, закатив голубые бесстыжие глазки. Как бурно вздымается ее силиконовая грудь. Как коленки ее расходятся в стороны, открывая влагалище, влажное и гостеприимное.
И как у него встает.
Евгению Александровичу понравилось выражение ее лица, и он решил простить женщину.
– И знаешь еще что, – начал он высказывать то, что давно сидело у него в голове. – Мне почему-то кажется, нет, не кажется, я уверен, что, рассказывая о негодяе, изнасиловавшем Кристину, он рассказывал о себе… Все могло быть примерно так. После очередного, может быть, даже демонстративного ухода Святослава Валентиновича к Регине, ухода через дырку в заборе, Кристина ушла из дома. И попала в ресторан Эгисиани. А у того, без сомнения, была, ну, давай, представим, что была, привычка спорить с тем пузатым азербайджанцем на время, через которое та или иная женщина будет рыдать от счастья в его ошкуренных тенетах. Он поставил, ну, скажем сто долларов, что через час. И выиграл…
– Все это фантазии… – Марья Ивановна не сомневалась, что Смирнов просто-напросто ее достает.
– Совершенно верно, – уловил Евгений Александрович мысли женщины. Но продолжал гнуть свое:
– Согласись, версия – это ведь тоже фантазия.
– Ну и что ты еще нафантазировал?
– А вот что. Отдавая проигранные сто долларов, маленький умненький и наблюдательный азербайджанец сказал Эгисиани: "Если ты переспишь с ней еще и завтра, дам тебе тысячу баксов, а если нет, то вернешь мне мои сто".
– И Вова прокололся… – начала верить Марья Ивановна, вспомнив изменчивые глаза своего несостоявшегося любовника.
– Да. На следующий день Кристина, как говорят в народе, ему не дала. И Эгисиани в запале заявил азербайджанцу, что будет давать ему по сто долларов в день, будет давать до тех пор, пока Кристина вновь не окажется под ним… Представляешь семантику: она не дала, а он будет давать каждый день. Это гордый грузин должен был давать, то есть, отдаваться каждый день этому пузатому азербайджанцу.
– Ну и фантазия у вас, несостоявшийся профессор!
– Какая фантазия, госпожа завмаг! Просто я думаю языком.
– Я знаю, милый. Особенно хорошо это у тебя получается в постели. Ну и что дальше?
– Он начал ее окучивать. И так, и эдак. Представь, он каждый день отдает сто долларов посмеивающемуся азербайджанцу плюс накладные расходы – кабаре, казино и прочее, – а она ему про высокие материи рассказывает. Чувствует, что он ее неспроста желает, и рассказывает, измывается. Об интерьере, как продолжении внутреннего мира доходного посетителя, о высокой музыке, очищающей проголодавшуюся душу, о поэзии, как мере человека, и о прочих глупостях. У Вовика душа чернеет от ненависти, но он слушает, слушает… Что-то помимо воли понимает, что-то входит в его душу…
– И становится другим, и она, видя перемену, поощряет его, – вспомнила Марья Ивановна одухотворенное лицо Эгисиани.
– Ну-ну, поощряет своим телом… Опять тебя заносит. Дудки все это нематериалистические! Он, вне всякого сомнения, остается прежним – волка траву есть не заставишь.
– А ночь в ресторане с Кристиной и мясом по-чухонски?
– Эту незабываемую ночь и свое чудесное перерождение он придумал, – убийственно усмехнулся Евгений Александрович. – Придумал, чтобы тебя на шкуру медведя затащить, и на ней поиметь под пристальным наблюдением своего пузатого друга. Наблюдением в глазок. Не-е-т, все у них было по-другому. Сколько он ее знал?
– Около года.
– Так посчитай, сколько он заплатил этому азербайджанцу? Тридцать пять тысяч долларов! Даже для владельца большого ресторана – это огромные деньги.
– Ты хочешь сказать, что он убил ее из-за денег? Понял, что не добьется взаимности, и убил, чтобы не платить?
– Да, я это хочу сказать. Но в принципе я высказал гипотезу.
– Фантастическая гипотезу, – голос Марья Ивановна звучал неуверенно.
– Может быть. И в ней ничего не говорится, почему и кто на тебя наехал… Если мы не решим этот вопрос, то с места не сдвинемся.
– Ты еще забыл об арбалете, который принесла в ресторан Кристина.
– Не забыл… Этот факт как раз подтверждает то, что Эгисиани не имеет никакого отношения к ее смерти. Естественно, прямого отношения.
– Почему это?
– Потому что мне кажется, что арбалет, принесенный Кристиной и арбалет, из которого в меня выстрелили, происходят из одного и того же стада арбалетов. Стада, которое пасется в окрестностях дачного дома Святослава Валентиновича.
– Может, ты и прав…
Евгений Александрович посмотрел на Марью Ивановну. Она выглядела утомленной.
– Ладно, давай спать, утро вечера мудренее, – сказал он, осторожно поднимаясь с дивана. – Я буду спать здесь, а ты иди к себе.
Эти слова дались ему нелегко. Спать без Марьи Ивановны, пусть отвернувшейся, он не мог.
– Хорошо, – пожала плечами Марья Ивановна, решившая вести себя как примерная школьница. – Но ведь утром мы проснемся вместе?
– Посмотрим, – буркнул Смирнов и поковылял в ванную чистить зубы.
В полтретьего ночи они столкнулись в коридоре, соединявшем спальню с гостиной.
14. Боль и ненависть
Утром было решено, что Евгений Александрович найдет ресторан с невидимыми стихами на стенах и неслышимой музыкой в столешницах и поедет туда, а Марья Ивановна побродит с сачком для арбалетов в окрестностях дачного дома Святослава Валентиновича.
Первым ушел Смирнов. Минут через пять после того, как за ним закрылась дверь, Марья Ивановна позвонила Эгисиани.
– Не звони мне никогда, – ответил тот голосом, полным боли и неприятия. – То, что ты ищешь, далеко от меня. И еще…
– Что еще? Говори!
– Брось ты это расследование… Ты даже и не представляешь, что лежит на дне этой банки с тараканами…
– Ты врал насчет Кристины? – не слушала Марья Ивановна.
– Да.
– Ты поспорил на меня? С тем пузатым азербайджанцем?
– Да.
– Тот человек, насиловавший Кристину, это ты?
– Да. Прощай, меня убьют, если узнают, что я тебе что-то говорил по телефону.
– Последний вопрос…
– Никаких вопросов.
– Володя, я умоляю! Ты мне должен…
– Давай, говори быстрее…
– Этот арбалет, который принесла Кристина…
– Ничего она не приносила. В ту ночь, когда я тряс Кнушевицкого, в меня из него выстрелили.
– Кто?
– Не знаю, – явно солгал Эгисиани. – Я шел к калитке, в меня пальнули, мои люди бросились к месту, с которого стреляли, но этот человек перелез через забор и убежал.
– Тебя ранили!?
– Разумеется. В самое сердце…
– Ты был в бронежилете…
– Конечно…
– Арбалет вы нашли под забором?
– Да, на той стороне. Арбалет и початую пачку "Парламента".
– Еще один вопрос…
– Никаких вопросов! Забудь обо мне. Прощай! Я жалею, что не успел тебя трахнуть. Ты была бы довольна.
– Я выкинула твой алмаз! – истерично выкрикнула Марья Ивановна в уже замолкшую трубку.
* * *После разговора походив по комнатам безхозной мегерой, Марья Ивановна выкурила на унитазе сигарету, затем села у трельяжа подкраситься – общение с косметикой и зеркалом успокаивает женщину, как ничто другое.
– Ну что ты так расстроилась? – выбрав губную помаду, спросила она у своего отражения.
– Меня обманули…
– А брось! Ты обманула, тебя обманули! В следующий раз будешь умнее. И что у тебя за дурацкая манера все ему рассказывать?
– Мама говорила: исповедуйся, не носи в себе ложь… – отражение, закончив подкрашивать губы, взялось за карандаш. – Неправда, говорила, выедает душу и сердце, и человек становиться похожим на прогнившее дерево, забывшее упасть.
– А ты в церковь ходи! И исповедуйся батюшке. И всем будет хорошо. И тебе, и ему, и батюшке.
– Батюшке исповедоваться? А что, это идея…
Марья Ивановна, подмигнув своему отражению, прошла в гостиную, уселась в кресло и представила, как они со Смирновым сталкиваются в церкви. Она, счастливая, уже исповедовавшаяся и получившая отпущение грехов, и Смирнов, за этим отпущением идущий. После девушки с пухлыми алыми губками и силиконовым бюстом.
Мотнув головой, женщина вытрясла из нее видения и задумалась о вчерашних событиях. Кого же могло так обеспокоить ее, ее со Смирновым расследование? Надо подумать…
Значит, так… Кристина что-то узнала, и ее за это знание убили… А Володя Эгисиани докопался до истины и узнал нечто такое, что способно как карточный домик разрушить благополучие людей, сведших Кристину в могилу.
…Может, обратиться к Паше? Несколько его звонков и все станет ясным?
Нет. Никаких звонков. Не надо оживлять мертвецов. И Смирнов расстроится. К тому же Центнер вторую неделю на своих любимых Канарах греется.
Значит, надо самой обходиться. Что ж, поедем в Переделкино. Уже почти пять, Святослав Валентинович скоро вернется с работы. А к вопросу о том, что знает Володя, можно вернуться позже. Когда все уляжется, и он не будет бросать трубку.
…Нет, что-то меня определенно к нему тянет. Они такие со Смирновым разные. Диаметрально разные…
15. Склеп Кристины
Евгений Александрович, поехал к своему однокашнику по очной аспирантуре, который, давным-давно забросив геологию рудных месторождений, работал в полугосударственной организации, ведавшей регистрацией частных предприятий. Тому понадобилось несколько минут, чтобы установить, что Владимир Иосифович Эгисиани помимо ресторанчика на Тверской имеет еще один на Сретенке. С подкупающим своей сентиментальностью названием "Ты и я".
Потом они с приятелем пили водку в ближайшей чебуречной. Перед входом в ресторан Смирнов стоял лишь через полтора часа, после того, как был съеден первый чебурек.
Едва увидев простенькую вывеску, он почувствовал, что его ждет нечто необыкновенное. Значимое. Постоял в замешательстве, достал сигареты, выкурил одну несколькими торопливыми затяжками, вошел, волнуясь, как мальчишка.
И оказался в фойе, освещенном таинственным переливчатым светом. Хотел осмотреть его внимательнее, проникнуться им, но не получилось – неожиданно представил себя стоящим рядом с Марьей Ивановной.
Представил ее бархатную руку в своей руке, чуткой и торжествующей.
Увидел ее ласкающие и чуть виноватые глаза.
Увидел и ясно понял, что женщина может быть женщиной, если она всегда, везде и во всем женщина.
Он понял, что нельзя быть женщиной только для кого-то. И что если он заставит, вынудит свою любимую быть женщиной только для него, то он потеряет все. В том числе и себя…
– Проходите, пожалуйста, – вернул его в фойе картавый еврейский голос. – Я вижу, вы не один.
– Ну, в каком-то роде не один, – невпопад ответил Смирнов, увидев стоящего перед ним большеносого маленького человечка с чувственными губами.
– У нас есть специальный столик, для тех, кто приходит с кем-то в душе. Походите, пожалуйста.
Человечек провел Смирнова в зал.
Едва оказавшись в нем, Евгений Александрович почувствовал себя в атмосфере того, что не дает человеку рассыпаться ни во что, даже если он стоит на последней черте, он почувствовал, что "смерть стоит того, чтобы жить, любовь стоит того, чтобы ждать".
Усевшись на стул, услужливо отодвинутый от столика на двоих (состояние злополучной раны, лечимой мумиё, уже позволяло ему сидеть, не ерзая), Евгений Александрович внимательно осмотрелся и с удивлением осознал, что в ресторан никто не ходит, и потому он напоминает не коммерческое предприятие общественного питания, а, скорее, музей на необитаемом острове.
– И давно вы закрылись? – спросил Смирнов, оглядывая столы, за которыми, судя по всему, давно никто не сидел, столовые приборы на них, забывшие напрочь о своем предназначении, вазы, не помнившие запаха свежесрезанных цветов и прочее ресторанное вещество, несомненно, остуженное недостатком человеческого тепла.
– Мы не закрывались, – виновато улыбнулся робинзон с острова "Ты и я". – Просто люди перестали ходить сюда… Вы позволите, я присяду?
– Да, да, конечно.
Маленький человек уселся и посмотрел на Смирнова заботливыми домашними глазами. Тот смешался и спросил:
– Так вы сказали, что люди перестали сюда ходить? Извините меня великодушно, но я не верю. Едва здесь очутившись, я почувствовал, что не могу не прийти сюда если не завтра, то когда-нибудь… Прийти с любимым человеком…
– Это вы не сможете… Вы не родной этому городу человек – это видно даже сзади. А представьте себе парочку… Он и она. Он привел ее, потому что она не хотела сразу идти к нему спать. Она хотела сначала поесть всласть, выпить вкусного дорогого вина, повеселиться, потанцевать с симпатичной молодежью, взять, короче, свое. И вот, очутившись здесь, вместо всего этого симпатичного времяпрепровождения, они влюбляются друг в друга. У него – современная жена с автомобилем и постоянной визой в Америку, двое маленьких детишек, она – живет своим телом. И они влюбляются! Представляете, они влюбляются и натурально становятся другими людьми. Он все бросает, она становится святой Магдаленой. Неделю они живут совершенно счастливые. Потом все рушиться. Он теряет квартиру, детей, работу в фирме тестя. Она ничего, кроме техники любви не имеет. Сил за три тысячи продавать мороженую рыбу тоже. В конечном счете, они проклинают это якобы заколдованное место. И говорят об этом, говорят, чтобы сюда не ходили. Вы представляете?
– В принципе, да… Но мне кажется, что любовь…
– Креститесь, если кажется, – человечек неожиданно для Смирнова, распалился. – А если вам мало одного примера, вот вам другой. Заходят сюда два бизнесмена обсудить деликатное дело. Входят, садятся и становятся ангелами. А могут ангелы заниматься бизнесом? Короче, через считанные часы одного выбрасывают на улицу, другого убивают. Тот, кого выбросили, начинает говорить, что их загипнотизировали и сюда приходят люди без мозгов, но с пистолетами. Вам понятно, или мне продолжить?
– Но ведь и нормальные люди, наверное, сюда заходили?
– Конечно, заходили… – вздохнул смотритель ресторана.
– И что?
– Представьте, заходит сюда нормальный человек съесть котлету за шестьдесят рублей. И что он получает вместо котлеты? Он во все влюбляются. В пальмы, в потолок, в посетителей. А когда человек влюбляется, что происходит? Он начинает транжирить деньги, как говорит моя не по годам взрослая внучка. Он начинает посылать шампанское на тот стол и цветы на этот, он начинает покупать племянницам коробки конфет и потом больше сюда никогда не заходит, потому что жена устраивает ему взбучку. Теперь вы понимаете?
– Понимаю, но не верю… Чертовщина какая-то.
– Не чертовщина, а любовь, молодой человек.
– Ну, ведь сюда могли ходить художники и поэты? И писать потом великие вещи?
– Великие вещи? Странно слышать это странное заявление от образованного человека. Все великие вещи творят несчастные и больные люди. И, вдобавок, нищие. Вон, там за портьерой прячутся стихи Абеляра, вы знаете его?
– Знаю…
– А Блок? А Пушкин? А Есенин? А Лермонтов? Посидев в этом ресторанчике, они превратились бы в довольных жизнью котов и писали бы стихи о президенте "Роскомбанка" да детективы типа "Смерть блондинки" или "Шестерки мочатся первыми".
– Ну, вы не правы. Я понимаю, вы утрируете, расстроенный тем, что любимое вами заведение не пользуется успехом… Рестораны сейчас можно содержать, только имея богатых клиентов, а богатство и любовь – две вещи несовместные…
– Богатство и истинная любовь, распространяющаяся не только на сексуальную партнершу и детей от нее, но и на свою природу, есть две вещи несовместные. Вы закажете чего-нибудь или будем просто говорить?
– Если вам не трудно, – улыбнулся Смирнов, – принесите что-нибудь поесть и хорошего крепленого вина.
– Я вам принесу салат "Кристина".
– Салат "Кристина"?
– Да, это хороший мясной салат. Он вам понравится.
– Это как причастие?
– Ну, если хотите… Здесь все – ее плоть и кровь. А вы, вижу, знали бедную девочку?
– Только по рассказам лиц, по тем или причинам не имевших желание или возможность говорить правду. Знаете что… Не надо салата. Что-то не хочется мне вкушать от ее плоти. Расскажите лучше о ней.
– О ее душе?
– Да…
– Мне утром звонил хозяин… Он сказал, что придет красивая женщина. И приказал ей ничего не рассказывать…
– Но вы ведь расскажите? Я вроде мужчина?
Маленький еврей улыбнулся и, немного помолчав, начал говорить:
– Рассказывать, в общем-то, нечего. Хотя мы и были почти как дочь и отец. Кристина была несчастным человеком, потому, наверное, и была талантлива. С мужем у нее не было никаких отношений, и жила она с… ну, в общем, вы догадываетесь, с кем она жила. Он по-своему любил Кристину. Ну а девочка, если не терпела, то переносила его как нечто в жизни необходимое… Мы, евреи, это хорошо понимаем.
– Как необходимое зло?
– Да. Он многое для нее сделал, он, можно сказать, спас ее. У нее были деньги, она могла свободно работать, ходить по своим тусовкам и богемам, ездить за границу. Он даже позволял ей чуть-чуть иметь мимолетных любовников…
– И чем же она ему за все это платила?
– Это сложный вопрос… Он хотел любви, он видел, как много ее у Кристины… Видел, и раз за разом понимал, что она, эта любовь, не про него. И не потому, что она не может одарить его ею, а потому что знал, что в ней, в этой ее любви, он будет, как муха в кипяченом молоке. И мстил, как нормальный человек…
– Как мстил?
– Как-то раз она сидела, вон, за тем столиком с пожилым человеком, то ли скульптором, то ли художником из провинции. Он был такой плюшевый, такой внимательный, он говорил ей "Вы", называл сударыней и делал умопомрачительные комплименты. А она смотрела на него такими глазами, что я, вы не поверите, стоял за кулисами и ревновал, как живой Владимир Ленский. И в это время вошел Володя с какими-то нестройными людьми и все увидел… Володя всегда все видит. Он подошел к ней, что шепнул на ухо, она встала, все еще счастливая изнутри, и пошла за ним… Они пробыли в его кабинете всего пять минут. Он трахал ее, вы извините меня за это некультурное слово, но он действительно трахал ее, как дешевую проститутку. Я видел, как он выходил, застегивая ширинку, я специально подошел, чтобы видеть это, потому что нормальный человек должен все это видеть, чтобы случайно не стать животным. Причесавшись у зеркала и тщательно поправив галстук, он пошел к людям, которые с ним пришли, посадил их за стол, и они начали громко смеяться. А я пошел к Кристине. Она сидела за столом и смотрела на себя в зеркало. Нет, она не была несчастной на внешний вид, слезы не текли по ее щекам. Когда я подошел и сел рядом на свою табуретку, она посмотрела на меня и сказала: "Знаешь, Изя, я, кажется, знаю, что можно сделать из того гадюшника на Мясницкой". Да, она так и сказала, эта женщина…
Смирнов закурил. Посмотрев на него, смятенного услышанным, маленький еврей расстроено покачал головой и ушел. Через некоторое время перед Евгением Александровичем стояло блюдо с порезанными телячьим языком, бужениной и овощами и графинчик водки.
– Если вы пили с вашим приятелем водку, то от вина у вас заболит голова, – сказал Изя, ставя последний на стол.
Растроганный вниманием Смирнов налил рюмку, выпил залпом. Закусил языком. Похрустел болгарским перцем. Оглянулся вокруг. Злой дух Эгисиани не витал более под сводами зала.
– Вы все услышали от меня? – спросил старый еврей, с удовольствием наблюдая за переменами, происходящими в лице неожиданного посетителя.
– Да, – коротко ответил Евгений Александрович. – Практически все. Теперь я знаю, кто убил Кристину.
– Володя не мог этого сделать, – покачал головой смотритель ресторана. – Он скорее умер бы сам. Кристина делала из его зла красоту. Она рожала от него красоту. Я уверен, вы читали "Всю королевскую рать" Уоррена. Там Вилли Старк, губернатор Америки, говорил, что добро можно делать только из зла, потому что его больше не из чего делать.
– А что делал Эгисиани из ее добра, из ее красоты?
– Это интересный вопрос! – расцвел смотритель ресторана. – Очень интересный!
– Так что он делал из ее добра? – переспросил Смирнов, нанизав на вилку смачный кусочек языка.
– Из ее добра и красоты он делал себе нервозность, разве это не ясно умному человеку? – укоризненно проговорил Изя. – Он делал нервозность для себя и своих друзей, а разве это нехорошо, когда нехороший человек волнуется из-за нервов и укорачивает себе жизнь неспокойным сном? Я вам скажу, что я говорил об этом Кристине, и она хорошо меня поняла.
– Вы говорили это Кристине!? – вилка с языком застыла в воздухе.
– Да, я говорил это Кристине. Разве нормальный человек может жить после изнасилования, после двух, трех изнасилований, если ему не говорили об этом?
– Это что-то еврейское. Прививка против изнасилования.
– Да, это еврейское, хотя Кристина была русская. И ближе по сердцу ей была русская альтернатива…
– Спиться или лечь на амбразуру?
– Вы меня понимаете, как я себя. Выпейте еще, вам станет хорошо.
Смирнов выпил и закусил. Похрустел огурцом. И, потянувшись за сигаретами, сказал с легким упреком:
– И вы тут работаете…
– А что делать? – пожал плечами Изя, – У меня внучка пойдет работать, вы знаете, куда, если я не буду сидеть здесь в одиночестве и вспоминать бездумно прожитые годы.
– При вашей посещаемости можно заработать на высокие каблучки для внучки?
– Я сижу на зарплате, и кое-кто иногда заходит. Знаете ли – это Москва, в ней так легко заблудиться.
– Вы сидите на зарплате?
– Естественно. Володя мне платит как смотрителю…
– Склепа Кристины?
– Вы опять угадали. С вами приятно разговаривать.
Смирнов задумался, глядя на графинчик с водкой. Ему захотелось к Марье Ивановне.
– Вы сейчас идите, – сказал ему старый еврей. – Через полчаса иногда заходит Володя, а это вам надо?
– У вас есть шоколад или конфеты в коробке?
– Спрашиваете, молодой человек.
– Принесите мне на ваш выбор и рассчитайте.
Через пять минут перед Смирновым лежал счет и большая коробка шоколадного ассорти. Выпив на дорогу рюмку, Смирнов рассчитался, не забыв о чаевых, и, подмигнув смотрителю, пошел к выходу.
– Вы забыли свои конфеты! – крикнул ему вслед Изя.
– Они для вашей внучки, – обернувшись, помахал рукой Евгений Александрович.
– Заходите с вашей очаровательной супругой, я буду вас ждать, – помахал в ответ старый еврей.
16. В ивняк на берегу и в заросли сирени
К даче Святослава Валентиновича Марья Ивановна подошла в седьмом часу. На веранде сидели дремлющая Вероника Анатольевна с вязаньем на коленях и Леночка. Перед последней стояла тарелка с макаронными финтифлюшками и котлеткой. Вторая котлетка была нанизана на вилку, которой девочка что-то чертила в воздухе.
Заслышав шаги, Вероника Анатольевна встрепенулась. Разглядев гостью, догадалась, что видит коллегу Смирнова, тут же опустила голову и принялась демонстративно вязать.
Увидев торт в руках Марьи Ивановны, Леночка бросила вилку на стол, сбежала с веранды к гостье, взяла ее за руку и, говоря: "Вы жена Евгения Александровича, я знаю, папа говорил, что вы красивая", – повела к столу.
– Добрый вечер, Вероника Анатольевна, – поздоровалась с хозяйкой Марья Ивановна, располагаясь на стуле, отодвинутом от стола девочкой. – Я и в самом деле коллега Евгения Александровича и пришла к вам по делу…
– Святослава Валентиновича нет дома. И придет он поздно, – ответила женщина, продолжая вязать.
– Я хотела поговорить с вами…
– Вы совершенно напрасно к нам ходите. Та правда, которую вы ищете за деньги сына, никому не нужна, в том числе и ему самому.
– Она нужна женщине, которая сидит в тюрьме по судебной ошибке. Надеюсь, вы знаете, что такое российская тюрьма?
– Ее надо было посадить десять лет назад! – злорадно выпалила Вероника Анатольевна, наконец, подняв глаза. – На всю ее подлую жизнь! По ней не то, что тюрьма, по ней каторга, по ней ад плачет. Недаром, то пожар у нее, то газ взрывается!
– Бабушка говорила мне, что Регина Родионовна очень плохая женщина, – подтвердила Леночка, усаживаясь за стол. – И что у нее по участку приведения с луком и стрелами бродят и потому ходить туда нельзя.