Муха в розовом алмазе

2. Слабых мест масса. – Сашка Кучкин, как экземпляр. – Веретенников пишет сценарий. – Полковник что-то придумал. – Похоже, прорвемся. – Труп был теплым.

Синичкина шла вслед за Черновым, нервно покусывая губы. Она давно решила, что надо делать, чтобы достичь поставленных перед собой целей. Но шестое чувство подсказывало ей, что будут какие-то срывы, в том числе и существенные. И она раз за разом выискивала в своем плане слабые места. И раз за разом у нее получалось, что слабых мест масса…

Во-первых, Чернов, оказался очень плохо управляемым, инфантильным, падким на сладкое и на избранную ему роль явно не годился.

Во-вторых, компания подобралась уж очень разношерстая. И сократить ее, не привлекая к себе внимания, пока никак не удавалось.

И в третьих, этот Сергей Кивелиди… А если он все же припрется спасать своего друга? Это не Чернов, нет. Он, увидев ее глаза, сразу же все поймет. И через секунду после этого вставит в них по маленькой горячей пуле.

И, в-четвертых… Это сволочное ощущение… Оно проникло в кровь, как только она взяла в руки алмаз, выковырянный Черновым из забоя. Ощущение того, что вся ее оставшаяся жизнь, очень долгая жизнь будет связана с тьмой. Или связана тьмой. Это ощущение сковывало ее, оно отравляло мозг, не давая продуктивно осмысливать происходящее…

А Сашка Кучкин шел за Синичкиной, но ее прекрасные формы его не волновали. Он думал о том, что будет делать, когда выберется на поверхность. Если выберется.

…Сашка был так себе человеком. В школе его называли Кучкин-Сучкин, в институте тоже. Он рано научился не принимать оскорбления близко к сердцу, тем более что обзывались люди в основном неумные. Отец неплохо зарабатывал, в том числе и осторожно пользуясь своим положением, и у Саши всегда были деньги на спиртное и на доступных девочек. Овладевал знаниями он по этой причине весьма нерегулярно и на геологическом факультете прославился лишь тем, что на втором курсе, на учебной полевой практике, проявил неуважение к Мамадвафоеву, свирепому преподавателю геохимии и математической статистики – устроился рядом с ним в сортире на два очка. Вследствие этого проступка Сашка пересдавал экзамены по упомянутым предметам раз десять и был помилован только после вмешательства родителя.

В период работы в партии Чернова, Сашка частенько был зван к нему на домашние вечеринки. Однако, со временем его перестали приглашать: напиваясь, он хамил дамам, тогда как хорошим тоном на этих междусобойчиках считалось обратное – подвыпивший джентльмен должен был сыпать комплиментами и по бедрам малознакомых женщин рыскать взглядом, а не потной ладонью.

Хорошим геологом ему стать не удалось, и Сашка, нигде подолгу не задерживаясь, кочевал из партии в партию. Потом Союз рухнул, как подорванное здание, работы в республике не стало вовсе никакой, и он, чтобы хоть как-то заработать на жизнь, занялся спекуляцией (продукты, редкие металлы, оружие, наркотики), но безуспешно. И вот, после нескольких лет полунищенского существования Бог привел его к кимберлитовой трубке, полной алмазов, на дюжину которых можно было купить средней по величине город. Со всеми жителями, со всей "братвой" и номенклатурой.

Поняв, что другого такого случая разбогатеть (и не только разбогатеть, а стать набобом типа графа Монтекристо, Березовского или даже Черномырдина) не будет, Кучкин задумался, как ему и рыбку съесть, и в лужу не сесть. Кем-кем, а глупым он никогда не был – отцу подносили не только бутылки, но и дефицитные книги, к тому же с самого детства в их доме частенько бывали люди с острым умом и всякого рода опытом. Он скоро понял, что Баклажан рано или поздно попытается его убить, так же как и Черный – не зря же он уединялся в разминовке со своим красноглазым приспешником.

"А эта стройная особа с такой “лирической” задницей? – задержал Сашка взгляд на упомянутой части Синичкиной. – Шушукается то с Черным, то с Полковником. А какие у нее глаза… Кошечка кошечкой, а взглянет – как асфальтовым катком пройдется (совсем как дядя Клементий, друг семьи, о котором даже отец говорил, что он страшный человек) – так сразу кружечка разбавленного "жигулевского" кажется предпочтительнее килограмма розовых алмазов.

…Нет, дорогой Сашенька, – в раздумье покачал головой Кучкин, – всю жизнь ты был говном и, вот, теперь у тебя появился шанс… Надо просто-напросто прикончить пятерых-шестерых и все – ты царь и бог…

Но как это сделать? – размышлял Кучкин, покусывая губы. – Как убить соперников? Оружия ведь нет… А у них – бабая, Черного, Валерки и Синичкиной – по два пистолета. И если заподозрят меня в чем-то – немедленно шлепнут. Как муху.

…Нет, убить их всех не получится. Первая же осечка станет последней. И, значит, остается одно – до поры до времени вести себя тише воды, ниже травы. И после выхода на поверхность сразу же сматываться в город. В городе набрать людей из старых папиных знакомых и как можно быстрее возвращаться. И через месяц-другой после этого возвращения твою фамилию, уважаемый господин Кучкин, будут произносить много уважительнее, чем фамилию другого Александра Сергеевича. А до той поры надо валять дурака, никуда первым не лезть, и стахановца из себя не изображать. Короче, "давайте, братцы, не стараться, поработаем с прохладцей…"

Последнюю фразу-цитату Кучкин произнес вслух и Синичкина, обернувшись, посмотрела ему прямо в глаза, посмотрела, как асфальтовым катком прошлась.

У устья первого штрека было решено, что в алмазную рассечку мы будем ходить по двое – мужчина с женщиной (мужчина для долбежки, а женщина – для уборки отбитой породы и поиска в ней алмазов). Также решили, что первыми начнем мы с Синичкиной, а через час нас сменят Али-Бабай с одной из жен, их – Баклажан с другой, и так далее.

Веретенникова я хотел освободить от работы, но он сказал, что рана у него практически зажила, и он пойдет в забой хотя бы для того, чтобы остальные смены могли дольше отдыхать.

…Проводя взглядом Чернова с Синичкиной, Веретенников, уселся на ящик из-под аммонита, оперся о стенку затылком и принялся обдумывать сложившуюся ситуацию. Баклажан с Полковником сидели напротив, безучастно глядя на ровное пламя "летучей мыши" (сам хозяин лампы сидел неподалеку, окруженный женами).

"Они попытаются всех убить, – думал Веретенников, разглядывая сквозь прикрытые веки жрецов плутониевой бомбы. – По глазам их видно – только об этом и думают. И красноглазый о том же мечтает. Все уже, наверное, решил… Где и как. Времени удобного ждет. Когда стрельба начнется, ствол этой мотивированной девушки с таким приятным именем Анастасия тоже холодным не останется. Так что при любом сценарии развития событий выбраться отсюда живым и здоровым будет трудновато… Если, конечно, я не напишу свой собственный сценарий… Пожалуй, если я прямо сейчас окуну мысленное перо в такую же чернильницу, то поспешным поступком это никак не назовешь.

Так, с чего начнем? С подбора главных героев, конечно… Их, считая меня семь… Они легко разделяются на две партии и прослойку. Одну партию составляют Черный, его красноглазая марионетка Али-Бабай и его же темноглазая любовница, другую – Баклажан и Полковник. Мы с Кучкиным – в так называемом “болоте”. С Сашкой объединяться нет смысла – слабак. С Черновым Али-Бабаем и Синичкиной? Нет… Что-то мне говорит, что доверяться Анастасии, которая вертит Женькой, как хочет, нельзя. Невооруженным глазом видно, что этой дамочке не впервой вонзать ножи в спины соперников.

Значит, надо объединится с Баклажаном… На первый взгляд эта опция выглядит дикой. Но только на первый взгляд… Если я помогу этим людям, они будут мне благодарны всю свою жизнь… И эта бомба… Интересно, какая она? Неужели она и в самом деле придает жизни смысл? О, Господи, я все на свете отдал бы за смысл… Я недурен собой, у меня все есть, я все могу купить, люди меня уважают, женщины добиваются, а я ничего не хочу… Ничего меня не радует… А жизни лишить себя не могу… Казалось бы, вот он, удобный шанс покончить со своим бренным существованием. Ан нет, рвусь на волю всеми фибрами души. Рвусь, хотя предчувствую, как станет гадко, очень гадко, когда я вновь окажусь в своей тарелке… А тут судьба подталкивает меня к чему-то неизведанному, к чему-то, что обрадует каждую мою клеточку, каждый мой нейрон… Нет, надо договариваться с Баклажаном и только с ним…"

…Баклажан давно понял, что не пройдет и нескольких часов, как пленившие их идиоты осознают, что освободили их из кандалов, находясь во власти предательской эйфории. После того, как выяснится, что прорыв на поверхность действительно возможен, они дружно сомкнут головы в кружок, пошепчутся с минуту-другую и еще через пятнадцать минут количество потребителей кислорода в штольне сократиться на две единицы. И значит, у них с Полковником есть что-то около суток, чтобы придумать, как изменить ситуацию в свою пользу. Но как это сделать? Красноглазый глаз с них не спускает. Так же, как и его жены…

– Не беспокойтесь, уважаемый Иннокентий Александрович… – шепотом оторвал его Полковник от тяжелых раздумий. – Мы что-нибудь придумаем, непременно придумаем…

Кимберлиты, слагавшие трубку, были не крепкими и легко крошились зубилами и заточками. Через час с небольшим стало понятно, что обнаруженный нами выход кимберлитов являет собой не главное тело трубки взрыва, а ее горизонтально расположенную апофизу (ответвление, аппендикс).

Поэтому, прежде чем повернуть вверх, нам пришлось пройти по ней наклонную галерейку сечением примерно метр тридцать на метр и длинной около полутора метров. Породы при этом было извлечено около двух кубометров. И в ней женщины нашли три прекрасных пиропа и семь алмазов весом примерно по двадцать карат.

Все найденные кристаллы были розовыми и без насекомых. Так мне сказали – я остерегался смотреть на эти магические кристаллы. Чувствовал – берут они за душу, да так крепко, что не отвяжешься.

"Накачала Синичкина своими предостережениями, – думал я, круша кимберлиты. – Стекляшек опасаюсь. И правильно. На протяжении всей человеческой истории люди, завороженные ценностью и красотой алмазов, алкали их, забыв обо всем, меняли на человеческие жизни, совесть и собственное "Я". Да, алмазы – это действительно нечто".

…Да, алмазы – это действительно нечто. Известно, что в разных странах (в особенности в Индии) в старину их считали живыми существами, усиливающими особенности обладающих ими людьми. Счастливые их хозяева становились счастливее, горемычные – горемычнее, умные – умнее, прозорливые – прозорливее.

Но это еще не все. Многие не знают, что алмазы весьма и весьма распространены в природе. В России, в Казахстане, Австралии, во многих других регионах мира есть целые горы, состоящие из глубинных магматических пород, буквально напичканных алмазами. Алмазами, размеры которых не превышают, увы, нескольких микронов.

Эти алмазы не смогли вырасти и засверкать ярчайшим светом – не было нужных условий, не было взрыва. Они, как миллионы людей, обитающих в глуши, в том числе и душевной, не смогли прорваться к лучшей жизни, к свободе, не смогли расправить своих граней. Их удел – существовать безликими и безвестными… Они никогда ничего не увидят и никогда ничего не узнают. Их жребий – жизнь в беспросветном мраке…

А те, которые прорвались в свет? Те, которых вскормили мощные потоки глубинной силы? Этим достанется одна из трех планид.

Самых крупных и чистых немного подправят шлифовкой-полировкой, дадут звучные имена – "Эксельсиор", "Звезда Африки", – и выпустят в свет. Их удел – расцвечивать историю. Так, как расцветили ее знаменитые "Хоуп", "Питт", "Шах", "Орлов" и другие[30].

Самых мелких и нечистых отправят на производство – истирать породу, резать стекло и всякую другую неблагодарную твердость.

А остальных? Остальных, то есть середняков, будут гранить. Их долго и нудно будут шлифовать под микроскопом, полировать. Доводить до блеска. А потом поместят в ажурные оковы из золота и платины и продадут состоятельным людям.

…Как я и предполагал, работа пошла гораздо медленнее, когда мы начали проходить в кровле нашей галерейки лаз к свободе. Особенно тяжело пришлось Веретенникову с продырявленным плечом и мне. Но мы держались.

…Представьте, что вы с побитыми ребрами, в узком пространстве, в пыли, в кромешной тьме, кайлом без ручки, долбите породу над головой, и на вас сыплются дресва, камни, иногда такие крупные, что вас (хотя вы и в каске) приходиться оттаскивать за ноги для приведения в чувство.

И это еще не все удовольствие. Представьте также, что каждый из нас знал, что рано или поздно наш восстающий[31] соединится с древняком, заполненным рыхлым материалом и остроугольными камнями, нанесенными с поверхности, и тогда весь этот многотонный груз рухнет на голову землекопа, находящегося в забое и превратит его тело в мясокостный фарш. Превратит в фарш к радости оставшихся в живых, ибо после этого поворотного события счастливчикам останется лишь выгрести нападавшие камни и подняться наверх, наверх, к солнцу, свободе и процветанию.

Но мы вгрызались в кимберлиты без страха – каждый надеялся, что все обойдется. Или (к чему таить?) верил, что фатальное несчастье случиться не с ним.

…За девять часов непрерывной посменной работы мы нашли еще четыре великолепных алмаза по двадцать карат каждый и продвинулись вверх на высоту человеческого роста (считая от почвы нашей подходной галерейки). Кислорода в рассечке к этому времени осталось совсем немного, его место заняли пыль и выдохнутый нами углекислый газ. Легкие наши сотрясал кашель, от недостатка воздуха и переутомления всех нас неодолимо клонило в сон. И я решил часов на несколько остановить работы.

В следующие сутки, не отойдя вполне от усталости, мы смогли поднять забой восстающего всего лишь на высоту вытянутой руки. И добыли три алмаза, опять таки по двадцать карат, а также десяток пиропов (пару из них, чистейшей воды, я оставил себе – очень уж они мне понравились). Работа шла медленно, во многом из-за того, что глаза наши постоянно забивались песком и пылью, и нам подолгу приходилось их отмывать водой из сточной канавки.

Последними в забое в тот день работали мы с Синичкиной. Работали – это, конечно, сильно сказано: воздух от пыли стал практически непрозрачным, к тому же мы задыхались от недостатка кислорода и каждые пять минут вынуждены были идти в штрек, чтобы хоть как-то отдышаться.

– Ладно, хватит на сегодня, – сказала Анастасия, когда до конца нашей смены оставалось еще полчаса. – Сдается мне, что еще несколько твоих ударов кайлом и мне придется тащить тебя на себе.

…Добравшись до устья штрека, я опустился на землю и немедленно отключился. Придя в себя, оглядел товарищей по несчастью (было светло – все наши лампы, сгрудившись посередине выработки, заговорщицки перемигивались друг с другом) и увидел, что рядом с Баклажаном нет Полковника.

– Где Полковник!? – подался я к жрецу бомбы, почувствовав, что случилось нечто серьезное.

Баклажан, едва живой от усталости, раскрыл глаза, слезящиеся от кимберлитовой пыли, посмотрел налево, посмотрел направо и, не найдя сил на ответ, уронил голову на грудь.

Я встал, подошел к нему и, встряхнув за плечи, повторил вопрос в повышенном тоне:

– Где Полковник???

– Не знаю, – коротко ответил он, не поднимая головы и не открывая глаз. – Худо мне стало в забое. Пришел со смены и сломался, как спичка.

– А кто знает? – спросил я, обращаясь к остальным товарищам по несчастью.

Никто не ответил, даже всезнающий араб, глаза которого от изнеможения из красных стали бордовыми.

Вернувшись на свое место, я мысленным взором прошелся по алмазной рассечке, по первому штреку, но Полковника не увидел.

– Сдох, наверное, в какой-нибудь рассечке, – предположил Кучкин, проделав, видимо, то же самое. – Зашел побрызгать и сдох от сердечного приступа.

Я решил проверить его предположение. И в рассечке напротив "алмазной" обнаружил еще теплый труп Полковника.

3. Сидел бы дома рядом со своей женушкой. – Полковник усмехается. – Так кто же его убил? – Его струя бьет дальше… – Правое ухо было оторвано. – Демарш Али-Бабая.

Сначала я заметил пятна крови на почве и стенках рассечки. И лишь потом Полковника, лежавшего у самого забоя. Еще издали я узнал его по толстому синему свитеру прекрасной ручной работы, с затейливыми узорами, по-видимому, изобретенными заботливой его женой.

Сподвижник Баклажана лежал на животе. И, как говорится, был готовеньким на сто процентов, и готовеньким не по вине упавшего с кровли чемодана, а совсем по другой причине: в верхней части затылка у него красовался аккуратный узкий пролом, проделанный, по всей видимости, расчетливым ударом сзади и сверху.

"Заточкой ударили, не иначе", – шепнул мне внутренний голос, молчавший последние два дня как рыба. "Точно" – согласился я и, взяв принесенную с собой заточку, приложил ее к ране. "Один к одному" – довольно хмыкнул голос.

Заточками нас снабдил Али-Бабай. Для выковыривания алмазов из кимберлитовой породы и тому подобное. Их носили с собой все. Когда у окружающих есть веские основания отправить тебя на тот свет, заточка в руке действует как-то жизнеутверждающе, оптимизирует, так сказать. Можно было, конечно, ходить с пистолетом наготове, но ведь пистолеты на взводе стреляют сами по себе и, как правило, не туда, куда нужно. А заточка – она как кортик, импозантно даже, чувствуешь себя морским офицером.

Выкурив сигарету, я перевернул Полковника на спину. Глаза его были раскрыты. Непривычно добрые, они смотрели на меня как на соумышленника.

"И что тебе дома не сиделось бок об бок со своей верной теплой супругой? – вздохнул я, закрыв ему веки. – Писал бы мемуары под оранжевым абажуром или валялся на удобном диванчике, старые советские фильмы про разведчиков смотрел, неторопливо размышляя, что заказать женушке к завтрашнему ужину – сибирские пельмени или вареники с вишней. А теперь сгниешь в этой штольне…"

Мне показалось, что Полковник передернулся. Едва заметно, но передернулся.

– Ну ладно, ладно, не буду больше о жене и оранжевых абажурах, – сказал я вслух. – А ты, вместо того, чтобы дергаться, рассказал бы лучше, кто тебя успокоил. Похоже, в штреке тебя долбанули, а сюда ты всего лишь умирать пришел…

Я не успел договорить: нижняя челюсть Полковника отвисла, глаза приоткрылись, и на его лице образовалось некое подобие злорадной усмешки. Очень усталой, очень мертвенной, но усмешки.

– Усмехаешься… – протянул я. – Понятно… Мертвые всегда знают больше живых. Намного больше. Ну ладно, хватит надгробных, вернее надтрупных речей. Оставить тебя здесь или в ствол отнести? Нет, пожалуй, отнесу в ствол… Надо разобраться, кто тебя прикончил. Да и запахнешь еще, а нам тут ходить и ходить".

И, взвалив беднягу на спину, увидел, что в левом его кулаке что-то зажато. Сбросил на пол тело, разжал пальцы и увидел металлическую кнопку-пуговицу от рубашки Веретенникова. Выдранную с "мясом".

"Ну, Валерка дает! Такого зверя завалил… – подумал я, рассматривая находку. – Хотя… Быть такого не может. Вот, бьют меня сзади железкой по затылку, бьют, проламывая череп, а я, ловкий как Тарзан, изворачиваюсь и хвать за пуговицу! Чушь собачья! Или другой вариант: Полковник смеха ради отрывает пуговицу у Валерки и деру дает. А Валерка его догоняет и салит заточкой. Тоже чепуха. Значит, подложили пуговицу. Убийца подложил… Интересные шляпки носила буржуазия… Надо идти разбираться. А про пуговицу никому не скажу. Намекну разве, что в кулаке у убитого нашел кое-что интересное".

Зря я, конечно, взял с собой Полковника. Чуть обвал не устроил: не рассчитал своих габаритов с трупом на спине и, сползая с завала, застрял под надломанным верхняком[32], он подался вниз и накрепко нас придавил. Хорошо, что Али-Бабай, меня, видимо, заждавшись, пошел навстречу. Освободил, взвалил труп Полковника на спину и потащил его вон из штрека. Я за ним побрел, вычисляя в голове убийцу Полковника. И в конце концов, ничего не придумав, решил взять подземного араба, как говориться, на «понт».

– А ведь это твоя жинка Полковника прикончила, – сказал я ему вслед. – Та, которая в паре с ним работала. Хрястнула сзади заточкой, когда они на заслуженный отдых шли.

– Это не она, – ответил Али-Бабай, обернувшись ко мне. – Она без моего разрешения блоху с себя не снимет. И вообще, ты же приказал мне навечно заточить их в моей тюрьме… И ты хорошо знаешь, что я не могу ослушаться твоего приказа.

Убедительно, надо сказать, ответил. Я поверил его тяжелому малиновому взгляду. И, дабы снять возникшую напряженность, сказал первое, что пришло в голову:

– Прекрасная сегодня погода, не правда ли?

Али-Бабай не ответил, только досадливо помотал головой.

Баклажан принял труп своего сподвижника, чуть ли не со слезами на глазах. Осмотрев его и выявив причину смерти, сокрушенно покачал головой и попросил у меня разрешения похоронить труп в ближайшей рассечке второго штрека; устье этой выработки открывалось прямо напротив устья первого, "алмазного", штрека. Я разрешил и уселся между Синичкиной и Веретенниковым (они сидели на бревне, лежавшем у стенки).

– Так кто же его убил? – спросила Синичкина шепотом, как только Баклажан удалился с трупом Полковника на спине (за ним с пистолетом в руке последовал бдительный хозяин подземелья). – Напарница?

– Али-Бабай сказал, что не она… И мне кажется, что он не врет.

– А кто тогда убил? – буркнул Веретенников, осторожно растирая заживающее плечо.

– Мне кажется, что это… что это Кучкин, – проговорил я, передав Валерию пуговицу, найденную в кулаке покойника. – Больше некому.

– Кучкин? – искренне удивилась Анастасия, недоуменно уставившись в усталого Сашку, сидевшего метрах в трех от нас на фанерном ящике из-под карамели "Слива" (и этот ящик, и бревно, приволок Али-Бабай, приволок, чтобы мы не сидели на холодной земле).