- -
- 100%
- +
– Да, Кучкин, – ответил я, внимательно наблюдая за Веретенниковым, недоуменно крутившим пуговицу в руке. – Он должен был идти в забой после Полковника. Полковник сильно уставал, ты знаешь, и при возвращении со смены потому отставал от напарницы. Так вот, вероятно, Кучкин отследил этот факт и после того, как напарница полковника в очередной раз пришкандыляла на отдых первой, побежал в штрек и убил полубесчувственного от усталости Вольдемара Владимировича.
– А напарница Кучкина? Ну, та, которую Мухтар зовут? – спросил Веретенников, выбрасывая пуговицу в сточную канавку. – Она должна была все видеть?
– Она могла задержаться на несколько минут в стволе. Ну, к примеру, для того, чтобы пошушукаться с напарницей Полковника.
И, решив довести дело до конца, я подошел к Кучкину, сел перед ним на корточки и спросил:
– Ты видел Полковника по дороге в забой?
– Нет. Я пошел на смену, как только пришла его напарница. И по дороге с ним не столкнулся, подумал еще, что он где-нибудь в рассечке писается…
– Мухтар с тобой была?
– Нет, она минут на пять задержалась…
– Ты понимаешь, что своими словами ты признаешься в убийстве?
– Почему это? – удивился Сашка.
– Да потому что если бы это сделал Веретенников, работавший в забое до Полковника, то напарница последнего оказалась бы на смене одна и немедленно сообщила бы об этом Али-Бабаю.
– Ты прав, но я все равно не убивал, – посмотрел на меня Кучкин. Усталые его глаза выражали снисходительность. – Не мог я его убить. Вольдемар Владимирович отца моего знал… И вообще, если даже я убил, то к чему тебе убиваться? Полковник многое бы отдал, чтобы кишки тебе выпустить. Так что оставь меня в покое и наслаждайся жизнью…
Не зная, что и думать, я поднялся. В это время из второго штрека вернулись Али-Бабай с Баклажаном. Я подозвал подземного араба к себе и сказал ему, что подозреваю Кучкина в убийстве Полковника. Араб на это покачал головой и выдал:
– Нет, Кучкина не убивал никого. Я Мухтара своя жена спрашивала, он говорил, что Сашка не убивай, не мог убивай. Она его все время мой приказ смотрел.
– Так кто же убил Полковника? – озадачился я.
– Никто из нас его не убивай. Никто, – твердо ответил араб.
– Так значит, в штольне еще кто-то есть?
– Наверна, я шага иногда ночь слышал, шайтан, наверна, – ответил Али-Бабай и, не услышав очередного вопроса, предложил идти обедать.
* * *Веретенников был огорчен убийством Полковника. Все его планы этим убийством расстраивались. Без ума, проницательности, опыта Полковника Баклажан становился простым бандитом, обреченным на поражение. И Валерий решил сговориться с Черновым.
* * *По дороге в кают-компанию Веретенников предложил мне пописать в ближайшей рассечке.
– Ты знаешь, где нашлась твоя пуговица? – спросил я, расстегивая ширинку.
– Где?
Голос Валеры был демонстративно безразличным.
– В руке Полковника. Мертвого Полковника, – ответил я, с неудовольствием отмечая, что струя Веретенникова бьет дальше моей, то есть моя видавшая виды предстательная железа проигрывает таковой моего молодого друга.
– Я, скорее всего, ее в забое потерял. Да, точно, припоминаю… Камень сверху упал и оторвал…
– Я тоже так подумал, что в забое, – ответил я, застегивая ширинку.
– Тут все просто, как муха в яичнице, – взглянул Валерий мне в глаза. – Тот, кто убил Полковника, хочет, чтобы оставшиеся в живых меня к стенке поставили…
– Это точно. Примитивная подстава.
Валерка закончил писать; мы вышли из рассечки и пошли по стволу в сторону кают-компании.
– Нам в принципе незачем расстраиваться, – сказал я, чувствуя, что друг хочет со мной помириться, но пока не в силах преодолеть свою обиду. – Это ведь хорошо, что его убили. Но кто это все-таки сделал?
– Не знаю… Я не убивал, ты тоже. Синичкина с тобой все это время была… Кучкин, сын чекиста, вряд ли поднял бы руку на коллегу отца… Остается Али-Бабай с женами. Ты ему приказывал что-нибудь? Ну, тогда, в разминовке?
– Приказывал, – признался я, решив не темнить. – Приказывал обеспечить Полковнику с Баклажаном пожизненное заключение в своей тюрьме. Сразу после того, как выход на волю будет пробит.
– Правильно придумал… И Сашку Кучкина, наверное, тоже приказал интернировать?
– Ты же знаешь, его нельзя отпускать в город. Люди, которых он соберет вокруг себя, постараются уничтожить всех, кто знает об алмазах… То есть всех нас.
– А меня ты тоже в эту же компанию определил? – голос Валеры был спокойным.
– В какую компанию? – покраснел я.
– В компанию пожизненных заключенных?
– Всего на недельку, пока мы с Синичкиной не смоемся… Ты вон, каким волком на меня смотрел.
– Понимаю… – вздохнул Веретенников.
Минуту мы молча шли рядом. Паузу прервал Валерий.
– Ты Анастасии доверяешь? – спросил он, не повернув ко мне лица.
– Как тебе сказать. Конечно, нет. Фиг его знает, что у нее в голове. Да и стар я стал, людям доверять.
– Так может быть, объединим свои усилия? Друзья мы все-таки.
– А чего ты хочешь?
– Ничего. И все. А именно выбраться отсюда и обо всем забыть. Ну, еще с этой Поварской разобраться…
– Я того же хочу. Никаких алмазов мне не нужно…
– Ну, тогда по рукам? Будем прикрывать друг друга?
– Идет, – согласился я и пожал поданную Веретенниковым руку.
Минуту после рукопожатия Валерий стоял в нерешительности.
– Что там еще у тебя? – спросил я.
– Я хотел… В общем, давай обменяемся в знак дружбы и доверия пистолетами?
– "Гюрзу" Полковника хочешь?
– Да…
– Ну, ладно, – неожиданно для себя согласился я. – Бери, владей.
И протянул ему пистолет. Валерий принял его, как принимают награду.
* * *В кают-компании нас ожидали несколько бутылочек вина и весьма недурной плов, приправленный айвой и барбарисом.
– Не всемогущий ли Аллах ли прислал нам это божественное кушанье? – спросил я араба.
– Его жена керосинка делал вместо отдыхай после работ, – ответил Али-Бабай, довольно улыбаясь.
Есть он с нами не стал. Шепнул мне в ухо: "Баклажана твой не нравиться что-то. Смотри его сильно", и ушел делать лестницу для работ в забое. Не терпелось ему, видно, поскорее отправить нас по домам.
А мне Баклажан после смерти Полковника определенно начал нравиться – выглядел на все сто раздавленным. "Не жестокий бандит, а опущенная шестерка, – думал я, наблюдая за ним. – За последние несколько часов не проронил и слова. Съел пару ложек и пригорюнился. Ну, прямо Аленушка без братца Иванушки".
Али-Бабай вернулся, когда мы уже укладывались спать. Сказав, что будет охранять наш сон, он пожелал всем спокойной ночи и устроился на самом краешке помоста.
Через три минуты после его прихода все спали мертвым сном.
* * *Разбудил меня Веретенников.
– Баклажан пропал, – сказал он дрожащим голосом, когда мой взгляд стал осмысленным. – Али-Бабай с Синичкиной побежали его искать…
Я чертыхнулся и принялся расталкивать сладко спавшего Кучкина. Но он, недовольно бормоча что-то, уполз от меня в глубь рассечки.
– Красноглазый клялся, что всю ночь присматривал за ним и лишь под утро отошел на минуту по надобности… – продолжил говорить Валерий. – А когда вернулся, Баклажана и след простыл…
– А почему вы нас с Кучкиным не разбудили? – поинтересовался я, растирая ладонями заспанное лицо.
– Мы будили, но вы спали, как убитые, – ответил Валерий и тут же встрепенулся:
– Слышишь, возвращаются!
Через минуту в кают-компанию вошла Синичкина.
– Ну что, нашли? – спросил я, отмечая, что девушка выглядит отнюдь не расстроенной предутренними событиями.
– Нашли… Убитого, – усаживаясь рядом со мной, спокойно ответила Синичкина.
– Не может быть! – побледнел Веретенников.
– Иди, посмотри. Он там, чуть не доходя до первого штрека, лежит.
Разбудив Кучкина, мы втроем бросились в указанном направлении и через минуту или две увидели Али-Бабая, безмолвно стоящего над телом Баклажана. Наружность жреца "Хрупкой Вечности" была ужасной. Было видно, что его, уже мертвого, били по лицу и телу остроугольным камнем (он лежал рядом), да так остервенело, что правое ухо с противной мне черной родинкой было почти оторвано, а вся энцефалитка и кожаные штаны пропитались не почерневшей еще кровью. Зрелище было столь неприятным, и я поспешил отвернуться. И очутился лицо к лицу с Али-Бабаем.
– Ты его угрохал? – спросил я, стараясь тверже смотреть в его кровавые зенки.
– Нет, – покачал головой Али-Бабай. – Не я.
– А кто же?
– Не я, – твердо повторил подземный араб по-английски. – И никто из вас не мог этого сделать… Все были в чайхане.
– За-ме-чательно, – проговорил я, продолжая сверлить собеседника глазами. – Полковника никто из нас не мог убить, Баклажана никто не мог убить… Значит, и в самом деле, кроме нас в штольне еще кто-то есть?
– Получается так, – ответил Али-Бабай, не отводя глаз.
– Получается так… А мне кажется, ты врешь. Все было очень просто. Ты дождался, пока все заснут, привел сюда Баклажана и убил. Так убить, убить камнями мог только восточный человек.
Али-Бабай молниеносным движением выхватил из-за пазухи халата пистолет и приставил его дуло к моей груди. "Все, допрыгался!" – подумал я, холодея от страха.
А подземный араб всех удивил. Отступив на шаг, он взял свой пистолет за дуло и протянул мне его со словами:
– Убей Али если не верил.
Стоит ли говорить, что я едва удержался, чтобы его не расцеловать.
4. Через сутки вырвемся. – А что нас ждет наверху? – Лом заговорил. – Будем взрывать. – Заковать? Убить? Зарезать? – Он все чувствует…
В кают-компании мы поговорили с полчаса и пришли к убеждению, что боятся таинственного убийцу Полковника и Баклажана не имеет смысла, так как не позже, чем через сутки над нашими головами будет светить солнце. И позавтракав на скорую руку, в наличном составе отправились к восстающему.
Первыми в забой пошли мы с Синичкиной. По дороге (там, где не надо было залазить, пролазить, оглядываться, боятся) она расспрашивала меня о Сергее Кивелиди. Что он за человек? Надежный, ненадежный? Будет ли искать нас и тому подобное.
– А будет он нас искать, не будет, бог его знает… – пожал я плечами, закончив рассказывать о друге, – Занятой он сейчас человек. И стоит ли надеяться на его помощь? Через несколько часов, в крайнем случае, через сутки, нам помощь будет не нужна.
Синичкина не стала продолжать разговора. Вместо нее вопросы начал задавать мой внутренний голос, и самым каверзным из них был следующий: А не Сережку ли Кивелиди, твоего верного и весьма опытного во всех отношениях друга, она боится встретить на поверхности Кумархского рудного поля? Сережку, который может без напряга подтереться всеми ее оперативными планами на будущее?
* * *…Лестница Али-Бабая в восстающий не пролезла и мне пришлось заняться увеличением высоты галерейки. На это ушел час работы, но, в конце концов, я был вознагражден – с лестницы было очень удобно крушить кимберлиты. Воодушевившись, я за полчаса продвинулся к поверхности сантиметров на сорок. Легкие за это время забились пылью, пот, струившийся со лба, заливал глаза, раны на руках, нанесенные упавшими камнями, горели и кровоточили, но мой "автопилот", прекрасно справлялся с телом, совершенно оглушенным нечеловеческими условиями.
И, вот, когда я решил, что еще двадцать пять ударов и все, конец моей смене, лом заговорил совсем другим голосом. Я сразу понял, что он хочет сказать – язык зубил, ломов, кайл и геологических молотков был мне знаком отлично. И этот голос, звонкий, легко уходящий в скальную толщу, донес до меня следующее:
– Кон-чи-лась ха-ля-ва, бра-тан, на-ча-лась зо-на сплош-но-го ок-вар-це-ва-ни-я.
Я чуть было не удушил железного "правдоруба" – смысл сказанного, растекшись по мозгу, смял самообладание в единую секунду. "Мы никогда отсюда не выберемся! Никогда! – подумал я, чуть было не заплакав. А лом стучал по голимому кварцу:
– Два сан-ти-мет-ра в сут-ки, два сан-ти-мет-ра в сут-ки.
Вывалившись в рассечку, я увидел Синичкину, восторженно разглядывавшую алмаз каратов в сорок.
– Смотри, какой толстячок нашелся! – сказала она, протягивая мне камень.
Не ответив, я побрел к стволу штольни.
Увидев меня, Кучкин понял, что случилось нечто весьма неприятное.
– Ты что такой черный? – спросил он, с беспокойством вглядываясь мне в глаза. – В темноте и то видно.
– Там зона окварцевания пошла, лом отскакивает, – ответил я, опускаясь на бревно.
– Зона окварцевания… – повторил Сашка упавшим голосом.
– Да. Трубка взрыва по возрасту, скорее всего, триасовая, на нее по секущей трещине наложилась поздняя альпийская кварцевая минерализация.
– А мощность зоны окварцевания?
– Откуда я знаю? – разозлился я. – Не меньше полуметра, а может быть и метр… А если кварцсодержащие растворы пошли верх по трубке, то сам понимаешь…
– Ты хочешь сказать, что древние рудокопы потому и ниже не пошли? – спросил Веретенников. – Из-за того, что на кварц напоролись?
– Вряд ли. Добывают же золото из кварцевых жил… Еще как… Ниже рудокопы не пошли по другой причине, и мы ее, возможно, узнаем. Если доберемся до дна древняка.
– Взорвать эту пробку надо, – сказал Кучкин. – Кварц хрупкий, от гранаты рассыплется.
– После взрыва надо будет двое суток ждать, пока пыль осядет… А продукты взрыва? То бишь газы? Без вентиляции они там сто лет стоять будут. Отравимся, как пить дать.
– Придется взрывать, – твердо сказала Синичкина. – Другого выхода у нас нет. Где там Али-Бабай со своими минами?
– Странный он какой-то стал после смерти Баклажана, – покачал Кучкин головой. – Уходит все время куда-то. Раньше сидел, нас караулил, а сейчас, как свободен, так шмыг в темноту! Сдается мне, что смерть этих московских сектантов – его рук дело… Раз шмыгнул – не стало полковника, два шмыгнул – Баклажана.
– Конечно его! – согласился Веретенников. – Или тайного его помощника… Или помощников. Вы не задумывались, почему при шести женах у него нет ни одного отпрыска? Возможно такое? Вряд ли… Конечно, он может быть бесплодным вследствие побочного действия зомбирующих препаратов, а если нет? Если он не бесплоден, а производит уродов?
– Ну, ты загнул! – восхитился Кучкин. – У-уважаю!
– Почему загнул? – обиделся Веретенников. – Наоборот, этими уродами можно все объяснить. И почему Али-Бабай прячется в штольне, и почему глаза у него такие виноватые, и почему жены от него не разбегаются…
– Слушай, кончай п-деть! – выразился я, невзирая на присутствие Синичкиной. – Нас с друзьями этим препаратом обрабатывали, причем меня с Бельмондо и Ольгой – дважды, и ничего, обошлось. Детки у нас после этого родились – закачаешься… Правда, отчаянные, мягко выражаясь, палец им в рот не положишь – откусят.
– Вот, вот, откусят, – хмыкнул Валерий. – Видел, как твоя четырехлетняя Ленка десятилетнего пацана в нокдаун отправила. Элегантным таким ударом под ребра.
– Что есть, то есть, и мне иногда достается, – вздохнул я. – Но насчет уродов это ты загнул…
– Ничего я не загнул! Ты же сам рассказывал, что обрабатывали вас зомбирантами, полученными в современных лабораториях при соблюдении всех технологических условий. И реабилитировали такими же чистыми препаратами. Али-Бабая же вы зомбировали плохо очищенным суррогатом, полученным полукустарным способом. И никаких антизомбирантов он не получал…
* * *Веретенников меня достал. Действительно, люди, обработанные зомбирантами, становились бесплодными и были таковыми до тех пор, пока действие этого суперсволочного препарата не снималось противоядием[33]… И, следовательно, подозрения Валеры имели под собой почву – Али-Бабай, отошедший от зомбиранта сам по себе, мог иметь детей. И они могли быть ненормальными. Закусив губу, я представил себе дальнюю рассечку или даже рассечки в которых за железными дверьми сидят малолетние уродцы, маленькие с кулак и большие под кровлю, подвижные как ртуть и вовсе неподвижные, как плесень. И все, как один, злобные.
– Молодец, Валерий! – вырвал меня из кошмара голос Синичкиной. – Ты просто сказочный гений. Наконец-то после твоих слов мы имеем в своем распоряжении настоящее подземелье! Теперь в нем есть не только диковинные сокровища и охраняющий их красноглазый монстр, но и дюжина, а то и две свирепых младенцев, иначе выражаясь, гномов. Теперь впечатлительные члены нашего коллектива не будут спать ночами, и эти гномы не смогут выкрадывать нас, сонных, как выкрали Иннокентия Александровича…
– Юродствуешь… – проворчал Веретенников, недовольный тем, что Анастасия смеется над его догадками. – Юродствуешь и неосознанно выражаешь свою догадку.
– Какую догадку? – посерьезнела Синичкина.
– А то, что Баклажана выкрали эти самые уроды. Выкрали и убили зверски.
– Ты просто ужастиков насмотрелся, – улыбнулась девушка снисходительно, – А что касается папаши этих предполагаемых уродцев, то мне кажется, что от него действительно надо избавляться. Помните, как мы боялись Баклажана с Полковником? Теперь их нет. И как привольно на душе стало! А если мы и Али-Бабая терминируем, то вообще подземный коммунизм наступит. Спокойно и без нервотрепки раздолбаем эту кварцевую затычку, выберемся и разойдемся по своим домам. И не надо его убивать, зачем грех на душу брать? Закуем и посадим в его же темницу…
– Нет, убить надо… – убежденно сказал Кучкин, оглядываясь на жен Али-Бабая, сидевших метрах в семи от нас. – Все равно он человек конченный. Вон, Черный рассказывал, сколько на нем крови!
– Все это, конечно, верно… – проговорил я, решив ни в коем случае не сдавать араба. "Ишь чего захотели! Оставить меня без моей тяжелой артиллерии!". – Но вы подумали о его женах? Вы не боитесь, что, оставшись без своего мужа, они не станут работать? Или вообще, на нас ополчатся? Они или их голодные младенцы?
– Значит и жен надо прикончить! – продолжал гнуть свое свирепый Кучкин. – Без них обойдемся.
– Хорошая идея, – проговорил Веретенников, что-то обдумывая. – Давайте, сейчас взорвем в забое гранату и пойдем в отгул на сутки За это время восстающий проветрится, а мы придумаем, что с этим красноглазым бабаем делать.
– И его женами, – добавил Кучкин.
И не успел Сашка договорить, как метрах в ста от нас в глубине ствола штольни появился огонек "летучей мыши" Али-Бабая. Через три минуты он стоял передо мной с противопехотной миной в руках. В его печальных глазах светилась мягкая грусть.
Вернувшись в восстающий, я прикрепил мину к забою при помощи нескольких деревянных распорок, привязал куда нужно веревочку (также принесенную подземным арабом), протянул ее в штрек, нашел более-менее безопасное место и, перекрестившись, дернул. Потрясенный взрывом штрек бурно зааплодировал мне многочисленными обвалами. Но к счастью, самый ближайший из них ухнул в целых полутора метрах от меня.
5. Жажда фраера сгубила. – Куда не кинь – везде клин. – Чемодан и четыре ноги – две женские, две мужские. – Саддам Хусейн в сапогах, мародер и новые вопросы.
В кают-компанию мы шли компактной толпой. Все кроме Кучкина, бежавшего впереди. Судя по его целеустремленной походке, он мечтал только об одном – первым добраться до бутылочек с золотистым портвейном.
"Если он такими темпами будет лакать вино, то на прощальный банкет спиртного может не хватить", – подумал я и попытался вспоминать, кто из нас вчера выпил больше. Оказалось, что не он.
Пока я считал вчерашние стаканы, Сашка оторвался от меня метров на пятнадцать. Я попытался сократить разрыв, но безуспешно.
"Да ну его на фиг, пусть бежит, – сказал мне внутренний голос. – Жадность фраера губит".
Не успел я сбавить шаг, как под "фраером" грохнул взрыв. С кровли, то там то здесь посыпались камни. Поняв, что Сашка подорвался на мине, я со всех ног бросился к нему. За мной кинулись остальные.
Кучкин неподвижно лежал на спине. Вся одежда его, особенно брюки, была иссечена и окровавлена. Кровь также лилась из нескольких небольших ран на щеках, подбородке и лбу. Я, донельзя напуганный, опустился перед ним на колени и принялся осматривать и ощупывать поврежденную ногу.
– А нога-то цела, ботинок только поврежден… – огласил стоявший сзади Веретенников результаты моих исследований. – Значит, он в принципе должен быть живым и почти здоровым.
Услышав слова Валеры, Кучкин поднялся в положение сидя.
– Цела, говоришь, нога? – простонал он, ощупывая свою правую конечность.
Синичкина прошла к нему; присев, сняла ботинок с поврежденной ноги. Обследовав ее, повернулась к нам и сказала чуть презрительно:
– У него всего-навсего вывих, я его уже вправила, и небольшое растяжение. Ну и конечно с десяток-другой царапин разной тяжести. В принципе он смог бы сам дойти до кают-компании…
– Да ладно уж, отнесем, – обрадовался я (не люблю тяжких телесных повреждений) и стал прикидывать, как нести раненого.
Синичкина же, закончив обследование, поднялась, подошла к стоявшему на заднем плане Али-Бабаю, и, молниеносно приставив к его груди дуло пистолета, спросила:
– А что мы будем делать с этим субчиком?
Жены араба заволновались, подступили к мужу с явным желанием защитить его от посягательств Анастасии.
– А почему мы должны с ним что-то делать? – удивился я.
– Ты что, Черный, не понимаешь, что это он мину поставил? – с недоумением посмотрел на меня Валерий.
– Он не мог поставить ее так бездарно… – покачал я головой. – По минному делу Али-Бабай один из лучших знатоков в восточном мире. А эта поставлена на уровне домашней хозяйки или в лучшем случае подслеповатого библиотекаря.
– Почему ты решил, что мина поставлена дилетантом? – обернулась ко мне Анастасия.
– Смотрите, он закопал ее слишком глубоко, – начал я наводить тень на плетень, неуверенный в том, что именно Али-Бабай поставил мину. – И черт те как закопал, вон, по отметинам на кровле видно, что вектор взрыва был направлен от Сашки. Так что не надо трогать араба. Если ты его прикончишь, то пойдешь на поводу у того, кто это сделал.
Али-Бабай подтвердил мои слова:
– Черный правда говорил. Если я бомба ставил, вы все бы взрывался мелкий кочка.
– Тогда и в самом деле получается, что в штольне еще кто-то кроме нас есть? – опустив пистолет, посмотрела на меня Анастасия.
– Я в этом не сомневаюсь, – ответил Веретенников, взваливая Кучкина мне на спину.
* * *В кают-компании, я уложил раненого на помост, присел рядом и вздохнул:
– Тринадцать человек на сундук мертвеца. И не одной, черт побери, бутылки рома.
– Было тринадцать, осталось девять целых девяносто девять десятых, – вздохнул Сашка, ощупывая свою раненую ногу.
Я улыбнулся:
– Ты вычел из тринадцати Полковника с Баклажаном, Гюльчехру и свой член?
– Член? – заволновался Сашка, ощупывая соответствующее место.
– Я аптека пошел принесу, – сказал на это Али-Бабай, усмехнувшись. И ушел с женами к себе. Через десять минут он вернулся с аптечкой, а еще через пятнадцать Кучкин был весь обклеен пластырями, обколот антитоксином, обезболивающими и укрепляющими средствами.
Полюбовавшись своим творчеством, араб отправился к себе, пообещав вернуться через час.
– Все-таки мне кажется, что это он мину установил, – сказал Кучкин, как только звуки шагов подземного араба стихли. – Просто торопился при установке, вот она и не сработала в полную силу.
– Конечно он, – согласился Веретенников. – Вы заметили, что раньше красноглазый с женами всегда шел впереди нас, а сегодня в арьергарде пристроился?
Проговорив это, он посмотрел на меня победителем. Я, озадаченный весомостью его довода, задумался и Кучкин начал ковать железо, пока горячо:
– Пока Али-Бабая нет, давайте решим, что с ним делать.
– А что тут решать? Забьем ночью дверь гарема гвоздями и все дела, – предложил Веретенников, зевая. – Я где-то видел ящик с сотками.
– Нет, – покачал головой Кучкин. – Половинчатые меры ведут к половинчатым результатам. Как только он вернется, я его пристрелю. Вы как хотите, а я предпочитаю спать спокойно. Особенно в ночь перед долгожданным освобождением.
– А откуда у тебя пистолет? – удивился я.
– Анастасия дала! – выцедил Сашка, с вызовом на меня глядя.
Смерив изумленным взглядом непроницаемую Синичкину, я улегся на помост и задумался:
"Понятно, что Кучкин просто метит на место главного злодея нашего подземелья. Убив подземного араба, он получит такое желаемое им "моральное" преимущество и сможет претендовать на роль главаря нашей бригады, точнее шайки. Веретенников уже держит его сторону, Синичкина, вроде, тоже не против того, чтобы он заказывал музыку, второй свой пистолет отдала… До выхода на поверхность осталось всего ничего, может так случится, что совсем ничего – пробить кварцевую пробку, ну, еще метр рыхлятины преодолеть. Работы, в общем-то, и нет, рабочие руки теперь особо не нужны. И сегодня же Кучкин убьет Али-Бабая и заставит его жен работать в забое вместо себя. Заставит… Потом с благословения Синичкиной постарается прикончить меня с Валерой. Прикончит и будет вино попивать, ожидая пока к нему жены наследные из забоя не прибегут и не скажут: "Сашенька-бей, выход готова, иди свежий воздух дышать"!