- -
- 100%
- +
Глава 1
Каждое утро в нашей квартире стало для меня чем-то особенным. Своеобразной медитацией. С тех пор как детская обрела цвет весеннего солнца, а из дома исчезла аура постоянного страха, эти утренние часы стали еще ярче.
Я проснулся в начале седьмого. Квартира все еще была погружена в сонную тишину, нарушаемую лишь мерным гудением холодильника. Встав с дивана в гостиной, я потянулся, разминая затекшие мышцы, и бесшумно направился на кухню.
План на утро был простым: приготовить завтрак и разбудить моих девочек запахом свежей выпечки и кофе. Я включил кофемашину, засыпал зерна. Достал из холодильника яйца, молоко, свежую зелень. Мои руки работали автоматически, взбивая омлет, нарезая хрустящий багет для тостов. Я чувствовал себя абсолютно на своем месте. Я был мужчиной, который заботится о своей семье.
Когда по квартире поплыл аромат свежесваренного кофе вперемешку с запахом поджаренного бекона, я вытер руки полотенцем. Пора было будить команду.
Я прошел по коридору, стараясь ступать мягко, чтобы не скрипнуть паркетом. Сначала хотел зайти к Соне, но потом решил начать с Ани. В последние дни между нами установилось хрупкое, но невероятно теплое равновесие, и мне хотелось просто увидеть ее заспанное лицо первым.
Я подошел к двери спальни. Она не была закрыта до конца. Уже занес руку, чтобы тихонько постучать по дереву, но мое движение замерло на полпути. Сквозь приоткрытую дверь в коридор падал узкий луч света от прикроватной лампы. И в этом свете я увидел Аню.
Она уже не спала. Стояла спиной ко мне, возле большого зеркала дверцы шкафа, и одевалась. На ней были довольно простые, но от того милые фиолетовые трусы. Она как раз собиралась надеть домашнюю майку.
Первой, чисто рефлекторной мыслью было отвернуться. Я уважал ее границы и то пространство, которое сам же ей дал. Но отвести взгляда так и не смог. Меня привлекло не стройное тело собственной жены, а кое-что ужасное.
Я смотрел на ее спину. Тонкую, изящную, с красивыми изгибами. Спину молодой, привлекательной женщины. Но эта спина была исполосована тенями прошлого.
Прямо под левой лопаткой виднелся старый шрам. Неровный, будто от удара чем-то тупым и тяжелым, что разорвало кожу. Чуть ниже, на ребрах справа, проступала странная, бугристая неровность. Словно кость когда-то была сломана и срослась неправильно, образовав под кожей уродливую мозоль. На левом плече кожа была неестественно пигментирована – след от старой, глубокой гематомы, которая так и не рассосалась до конца.
Но страшнее всего были не сами шрамы. Страшнее всего было движение. Аня подняла руки, чтобы просунуть их в проймы майки. Обычное, повседневное движение, которое здоровый человек делает на автомате. Но на середине пути она вдруг замерла.
Ее спина напряглась. Я увидел, как судорожно сжались пальцы, комкая ткань майки. Аня медленно опустила голову, ее плечи сжались.
Даже со спины, сквозь узкую щель в двери, я увидел, как она зажмурилась, прикусила губу. Она не издала ни звука. Ни единого стона. Она просто стояла и дышала – тяжело, прерывисто, пережидая острую, пронзающую тело вспышку боли.
Это длилось секунд десять. Затем спазм начал отпускать. Аня медленно, с невероятной осторожностью, закончила движение и натянула майку. Выдохнула. Расправила плечи, потянулась за шортами. Готовилась занять спокойную позу, которую демонстрировала мне каждый день.
Я отшатнулся от двери, словно меня ударило током. Прислонился спиной к холодной стене коридора, глядя в потолок. Сердце начало бешено колотиться.
Меня накрыло волной ужаса и ненависти к самому себе. Я радовался, как идиот. Думал: «Какая удача, мы становимся все ближе, становимся семьей». Я искренне верил, что излечил ее, просто перестав быть монстром.
Какая наивная, самодовольная чушь. Психика начала восстанавливаться, да. Но тело… Тело не забывает ничего. Максим не просто пугал ее. Он методично, годами разрушал ее физически. Ломал ей кости, рвал ткани. Раны давно затянулись, синяки сошли, превратившись в бледные тени, но боль никуда не делась. Она поселилась внутри нее, стала постоянным, молчаливым спутником.
Она просыпалась с этой болью каждый день. Она готовила мне завтраки, гуляла с дочерью, улыбалась, преодолевая скрытые от моих глаз мучения. И самое ужасное – она молчала. В ее искалеченной реальности жаловаться на боль было опасно. Это могло спровоцировать новый приступ агрессии.
Я должен это исправить. Я не могу стереть шрамы, но обязан сделать все, чтобы она больше не жмурилась от боли, надевая простую майку.
Сделав несколько глубоких вдохов, я взял себя в руки. Натянул на лицо спокойное выражение и громко, чтобы предупредить о своем приближении, постучал в дверь спальни.
– Аня? Доброе утро. Проснулась? Завтрак стынет.
Дверь приоткрылась шире. На пороге появилась моя жена. На ее лице играла мягкая, приветливая улыбка. Никаких следов боли.
– Доброе утро, – ее голос звучал легко. – Я уже встала. Иду будить Соню. Пахнет потрясающе, Максим.
Я смотрел на нее и чувствовал, как внутри все сжимается.
– Жду вас на кухне, – я кивнул и развернулся, чтобы она не заметила в моих глазах той бури, которая там бушевала.
Завтрак прошел как обычно. Соня щебетала, рассказывая о том, какой сон ей приснился, уплетая омлет за обе щеки. Аня сидела рядом со мной пила кофе и поддерживала разговор.
Моментами я смотрел на нее. Теперь, зная, куда именно смотреть, я замечал все. Видел, как она чуть неестественно держит спину прямо, чтобы не тревожить ребра. Как избегает резких поворотов корпуса, когда тянется за салфеткой. Как иногда ее пальцы на секунду замирают на ручке чашки, словно пережидая невидимый импульс дискомфорта.
Мой аппетит пропал начисто. Кофе потерял вкус. В голове закрутились мысли. Когда с завтраком было покончено, Соня спрыгнула со стула.
– Папа, а мы сегодня пойдем на площадку?
– Обязательно, мышонок. Но чуть позже, – я поймал ее за руку. – Слушай, у меня к тебе очень важное секретное задание.
Глаза Сони загорелись. Она обожала «секретные миссии».
– Какое? – прошептала она, округлив глаза.
– Мне нужно, чтобы ты пошла в свою комнату и нарисовала план, куда и какие плакаты мы повесим. Справишься? Только это займет время, работа ответственная.
– Справлюсь! Я мигом! – Соня отдала честь невидимой фуражке и умчалась по коридору в детскую. Дверь за ней закрылась.
Мы остались на кухне одни. Аня начала собирать грязные тарелки, чтобы составить их в раковину, но я остановил ее.
– Аня. Оставь посуду, – мой голос прозвучал тише, чем обычно, но в нем была такая непривычная, тяжелая серьезность, что она тут же замерла.
Она медленно опустила тарелки обратно на стол и повернулась ко мне. В ее глазах мелькнула тревога. Я так давно не говорил с ней таким тоном.
– Что-то не так? – настороженно спросила женщина.
Я сидел за столом. Не стал вставать, чтобы не нависать над ней. Просто протянул обе руки ладонями вверх через столешницу.
– Сядь, пожалуйста. На минутку.
Она колебалась долю секунды. А затем вернулась на свое место, продолжая смотреть мне в глаза.
Я мягко, но уверенно взял ее руки в свои. Ее пальцы были прохладными. Она уже не вздрагивала от моего прикосновения. Это была моя главная победа последних дней. Но я почувствовал, как мышцы ее предплечий напряглись. Она готовилась ко всему.
Я смотрел ей прямо в глаза, не моргая. Собирался сказать правду, какой бы неудобной она ни была.
– Сегодня утром, когда я шел вас будить… – начал я, тщательно подбирая слова, чтобы не звучать как обвинитель. – Дверь в твою спальню была приоткрыта.
Зрачки Ани мгновенно расширились. Легкий румянец стыда залил ее щеки. Она инстинктивно попыталась отдернуть руки, решив, наверное, что я подглядывал за ее переодеванием с животными целями. Но я сжал пальцы чуть крепче, удерживая ее.
– Я не подглядывал за тобой, честное слово. Я собирался постучать, – я говорил быстро, чтобы пресечь ее страхи на корню. – Но увидел тебя со спины.
Румянец на ее щеках начал стремительно бледнеть, сменяясь серостью. Она поняла, что именно я увидел. Аня опустила взгляд на наши сцепленные руки. Ее плечи снова поползли вниз, скручиваясь в позу жертвы.
– Максим…
– Я видел, как ты надевала майку, Аня, – перебил я ее, сохраняя серьезность. – Видел, как ты жмурилась, одеваясь. Видел, что тебе больно. Видел шрамы.
Аня опустила взгляд, чуть сильнее сжав пальцы в моих руках.
– Все нормально… – прошептала она почти беззвучно. – Это просто… на погоду. Давно уже зажило. Правда, Максим. Не обращай внимания.
Эти слова полоснули меня по сердцу. Она оправдывалась. Защищала меня от последствий моих же собственных действий, лишь бы не вызвать старый гнев.
– Не обращать внимания? – я горько усмехнулся, покачав головой. – Аня, посмотри на меня. Пожалуйста.
Она медленно, с видимым усилием подняла глаза. На ее ресницах блестели слезы, которые она изо всех сил пыталась удержать.
– Как я могу не обращать внимания? Я сам причинил тебе всю ту боль. Ты молчишь. Терпишь ее каждый день, – я запнулся, сглотнув. Пытался подбирать слова. – Аня, я не могу вернуть время назад. Я бы отдал все, что у меня есть, чтобы получить каждый удар, который тебе нанес. Но я не могу.
– Максим… – повторила она, сдерживаясь из последних сил.
– Но я могу попытаться исправить это. Я не предлагаю тебе прислушаться ко мне, Аня. Я прошу тебя, – мой голос звучал твердо, но с нотками искренней мольбы. – Умоляю. Давай съездим в больницу. К лучшим врачам. Мы сделаем полное обследование. Все, что потребуется. Я найду способ унять боль, чтобы ты хотя бы попыталась забыть о ней.
Паника плеснула в ее глазах. Больница для жертвы домашнего насилия – это страшное место. Это вопросы врачей «откуда у вас эти травмы?». Это необходимость раздеваться, показывать свои увечья чужим людям, заново переживая унижение.
– Нет… Максим, не надо, – она замотала головой, пытаясь высвободиться из моей хватки. – Врачи будут спрашивать… это стыдно. Я не могу. Со мной правда все хорошо, я привыкла…
– К боли нельзя привыкать! – я сказал это чуть громче, чем следовало, и тут же осекся, увидев, как она вздрогнула. Закрыл глаза на секунду, проклиная свои сорвавшиеся эмоции, и снова заговорил, максимально мягко: – Прости. Просто послушай меня. Никто не будет задавать лишних вопросов. Мы поедем в частную клинику. Они будут лечить последствия, а не ковыряться в причинах. Никто не посмеет задать бестактный вопрос, я клянусь тебе. Аня, прошу, позволь помочь тебе. Позволь попытаться исправить то, что натворил.
Она долго смотрела на меня. Искала подвох. Искала в моих глазах привычное раздражение или желание просто поставить «галочку» в графе «я хороший муж». Но нашла там только непоколебимую искренность.
Ее плечи, до этого напряженные, вдруг обмякли. Она словно сдалась под тяжестью моей заботы. Опустила глаза на свои руки, которые я все еще держал в своих.
– У меня… – ее голос дрожал, переходя в болезненный шепот. Это было признание, которое она прятала годами. – У меня немеет левая рука по ночам. И ребра… там, справа. Иногда мне тяжело сделать глубокий вдох. Как будто там что-то колет.
Каждое ее слово было гвоздем, забиваемым в мое сердце. Неправильно сросшиеся ребра. Защемление нерва из-за смещения позвонков. Господи, каким же Макс был ублюдком.
– Мы сделаем все, что возможно, – я сжал ее руки, передавая свое тепло и уверенность. – Найдем лучших реабилитологов. Массаж, терапия, если нужно – операция. Я переверну весь город.
Аня глубоко вздохнула. Слезы наконец-то покатились по ее щекам, но она не стала их вытирать. Она просто кивнула. Один раз. Коротко и устало. Но этого было достаточно.
– Хорошо. Я… я поеду с тобой.
– Спасибо тебе. За доверие, – я поднялся со стула. – Иди, собирайся. Одевайся во что-то удобное. Я пока поговорю с Соней и вызову машину.
– Прямо сейчас? Но…
– Да, прямо сейчас.
Спорить она не стала. Уже через пятнадцать минут мы стояли в коридоре. Аня надела мягкий спортивный костюм и легкую куртку. Она все еще выглядела напуганной предстоящим визитом к врачам, но держалась стойко. Я присел на корточки перед Соней, которая вышла нас провожать.
– Так, боец, – я поправил воротник ее футболки. – План изменился. Площадка переносится на вечер. А сейчас мы с мамой уезжаем по очень важным взрослым делам.
– На работу? – надула губки Соня.
– Нет, – я улыбнулся и заговорщицки подмигнул ей, понизив голос. – Понимаешь, мне нужно украсть маму на пару часов. Хочу провести с ней время вдвоем.
Соня округлила глаза и хихикнула, прикрыв рот ладошкой.
– Прямо как в кино?
– Прямо как в кино, мышка, – подтвердил я. – А ты остаешься за главную. Ты – капитан квартиры. Смотреть мультики разрешается. Рисовать разрешается. Открывать дверь чужим строго запрещается. Справишься с командованием?
– Так точно! – девочка выпрямилась, гордо выпятив грудь.
– Я в тебе не сомневался.
Я поднялся, погладил ее по волосам и открыл входную дверь, пропуская Аню вперед. Когда мы вышли на лестничную клетку, я дважды провернул ключ в замке, закрывая Соню в безопасности нашего нового дома. Следом повернулся к Ане. Она нервно теребила ремешок своей сумочки.
Я не стал ничего говорить. Просто подошел и встал рядом, позволив взять меня под руку. На удивление, Аня согласилась. Впереди нас ждала больница. Ждало столкновение с призраками прошлого, задокументированными на рентгеновских снимках. Но впервые за долгие годы она шла туда не одна.
Я шел с ней. И я собирался вытащить каждую занозу из ее израненного тела, чего бы мне это ни стоило.
Глава 2
Дорога до клиники прошла в напряженном молчании. Аня сидела на заднем сиденье такси, неестественно прямо, вцепившись пальцами в сумочку. Она смотрела в окно на проплывающий мимо весенний город, но я знал, что она не видит ничего, кроме своих собственных страхов.
Я выбрал один из лучших частных медицинских центров города. Никаких обшарпанных коридоров, очередей и запаха хлорки. Пространство клиники напоминало лобби дорогого отеля: много света, живые растения, мягкие диваны, приглушенная музыка и безупречно вежливый персонал.
Я взял все на себя. Сам подошел к стойке регистрации, оформил VIP-сопровождение, подписал согласия на обработку данных, категорически запретив доступ к медицинской карте кому-либо, кроме лечащего врача. Аня все это время стояла чуть позади меня, спрятавшись за моей спиной, как за каменной стеной. Затем ее забрала приветливая медсестра.
– Не волнуйтесь, мы с Анной Викторовной пройдем все кабинеты, – заверила она меня.
Я остался в зоне ожидания. Следующие два с половиной часа стали для меня персональной пыткой. Я, человек, привыкший к стрессу на работе, сидел на кожаном диване, пил уже четвертую чашку эспрессо и не мог найти себе места. Мерил шагами коридор, смотрел на часы каждые пять минут. Мое воображение, подпитываемое памятью Максима, рисовало страшные картины: холодные аппараты МРТ, врачи, хмурящие брови при виде старых переломов, Аня, вынужденная раздеваться и заново переживать унижение, показывая шрамы.
Я ненавидел себя. Ненавидел эти руки, эти широкие плечи, эту физическую силу, которая была дана мужчине для защиты, но использовалась для разрушения. Если бы я мог, прямо сейчас бы вырвал из своей головы все воспоминания Максима, чтобы не видеть, как именно он наносил эти удары. Но я не мог. Это был мой крест.
Наконец, дверь последнего кабинета открылась. Медсестра пригласила меня внутрь. Кабинет главного реабилитолога-травматолога, доктора Ковалева, был просторным и светлым. Аня уже сидела на стуле возле стола врача. Она была одета, но выглядела невероятно уставшей. Под ее глазами залегли тени, плечи были опущены. Обследование вымотало ее эмоционально.
Я подошел, положил руку ей на плечо – коротко, чтобы просто обозначить «я здесь» – и сел на соседний стул. Доктор Ковалев, седой мужчина с умными, проницательными глазами, кликнул мышкой, и на большом мониторе на стене высветились черно-белые снимки.
У меня внутри все заледенело. Смотреть на кости и ткани человека, которого ты любишь, всегда страшно. Но смотреть на сломанные тобой кости – это за гранью.
– Итак, – Ковалев снял очки и посмотрел на нас. Его тон был абсолютно профессиональным, лишенным осуждения, что меня немного успокоило. Он видел, кто платит, и знал, как нужно общаться с такими клиентами. – Мы провели комплексное обследование. МРТ грудного и шейного отделов позвоночника, рентген грудной клетки, УЗИ мягких тканей.
Он взял лазерную указку, навел красную точку на монитор, и продолжил:
– Острых, угрожающих жизни состояний нет. Все травмы старые, ткани давно консолидировались. Но… – врач сделал паузу, – проблема в том, как именно они срослись. Шестое и седьмое ребро справа. Застарелый перелом со смещением. Срослись с образованием избыточной костной мозоли. Эта мозоль периодически раздражает межреберный нерв при глубоком вдохе или повороте корпуса. Отсюда резкая, колющая боль, о которой говорила Анна Викторовна.
Я стиснул зубы, вспомнив, как Аня жмурилась, одеваясь с утра.
– Далее. Шейно-грудной отдел, – точка переместилась на позвоночник. – Мышечный спазм в левой лопаточной зоне. Мышцы зажаты годами. Они пережимают сосуды и нервные корешки. Именно поэтому немеет левая рука по ночам. Организм Анны Викторовны находится в состоянии хронического компенсаторного напряжения. Хорошая новость в том, что хирургическое вмешательство не требуется. Плохая – консервативное лечение займет время и потребует от вас дисциплины.
– Все, что нужно, доктор, – мой голос прозвучал тихо. – Любые процедуры. Бюджет не ограничен.
Аня вздрогнула и посмотрела на меня, но я не отрывал взгляда от врача.
– Прекрасно, – кивнул Ковалев. – Я распишу схему. Первое: интенсивный курс миофасциального массажа. Это будет больно, Анна Викторовна, предупреждаю сразу, но это необходимо, чтобы исправить ситуацию. Два раза в неделю, по выходным, здесь, у наших лучших специалистов. Второе: магнитотерапия и лазер на область сросшихся ребер, чтобы снять хроническое воспаление нерва. Третье: медикаментозная поддержка – нестероидные противовоспалительные препараты в период обострений и легкие миорелаксанты на ночь, чтобы вы наконец-то начали нормально спать. Я сейчас распечатаю подробный протокол лечения и рецепты. Мне нужно пару минут, чтобы согласовать график массажиста в регистратуре. Подождите здесь.
Ковалев встал, накинул халат и вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь. Мы остались одни. В кабинете воцарилась тишина, прерываемая лишь легким шумом кондиционера. Монитор на стене продолжал светиться, безжалостно демонстрируя черно-белые доказательства моих преступлений. Криво сросшиеся ребра. Зажатые позвонки.
Я сидел, опираясь локтями о колени и сцепив пальцы в замок. Никак не мог набраться смелости взглянуть на Аню. Вся та выдержка, весь мой контроль над ситуацией рухнули, разбившись об эти снимки. Я думал, что сильный. Думал, того, что делаю, достаточно, что исправить ситуацию в семье. Каким же я был кретином.
Максим своими собственными руками превратил жизнь светлой, талантливой девушки в бесконечную физическую пытку. Она не могла дышать полной грудью. Не могла спать. Она была заперта в клетке из собственной боли, которую построило для нее это тело.
– Максим?.. – тихо позвала Аня. Она почувствовала, как изменилась энергетика в комнате. Привыкла считывать мои состояния.
Я попытался сделать вдох, но горло перехватило.
– Прости… – вырвалось из меня. Это был не мой обычный, уверенный голос, а хриплый, надломленный шепот человека, стоящего на краю пропасти. Я не смотрел на нее. Я смотрел на свои руки, сцепленные в замок. Те самые руки.
– Не нужно…
– Аня… прости меня, – я покачал головой, слова полились из меня бесконтрольным потоком. – Я смотрю на эти снимки и не понимаю… не понимаю, как я мог быть таким чудовищем.
– Максим, все же хорошо… – ее голос задрожал. Она снова пыталась успокоить меня, привычно беря вину и сглаживая углы.
Но я перебил ее. Впервые за эти дни – резко.
– Не хорошо! – мой голос сорвался, эхом отразившись от стен кабинета. – Ни черта не хорошо, Аня! Ты все это время жила в таком состоянии! Терпела и… молчала.
Я зажмурился. И вдруг произошло то, чего я не ожидал от самого себя. Мои глаза обожгло огнем. Влага, которую я не мог контролировать, скопилась под веками, и первая капля сорвалась вниз, разбившись о костяшки моих сцепленных пальцев. За ней последовала вторая. Третья.
Я плакал. Здоровый, двадцатипятилетний мужик, ворочающий миллионами, сидел в кабинете врача и плакал от бессилия и всепоглощающей, разъедающей душу ненависти к самому себе. К прошлому Максиму.
– Я ненавижу его… – прошептал я, не осознавая, что говорю о себе в третьем лице. – Я так ненавижу того ублюдка, которым я был. Я сломал тебя. И я не знаю… не знаю, как с этим жить. Как смотреть тебе в глаза после этого. Как прикасаться к тебе, зная, что эти руки делали…
Я закрыл лицо ладонями, пряча свои слезы, проваливаясь в черную яму самобичевания. Мои плечи судорожно затряслись от беззвучных рыданий, которые рвали грудную клетку изнутри.
Аня замерла. Она сидела на своем стуле, не в силах пошевелиться. В ее картине мира мужчина никогда не плакал. Максим кричал, бил посуду, мог угрожать, шантажировать, смеяться в лицо. Но он никогда не проявлял слабости. Никогда не испытывал раскаяния.
А сейчас перед ней сидел человек, который разрушил ее жизнь, и плакал над рентгеновскими снимками. Плакал не от жалости к себе, не от страха наказания. Он плакал из-за боли жены.
Для жертвы, годами жившей с психопатом, увидеть искренние, неконтролируемые слезы раскаяния своего мучителя – это шок.
И тут внезапно я услышал шорох. Сквозь пелену собственных эмоций я не сразу понял, что происходит. Шорох одежды. Скрип стула. А затем я почувствовал прикосновение. Мягкие, теплые женские ладони легли поверх моих рук, закрывающих лицо.
Я вздрогнул и замер, перестав дышать. Аня была передо мной. Она опустилась на колени прямо на холодный кафель медицинского кабинета, чтобы оказаться на одном уровне. Ее пальцы с удивительной силой потянули мои руки вниз, заставляя меня открыть лицо.
Я посмотрел на нее сквозь слезы. Мои глаза были красными, по щекам текли влажные дорожки. Маска неуязвимости была разбита вдребезги. Я был жалок и абсолютно открыт. Но в ее глазах, устремленных на меня, не было ни страха, ни отвращения, ни торжества мести.
В ее огромных глазах стояли собственные слезы, но лицо светилось каким-то невероятным, пронзительным светом. Она смотрела на меня так, словно видела впервые в жизни. Словно сквозь черты ненавистного ей Максима проступила моя настоящая душа.
– Максим… – ее голос был тихим, срывающимся, но в нем звучала нежность. Она не стала ничего объяснять. Не стала говорить дежурных фраз «все пройдет». Аня просто подалась вперед. Она обхватила мою голову обеими руками, пальцы зарылись в мои волосы на затылке. Аня уверенно притянула меня к себе.
Я уткнулся лицом прямо в ее живот, в мягкую ткань ее спортивного костюма. Мои руки, лишенные воли, безвольно опустились вниз. Она обняла меня. Женщина, которую я ломал, прижимала к себе мою голову, защищая от моего же собственного внутреннего ада. Она гладила меня по волосам, перебирая пряди, укачивая, как ребенка.
– Тише… ну чего ты, – шептала она куда-то мне в макушку. Я чувствовал, как ее слезы капают мне на волосы. – Я здесь. Мы здесь.
Мои руки дрогнули. Инстинкт взял верх над чувством вины. Я медленно, боясь, что она отстранится, поднял руки и обхватил ее за талию. Она не сдвинулась. Наоборот, прижалась ко мне еще крепче, словно желая впитать мою боль в себя.
– Аня… – прошептал я, чувствуя, как с каждой секундой в этих объятиях отступает холод, сковавший мою душу. Она чуть отстранилась, ровно настолько, чтобы взять мое лицо в свои ладони. Заставила меня поднять голову. Большими пальцами аккуратно, бережно вытерла слезы с моих щек.
– Послушай меня, – сказала она. Ее голос дрожал, но в нем была невероятная женская сила. – Того Максима больше нет. Я не знаю, как это произошло. Не знаю, что случилось с тобой в тот день. Но я вижу перед собой другого человека.
Она смотрела мне прямо в глаза, ища в них подтверждение своим словам. И находила его.
– Все эти дни… эти последние недели, – Аня прерывисто вздохнула. – Я просыпаюсь и не верю. Я боюсь, что это сон. Я, Соня… мы живем как в сказке. Мы вместе завтракаем, гуляем. Мы вместе красили стены в детской. Ты подарил мне мастерскую. Не дал Тамаре сказать обо мне плохое слово. Я так долго боялась поверить. Думала, что скоро ты сорвешься. Ждала этого. Но сейчас… сейчас, видя твои слезы… видя, как тебе больно из-за меня… Я хочу довериться тебе, Максим.