Избранная

Но дорогу ему преградил Чоксо.

Вакхалиец стоял неподвижно, но в его позе читалась угроза. Глаза, холодные и пронзительные, не отрывались от торговца. Он тоже узнал Сайса — мальчика, который когда‑то спас его. И сейчас в душе Чоксо бушевала та же ярость, что и в Анне.

— Что здесь происходит?! — прогремел над толпой голос Одаша.

— Склонитесь! Перед вами мензин Одаш Баладжар, истинный наследник Повелителя Джихиньяра Баладжара, правителя Аркахаллы! — громко провозгласил один из стражей.

Толпа мгновенно притихла. Люди, словно по команде, опустились на колени. Даже торговец, ещё секунду назад брызжущий слюной, рухнул на землю, втянув голову в плечи.

Люди расступились, образуя широкий проход. Одаш, всё ещё верхом на Чёрном Демоне, медленно приблизился к месту ссоры.

— О великий господин! — заскулил торговец, вытягиваясь в поклоне. — Эти люди, наплевав на все законы, пытались украсть моего раба!

— Ты едва не убил его! — не выдержала Анна, голос её дрогнул от гнева.

Злость пылала в ней, как пламя, готовое вырваться наружу. Ей хотелось схватить торговца за горло, встряхнуть, заставить почувствовать хоть каплю того ужаса, который пережил Сайс.

Мальчик едва держался в сознании. Ноги его подкашивались, пальцы судорожно цеплялись за одежду Анны, словно она была единственным якорем в этом мире.

— Это мой раб! Я всего лишь наказывал его за непослушание, — огрызнулся торговец, вскинув подбородок, но глаза его бегали, избегая взгляда Одаша.

— Этот человек хотеть… — начал Чоксо, но Анна резко перебила его:

— Нет, Чоксо.

Она поняла, что вакхалиец собирался сказать: торговец хотел ударить её. И тогда… тогда ему бы не миновать казни. Но это было бы слишком просто. Слишком быстро. Анна хотела, чтобы этот человек почувствовал — медленно, мучительно, как почувствовал Сайс.

Чоксо недовольно засопел, но спорить не стал.

— Это так, Анна? Ты хочешь забрать этого раба? — спросил Одаш, словно не замечая ни бормотания торговца, ни сдержанного гнева Чоксо.

— Да, мой господин, — ответила Анна твёрдо, глядя ему в глаза.

— Но, мензин… — попытался возразить торговец, однако Одаш оборвал его одним взглядом.

— Эта женщина — моя, — произнёс он резко, и в голосе его прозвучала такая сталь, что торговец невольно сжался. — И если она пожелает этого раба, значит, я куплю его у тебя.

— Что вы, господин… — залепетал мужчина, торопливо разводя руками. — Как я могу взять деньги с самого мензина? Этот раб — мой подарок вам. Если бы я только знал…

— Довольно, — оборвал его Одаш. — Он твой, Анна. — Затем, повернувшись к стражам, добавил: — Возвращаемся.

Мензин развернул Чёрного Демона и направился к послам, ожидавшим с явным недовольством. Толстый посол всё ещё вытирал мокрый лоб, тощий — недовольно поджимал губы. Они что‑то резко бросили Одашу, когда он приблизился, но Анна не стала вслушиваться. Всё её внимание было сосредоточено на Сайсе.

Чоксо бережно подхватил измученного мальчика на руки.

— В паланкин, — тут же распорядилась Анна.

Вакхалиец нахмурился. Паланкин был одноместным. И хотя Анна и Сайс не отличались крупными габаритами, вдвоём им там было явно не разместиться.

Анна уловила немой вопрос в его глазах и ответила:

— Я поеду верхом. Найди мне лошадь.

Чоксо осторожно усадил мальчика в паланкин, кивнул стражу, чтобы тот оставался при Анне, и растворился в толпе, спеша выполнить поручение.

Анна присела рядом с Сайсом. Сердце сжималось от боли и жалости. Она осторожно убрала со лба мальчика влажные от пота волосы, но он даже не отреагировал — словно находился где‑то далеко, за гранью реальности.

Почувствовав на себе чей‑то взгляд, Анна обернулась. Толпа постепенно расходилась, бросая на неё любопытные, а порой и возмущённые взгляды. Торговец уже переключился на подошедших знакомых — размахивал руками, что‑то возбуждённо рассказывал. Наверняка хвастался, что в его убогую лавку пожаловал сам наследник Повелителя.

Но Анна ощущала другой взгляд — пристальный, тяжёлый, не принадлежащий никому из этих людей.

Резко повернув голову вправо, она заметила третьего посла из Хорты. В отличие от своих спутников, он не тронулся с места. Стоял, слегка наклонив голову, и смотрел на неё — внимательно, задумчиво.

Заметив, что Анна его увидела, он тут же развернул лошадь и двинулся вслед за остальными.

— Неужели это и вправду ты, Анна? — донёсся до неё тихий, едва слышный голос Сайса.

Анна обернулась.

Сайс тяжело дышал, но его зелёные глаза — яркие, несмотря на изнеможение — жадно скользили по её лицу, словно пытались впитать каждую черту, убедиться, что это не сон. В их глубине плескалась отчаянная надежда, смешанная с неверием.

Девушка с трудом растянула губы в улыбке. Внутри всё сжималось от боли и жалости — таких острых, что они едва не лишали её дара речи. Протянув руку, она осторожно убрала с его лица влажный локон, прилипший ко лбу.

— Да, друг мой, это действительно я.

Вдруг Сайс захрипел, его тело содрогнулось от приступа кашля, и он начал заваливаться набок. Анна мгновенно подставила плечо, обняла его за плечи, стараясь не задеть кровоточащие раны на спине. Прижавшись щекой к его голове, она зашептала слова утешения — тихие, нежные, как дуновение ветра. Вторая рука невольно скользнула по его впалой щеке, поглаживая с такой бережностью, будто он был сделан из хрупкого стекла.

Рядом молча стоял страж, оставленный Одашем. После недолгой паузы он протянул флягу с водой — просто, без слов, но в этом движении читалась искренняя сочувственная нота.

— Спасибо, — искренне выдохнула Анна, принимая флягу.

Она осторожно помогла Сайсу сделать несколько глотков. Страж не отходил — наблюдал с нескрываемой жалостью. Мужчина был уже в годах, лет за сорок. Его мощная фигура в бело‑золотой форме личной гвардии Повелителя выглядела внушительно, но лицо — с крупным носом, тонкими губами и смуглой кожей — излучало доброту. Типичный аркахаллонец, но в его карих глазах не было ни капли жестокости, только тихая печаль.

— У меня сын примерно такого же возраста, — словно оправдываясь, пробормотал он. — Жалко мальчишку. За что же с ним так?

— Скоро узнаем, — тихо ответила Анна, не отрывая взгляда от Сайса.

Тот то ли уснул, то ли потерял сознание. Девушка осторожно уложила его на бок, поднялась, отдала флягу стражу и ещё раз поблагодарила. Затем прикрыла дверцу паланкина и устремила взгляд на торговую площадь.

Жизнь текла своим чередом. Кто‑то неспешно прогуливался, наслаждаясь тёплым днём. Другие яростно спорили о цене товара, размахивая руками. Одни пришли сюда в поисках развлечений и свежих сплетен, другие торопились выполнить поручения хозяев. Но среди вольных горожан мелькали фигуры, от которых сердце Анны сжималось всякий раз.

Рабы.

Они двигались словно тени — без цели, без воли. Глаза потухли, лица застыли в маске безразличия. Уродливые железные ошейники обвивали их шеи, будто ядовитые змеи, напоминая о вечной несвободе. Анна знала эту боль не понаслышке. Она помнила, как сама когда‑то ощущала холод металла на своей коже, как каждый шаг отдавался в душе глухим стуком отчаяния.

Её взгляд задержался на маленькой фигурке у угла лавки. Девочка лет четырёх. Она пряталась, но глаза — огромные, полные страха — неотрывно следили за Анной. Подбородок дрожал, будто она изо всех сил сдерживала рыдания. Худенькое тельце едва прикрывала серая тряпка, давно утратившая право называться платьем. На шее — тот же железный ошейник, что и у Сайса. Скорее всего, они принадлежали одному хозяину.

Внезапно к девочке подбежала молодая женщина — тоже с ошейником. Она схватила её на руки, бросила на Анну испуганный взгляд и поспешила скрыться.

В этот момент вернулся Чоксо. В руках он держал поводья двух лошадей.

***

Когда процессия достигла дворца, Сайса без промедления доставили в покои Анны. Первым делом она велела позвать лекаря. К её удивлению, вместе с ворчливым стариком явилась и Нина.

В этот момент Чоксо, повинуясь просьбе Анны, осторожно снимал с шеи мальчика железный ошейник. Сайс уже бредил — лихорадка поднимала температуру, кожа пылала, а дыхание стало прерывистым.

Лекарь заворчал, что его обязанность — лечить обитательниц гарема, а не «приблудных оборванцев», но строгий взгляд избранной заставил его умолкнуть. С недовольным вздохом он приступил к осмотру.

— Кто это? — тихо спросила Нина, наблюдая, как лекарь промывает раны на спине мальчика, а Феруха, поспешившая к госпоже сразу после её возвращения, готовит целебные отвары.

Анна, убедившись, что Сайсу оказывают помощь, жестом позвала Нину в соседнюю комнату — не мешать работе.

— Ты должна знать: Садише весьма недовольна тем, что ты покинула дворец, — произнесла Нина, опускаясь на софу. Её голос звучал сдержанно, но в глазах читалась тревога.

— Я была со своим господином, а значит, правил не нарушала, — равнодушно пожала плечами Анна.

— Так‑то оно так, но Садише остаётся главой гарема. Покидая его пределы, ты обязана просить её дозволения. Боюсь, эта выходка тебе аукнется, — строго добавила наложница. — Ты слишком расслабилась, Анна. Одаш сохранил титул, но его положение шатко. Не факт, что он сумеет тебя защитить, если дело дойдёт до открытого конфликта. Ты будто в насмешку дёргаешь тигра за усы. Осторожнее.

Анна промолчала. Она знала: Нина права. Но терпение иссякло. Сидеть, ждать, подчиняться — всё это больше не имело смысла.

Заметив, что её слова не возымели действия, Нина вздохнула:

— Я тебя предупредила. Дальше решай сама.

Анна мысленно поблагодарила её за то, что она не стала продолжать наставления. Настроение девушки и так балансировало на грани.

— Так кто этот мальчик? — повторила Нина, смягчая тон.

— Такой же раб, как и я, — тихо ответила Анна, присаживаясь рядом. — Когда мы с Чоксо попали в рабство, вакхалиец был тяжело ранен. Я буквально носила его на руках, выхаживала — в тех условиях это казалось невозможным. Нам помогла одна знахарка и её внук. На рынке рабов нас разлучили: меня забрали в гарем, и я больше их не видела. Сегодня, проезжая торговую площадь, я заметила, как мужчина избивает мальчика‑раба. Это оказался Сайс. Я забрала его.

Нина не произнесла ни слова — лишь медленно покачала головой. Если история её удивила, она не показала этого.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь приглушёнными голосами из соседней комнаты — лекарь давал указания, Ферухе шепотом успокаивала Сайса, изредка доносились его тихие стоны.

Анна откинулась на спинку софы, закрыла глаза. Перед внутренним взором пронеслись обрывки прошлого:

… Телега, на которой она тащила раненого Чоксо.

… Старуха‑знахарка, протягивающая флягу с травяным отваром.

… Из‑за её плеча робко выглядывает щекастый паренёк — Сайс, тогда ещё полный жизни.

… Рынок рабов: последний взгляд на добрую женщину, крик торговца, заносящего руку для удара.

Нынешний Сайс мало напоминал того мальчишку. Но это был он.

Мысли Анны переметнулись к другим рабам — к тем, чьи потухшие глаза она видела на площади. Они сдались. Их плечи были опущены, души — сломлены. Такие же невольники, как и она.

Но разница была в одном: Анна не собиралась сдаваться.

Она будет бороться.

До конца.

Из спальни вышел лекарь. Анна распахнула глаза.

Старик метнул в её сторону взгляд, полный сдержанной неприязни, но, вспомнив, с кем имеет дело, всё же склонил голову — едва‑едва, словно боясь перегнуть палку. Голос его звучал сухо, отрывисто:

— Я обработал все раны. Глубокие — зашил. Жар спал. Оставил вашей служанке рекомендации и всё необходимое для перевязок. Никаких физических нагрузок, пока раны полностью не затянутся. Для дальнейшего выздоровления ему понадобятся отдых и хорошее питание.

Было очевидно: ему претило не только разговаривать с Анной, но и вообще возиться с каким‑то рабом. Однако выбора у него не имелось — девушка ясно дала это понять с самого начала.

И оттого её следующие слова — искренние, без тени высокомерия — стали для него настоящим потрясением.

— Благодарю вас. Прошу прощения за резкость, — произнесла Анна мягко.

Лекарь замер. В его глазах вспыхнуло недоумение. Он даже слегка покраснел, осознав, что сам не скупился на резкие выражения. Пробормотав что‑то невнятное, он поспешил удалиться, бросив на девушку последний, задумчивый взгляд.

Нина тоже вскоре откланялась — её вечно ждали срочные дела.

Анна тихо приоткрыла дверь спальни.

Сайс спал на её кровати — на животе, чтобы не тревожить раны. Его не стали одевать в чистую рубаху и не накрыли покрывалом: так было проще следить за состоянием спины. И теперь Анна могла разглядеть всё в ужасающей подробности.

Свежие раны — кровавые, воспалённые — явно появились сегодня. Но рядом с ними тянулись старые рубцы — бледные, но всё ещё заметные. Это наказание не было для Сайса в новинку.

Ферухе молча убирала окровавленные бинты и инструменты, оставленные после работы лекаря. Время от времени она бросала на мальчика жалостливые взгляды — тихие, полные сострадания.

В этот момент двери в покои Анны резко распахнулись.

На пороге стоял Одаш — лицо напряжённое, в глазах — сдержанный гнев.

Анна мгновенно прикрыла дверь спальни, чтобы не потревожить сон Сайса, и вышла навстречу.

— Не хочешь объясниться? — бросил он, скрестив руки на груди. Голос звучал холодно, но в нём угадывалась едва сдерживаемая буря.

— Что именно вас интересует, господин? — спросила она спокойно, глядя ему прямо в глаза.

— Зачем ты устроила то представление?

— Не уверена, что понимаю, о чём вы, — ответила Анна, не отводя взгляда.

Одаш резко шагнул вперёд, схватил её чуть выше локтей и притянул к себе.

— Что за спектакль с торговцем посреди площади — и на глазах у иностранной делегации?! — прорычал он ей в лицо, и в его голосе прозвучала не только злость, но и что‑то ещё — тревога, беспокойство, скрытое за гневом.

Это был первый раз, когда он по‑настоящему разозлился на неё.

Что задело его глубже — её непослушание или внезапное сомнение в собственных силах? В душе Одаша шевельнулась горькая мысль: возможно, он сам оказался не готов.

Ведь ему впервые доверили столь ответственное дело. Не просто формальный ритуал — а настоящую проверку. И он хотел — отчаянно хотел! — показать себя с наилучшей стороны. Не только перед послами, чьи холодные взгляды он ощущал кожей. Не только перед Анной, чьё одобрение вдруг стало для него необъяснимо важным. Но прежде всего — перед самим собой.

Он представлял это иначе.

В его воображении всё складывалось безупречно: чинная процессия, сдержанные речи, безупречная дипломатия. Но реальность оказалась насмешливой пародией на его мечты.

Сначала — недовольные перешёптывания послов из‑за отсутствия паланкинов. Затем — дерзкое приветствие Анны, прозвучавшее как вызов. А после — та сцена на площади: её схватка с торговцем из‑за какого‑то раба, её непоколебимая решимость, её непокорность.

Всё пошло не так. Совсем не так.

И теперь, глядя на Анну, он чувствовал, как внутри разгорается огонь — не только гнев, но и что‑то ещё, смутное, тревожное. Возможно, страх. Страх перед тем, что он не справился. Перед тем, что она — эта маленькая, упрямая девушка — каким‑то образом стала мерилом его силы.

Вот почему он сорвался. Вот почему его голос звучал так жёстко, а взгляд — так холодно.

— Представление?! — вспыхнула Анна, несмотря на боль в сжатых предплечьях. — Он едва не убил мальчика!

— Если тебе стало жаль его, ты могла просто купить или забрать. Стоило лишь назвать моё имя, — голос Одаша звучал ровно, но в глазах плескалось раздражение. — Зачем нужно было устраивать скандал и нападать на торговца?

— Он его избивал! — сорвалась на крик Анна, словно пытаясь вбить в него очевидную истину.

— Это было его право! — так же громко ответил наследник, и в его тоне прорезалась холодная непреклонность. — Его право, как хозяина. Ведь этот мальчик всего лишь…

— Раб? — перебила Анна, резко высвобождаясь из его хвата. — Да, вы правы. У него, как у хозяина, есть право избить его, морить голодом или просто убить. Конечно. Ведь мальчик — раб. Всего лишь раб. У него нет никаких прав, ведь в глазах хозяев он хуже скота. Так? Рабы — мусор, грязь под ногами господ. Их жизнь ничего не стоит. Их можно продать, купить, убить, подарить… Или даже разводить, как собак или свиней.

Она сделала шаг назад, голос дрогнул, но она продолжила, чеканя каждое слово:

— И я ни на минуту об этом не забываю. Ведь я тоже — всего лишь рабыня. А вы — мой хозяин. Я нарушила ваш приказ? Осмелилась опозорить своего господина? Теперь заслуживаю наказания?

С этими словами Анна опустилась на колени. Покорно сложила руки на груди, склонила голову, обнажая шею — классическая поза провинившегося раба. Та самая поза, которую в доме её бывшего хозяина вбивали в неё ударами и угрозами.

Ферухе, выглянувшая из спальни, прижала ладони к груди, задыхаясь от ужаса. Чоксо, стоявший рядом, сжал рукоять кинжала так, что побелели пальцы. Он был готов броситься на защиту госпожи в любую секунду.

Одаш замер. Его взгляд, широко распахнутый, скользнул по Анне — по её прямой спине, по склоненной голове, по бледным, напряжённым рукам. В этот момент он увидел не избранную, не возлюбленную — а рабыню. Ту, кем она была по закону этого мира.

И что‑то в нём надломилось.

Он опустился перед ней на колени. Руки, большие и тёплые, бережно обхватили её лицо, заставили поднять голову.

— Прости меня, — произнёс он охрипшим от волнения голосом. — Прости. Я не имел права срываться на тебе.

— Господин… — начала Анна, но он не дал ей продолжить.

— И ты не рабыня. Для меня — точно нет. Ведь это я… твой раб навечно. И клянусь своей жизнью, что сделаю всё, чтобы ты стала свободной.

Его губы коснулись её губ — быстро, почти судорожно, как будто он боялся, что не успеет. Затем он резко поднялся, развернулся и вышел, не оглядываясь.

Ферухе тут же бросилась к госпоже, помогая ей подняться. Но Анна всё ещё смотрела на закрывшуюся дверь. В голове роились мысли — острые, противоречивые, как осколки разбитого зеркала.

Он сказал «всё, чтобы ты стала свободной»… Но что это значит?

***

Анна сидела перед зеркалом. Движения были размеренными, почти механическими: гребень скользил по волосам, разделяя их на ровные пряди. Но взгляд… Взгляд её скользил не по отражению, а куда‑то дальше — сквозь стекло, сквозь стены, туда, где на торговой площади всё ещё жили тени тех, кого она сегодня увидела.

Сайса перенесли в комнату Чоксо. Никто из слуг не горел желанием делить кров с хмурым вакхалийцем — так что до сегодняшнего дня он был единственным хозяином этого скромного, но уютного уголка. Теперь же там, на жёсткой койке, спал измученный мальчик, а Чоксо, как и всегда, стоял на страже у дверей.

Ферухе давно закончила свои хлопоты: сменила постель, приготовила ночную одежду, растопила ароматные травы в жаровне. Теперь она ушла к себе, оставив госпожу в тишине.

Анна отпустила гребень. Зеркало отражало её профиль — тонкий, напряжённый, с тенью тревоги под глазами. Мысли кружились, цеплялись друг за друга, возвращались к одному и тому же: к рабам на площади. К их потухшим взглядам. К ошейникам, впивающимся в кожу.

— Чоксо? — тихо позвала она.

Даже в поздний час она знала: он придёт. Где бы он ни был, что бы ни делал — он услышит её голос. Так было всегда.

Он вошёл бесшумно, замер у двери, словно часть тени.

— Ты можешь незаметно покинуть дворец? — спросила Анна, переходя на родной иррильский. Голос её звучал едва слышно, будто боялся разбудить спящие стены.

Чоксо кивнул.

— Отправляйся на торговую площадь. Узнай как можно больше о рабах местных торговцев. Где их содержат? Как к ним относятся? Что им нужно?

— Белая женщина хочет помочь невольникам? — в его голосе не было удивления, лишь спокойное принятие.

— Мы сами недавно были такими же, — тихо ответила Анна, глядя в зеркало, но не видя своего отражения. — Да, сейчас мы во дворце. Но по сути… мы всё ещё рабы. Только нам повезло чуть больше. И если у нас есть возможность помочь тем, кому повезло меньше, мы должны это сделать. Я хочу хоть немного улучшить их жизнь.

Чоксо молча склонил голову. Без слов, без лишних вопросов. Он понял.

Бесшумной тенью он скользнул прочь, растворяясь в полумраке спящего дворца. В его груди теплилось странное чувство — благодарность. Благодарность богам за то, что когда‑то свели его судьбу с этой маленькой, хрупкой девушкой.

Кто бы мог подумать, — размышлял он, шагая по безмолвным коридорам, — что я, всадник и сын степи, буду верен девчонке из далёкой земли? Но видит Небо — она сильнее и благороднее всех вождей, которых я знал.

И он поклялся себе: он будет ей верным слугой. До конца.

Глава 4

Ночью за ней пришли.

Двое молчаливых стражей ворвались в покои, словно тени, рождённые мраком. Не говоря ни слова, они схватили спящую Анну под руки и рывком выдернули из постели. Ткань ночной сорочки затрещала, едва не разорвавшись.

Ферухе, прибежавшая на шум, попыталась встать на защиту госпожи — но один небрежный толчок отшвырнул её в сторону. Девушка вскрикнула, ударившись о пол, но даже там, дрожа и пытаясь подняться, продолжала звать Чоксо. Она не знала, что вакхалиец уже покинул дворец — по приказу самой Анны.

— Что вы себе позволяете?! — голос Анны звучал твёрдо, несмотря на холод, сковавший сердце.

Но стражи не ответили. Двое амбалов, словно немые изваяния, продолжали вести её куда‑то в глубь дворца. Их пальцы впивались в предплечья, но Анна не сопротивлялась. Она шла с ровной спиной, с гордо поднятым подбородком.

По пути им встречались стражи и евнухи. Они молча отводили глаза, будто боялись даже взглянуть на неё. И в этом молчании, в этом уклонении взглядов Анна начала понимать, куда её ведут.

Личная гвардия Повелителя.

Самый элитный отряд Аркахаллона, известный так же как Золотой отряд. То, что за ней прислали именно их, было… даже лестно. Но в этой лестности таилась угроза — холодная, беспощадная.

Стражи вывели её из гарема и повели в мужскую часть дворца. Анна мельком отметила, что они миновали покои мензинов и теперь углублялись всё дальше — к самым сердцу дворца, к покоям Повелителя.

В гостевой комнате Повелителя, несмотря на поздний час, было многолюдно. Свечи горели так ярко, что их пламя искажало лица собравшихся, придавая им хищные очертания.

За массивным столом сидел сам Повелитель — усталый, но оттого ещё более грозный. Рядом с ним: айшир Анаташ — первый советник; айшир Кенжах — верный подвижник старшей наложницы; айшир Фришэх — брат махирад Садише, член Совета; секретарь Повелителя (имя которого Анна не смогла вспомнить); и, конечно, посол из Хорты — тот самый, тощий и вечно недовольный, как мысленно называла его Анна.

Его присутствие всё объясняло. Он не смог проглотить оскорбление.

Анна остановилась на пороге, окинув взглядом эту грозную компанию. В груди билась одна мысль: «Они думают, что напугают меня?»

Она выпрямилась ещё сильнее, если это было возможно, и встретила взгляд Повелителя без тени страха.

Стражи, не проронив ни слова, провели Анну в центр комнаты и с грубой решительностью заставили опуститься на колени. Их пальцы на миг сжались на её предплечьях — жёстко, без намёка на сочувствие, — а затем разомкнулись, оставив её одну под перекрестьем пристальных взглядов.

В воздухе повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей. Пламя дрожало, искажая лица собравшихся, превращая их в маски — то ли гнева, то ли любопытства, то ли холодного расчёта.

— Это она? — первым нарушил молчание айшир Кенжах, повернувшись к послу Хорты.