Верните мне имя

Глава 4. Где я?

Звон… звон… звон в ушах… сильный звон… заглушает все звуки… еще какой-то свист…

Звон… звон в ушах… сильнее, чем обычно… чуть слышно какое-то бряканье… еще звук холодильника… звон в ушах привычен с детства, но сегодня он глушит все вокруг.

Наверное, уже рассвело. Почему я ничего не вижу, кроме света? Ни одной линии, только светлый фон…

Ох, как ярко. Этот фон… получается, я сначала глаза не открыл… опять закрылись… Почему, ну почему так трудно держать глаза открытыми?..

Голос… нет, два голоса, мужской и женский… слов не разобрать… отдаляются… кажется, ушли…

Наконец, удалось открыть глаза. Потолок белый, на нем круглый плафон, комната широкая. Я лежу на чем-то упругом, на какой-то кровати… Жуткая слабость… Голова не поворачивается, спинки увидеть не могу… У меня дома такого плафона нет… Это что? Я в больнице?.. Что произошло?.. Ничего не могу вспомнить… Я ранен? Ничего не чувствую из-за анестезии?.. Или отравился?.. Немного тошнит… не сильно… Ничего, глаза уже открываются, хотя бы ненадолго… в больнице… будет обход… или сестра заглянет… спрошу… Устал! Глаза опять закрылись… Посплю…

Опять голоса… Почему они так неразборчиво говорят? Ни одного слова не понятно… На латыни, что ли?... Дурацкая манера, используют латынь, чтобы больной ничего не понял… первые слова вообще какая-то абракадабра, ни одного знакомого слова, только в конце какой-то цех. Какой цех может быть в больнице? Что-то я не то услышал. Потом другое… глюкозеинфузион это что?.. Хотя здесь, кажется, что-то понятно. Глюкоза, она и в Африке глюкоза. Моему знакомому ставили капельницу с глюкозой, когда он лежал и не мог питаться нормально… Вот и я лежу… интересно, сколько дней? Или не дней? А если подумать?… Глюкозу назначают один раз и до отмены. Повторно про нее не говорят. Значит лежу я не так уж и долго, день, максимум два… Ушли…

Открыл глаза, никого не вижу. Все тот же потолок и плафон на нем. Глаза опять закрылись… сами…

Что-то давит на руку… выше локтя… отпустило… что это?.. вроде ничего не происходит, только у локтя, внутри, что-то появилось… надо посмотреть… сейчас полежу минутку, наберусь сил, открою глаза…

Рядом с кроватью тонкая стойка, на ней бутылочка с чем-то прозрачным, вниз идет трубка… ах да, это же капельница. Что-то там говорили про глюкозу… Как говорится, расслабьтесь и попытайтесь получить удовольствие… А что мне еще остается? Спим дальше.

Тихо. Открыл глаза. Капельницы уже нет. Повернуть голову пока не могу. Глаза закрылись…

Трогают меня за руку… Плечо… Что-то кольнуло… Больно!.. Язык не слушается, сказать не могу… Плечо больше не трогают, а боль мне оставили… Да, уколы же бывают больные… Интересно, что со мной? А главное, как долго придется лежать? И потом, сколько приходить в себя после лечения? Отпуск, похоже, накроется. Я же привык отпуск проводить активно, много ходить, много ездить. После болезни придется какое-то время поосторожничать. Вместо интересной поездки отправиться туда, где прогулки недалеко и по расписанию. В смысле, в какой-нибудь санаторий. Там бывает комфортно, но скучно. Или очень скучно. Пешком по городам и горам намного интереснее. Я же с прошлого отпуска планы строил, выбирал места, где можно побывать. Маршруты рисовал. Придется все это отложить на следующий год. Что отложить? Не буду вспоминать, чтобы меньше огорчаться.

Голова понемногу проясняется. Надо вспомнить, что за абракадабру они говорили? Как там было? Что-то вроде пульсахундфирцех. Скороговоркой. Как это разобрать? Пульсах – что это такое? А уднфир? И какой здесь цех? Какой-то смысл в этом должен быть, вот только какой?.. Мысли тяжелые, еле ворочаются… Наверное, надо еще глюкозы капнуть… Пока еще посплю.

Опять два голоса. Что-то балаболят, не понять… Снова абракадабра, но другая, какой-то пульсцвайундфюнцех. Цех я еще в прошлый раз отличил, но не понял, зачем он. В начале слова похожие буквы. Там был пульсах, здесь пульс… точно, в обоих случаях был пульс. А никакой не пульсах. Если пульс отделить, получится… получится цвайундфюнцех… Боже мой, я же знаю, что такое цвай. Они сказали цвай-унд-фюнфцих10[10]. Тогда в прошлый раз было ахт-унд-фирцих11[11]. Они говорили про пульс. Который в прошлый раз был сорок восемь ударов, а теперь пятьдесят два. Голова кругом!

Как это принято спрашивать, вам сначала хорошую новость или плохую? Хорошая новость заключается в том, что пульс у меня, а про кого же еще им говорить рядом со мной, поднялся с сорока восьми до пятидесяти двух. Плохая – что говорят об этом почему-то по-немецки. И это странно. Что-то я не слышал про то, чтобы в наших больницах практиковали немецкие врачи. Даже если бы нашелся такой практикант, с ним наверняка будет переводчик. А может, они ничего при мне не говорили по-русски, потому что думают, что я все еще без сознания. Спрашивать такого больного бесполезно, ничего не ответит, потому переводчик и не говорит.

А еще одна хорошая новость, это что я потихоньку восстанавливаюсь. Шевелить руками и ногами еще не могу, а мозгами уже получается получше. Без зависаний на две минуты и без отключек. Надеюсь, что когда они придут в следующий раз, я смогу открыть глаза и увидеть, что это за немецкие студенты или стажеры, которых пустили работать с русскими больными.

Опять тихо. Темно. На потолке неяркие полоски света, как будто от уличных фонарей через окно. Небольшие блики на плафоне. Верхний свет выключен. Если скосить глаза, то видна яркая маленькая зеленая полоска. Видимо, там дверь, выход из палаты.

Звон в ушах по-прежнему есть, ночью он слышнее. Но все равно, уже не такой оглушающий, чуть громче привычного.

Попробую пошевелить руками. Левая, в которую втыкали иглу капельницы, не шевелится. Зато правую потихоньку удалось поднять. Трогаю голову, лицо. Бинтов нет. Пластырей тоже. Это тоже хорошая новость. С остальным будем разбираться постепенно.

А пока надо подумать о том, почему со мной работают немецкие медики. Вариант со стажировкой, наверное, возможен. Но очень уж маловероятен. Тогда напрашивается второй вариант. Я нахожусь в немецкой больнице, попал туда без сознания. Значит, я таки поехал в отпуск, как и собирался. Действительно, в моих планах была поездка вдоль Рейна. Еще немного, и вспомню, сколько дней я уже нахожусь в Германии, и до какого города успел доехать. Утром проверю. Если придут молодые медики, стажеры, тогда останется подождать, пока не выберусь из палаты. Там я смогу пообщаться с нашими людьми, не с сестрами, так с другими больными. А если… тогда буду думать дальше.

Кажется, я выспался. Глаза открываются легко… почти. Правая рука движется нормально, левая немного болит, но тоже движется. Повернул голову в сторону двери. Ждем, кто придет…

Опаньки!!! Дама лет на десять-пятнадцать моложе меня. На студентку никак не похожа. Увидела, что я смотрю на нее, и сразу с порога: Morgen!12[12] В смысле, доброго вам утречка! Ладно, это слово усваивается русскими туристами одним из первых. Дальше было похуже. Я пока не решаюсь ей отвечать. Причина уважительная, человек без сознания долго был, значит, вполне может быть плохо с головкой.

А она молодец. Говорит не спеша, все слова выговаривает четко. Моя проблема, что я и в таком темпе их понимаю через два слова на третье. Но пока буду отвечать жестами, так безопаснее.

На стул рядом с кроватью положила взятые из шкафа вещи. Да, я же лежал под одеялом без одежды. Как раздели, когда привезли, так и оставили лежать, только одеялом легким прикрыли. Она это одеяло в сторону откинула, наклонилась ко мне. Взяла за плечи и аккуратненько так помогла сесть. Перед тем еще ноги чуть переложила, чтобы садиться было удобнее. Когда сел, расправила и помогла надеть рубашку. Продела ноги в штанины, потянула меня, чтобы я встал на ноги, и подтянула штаны наверх. Рубашка и штаны явно не мои, размер чуть великоват. Но зато одеваться было легко.

Держит меня за руки, ведет за собой. По палате. До окна, потом обратно. Под шаги проговаривает: левой, правой, левой, правой… И так несколько раз подряд, туда и обратно. Ноги после долгого лежания слабые, подрагивают. Мышцы немного покалывает. Сначала я шаркал ногами, шел, чуть согнувшись. Постепенно фигура выправлялась, шаги становились увереннее. Конечно, это далеко не та скорость, с которой ходят здоровые люди, но для первой прогулки после долгого лежания неплохо.

Погуляли, довела до кровати, усадила. Что-то спросила. По ситуации уместен вопрос, не хочу ли прилечь? Так вроде и не хочу. Поставила передо мной небольшой столик. Сказала «айн момент»13[13] и вышла за дверь. «Айн момент» в России перевода не требует. Через минутку принесла тарелку с ложкой и стакан. В тарелке какая-то мягкая каша, похоже, что овсянка. В стакане – кофе с молоком. Попробовал зачерпнуть кашу ложкой, понес ко рту. Она руку перехватила. Потому что моя рука ложку понесла куда-то ко лбу. Дальше, как в детстве, ложечку за папу, ложечку за маму. И так, пока дно в тарелке не завиднелось. Позавтракал, теперь можно и поспать. Она помогла лечь, накрыла одеялом. Дальше тишина.

В палате светло. Рядом никого нет. Лежу под одеялом, на мне чужие рубашка и штаны. Сесть, что ли попробовать? Нет, не буду. Ситуация неожиданная и неопределенная, не будем спешить. Пока никто не мешает, надо обдумать, как быть дальше.

Одежду с меня сняли, в ней документы. Паспорт, визитка страховой компании. Текст на визитке на двух языках, на русском и английском. Рядом телефоны. У них есть возможность позвонить в страховую компанию и сообщить, что меня привезла скорая. Без сознания. Наверное, у страховщиков этот вариант предусмотрен. Но есть одна пакость. Нас предупреждали, что деньги страховщики платят не сразу. Человеку приходится оплатить услуги медиков самому, взять счета и чеки, а потом, вернувшись домой, пойти в страховую компанию и там получить деньги. Главный вопрос: а хватит ли у меня здесь денег, чтобы рассчитаться с больницей, оплатить вызов скорой. И что будет, если не хватит? Ладно, будем смотреть по ситуации.

До конца дня медсестра приходила еще три раза. Представилась. Ее зовут Клара Хотберг. Массировала мышцы на руках и ногах. Заставляла двигаться, потом кормила. Проговаривала свои действия, называла предметы. Слово массаж понятно без перевода.

Один раз приходил врач. Осмотрел, помял мышцы, поднял веки и посмотрел в глаза. Потом сказал что-то непонятное. Я на это никак не реагировал. Клара ему сказала что-то. Там было слово «шпрах» – «говорить». Может быть, она сказала, что я еще не говорю и мало что понимаю. Тогда врач жестами показал, мол, смотри на меня. Вытянул руку вперед, закрыл глаза и достал пальцем до кончика своего носа. Ага, понятно. Попробую сделать так же. Руку вытянул, глаза закрыл… А когда подтянул руку к лицу и открыл, увидел, что палец опять ушел куда-то наверх. Врач посмотрел на это. По выражению лица было понятно, что ему такой результат не понравился. Результат и мне не понравился. Врач сказал две фразы и вышел из палаты. Клара ушла следом.

Минут через десять она вернулась, принесла два шприца. Помогла мне лечь на живот, спустила штаны. Ой! Ой-ой-ой!!! Больно же! Сами уколы я не почувствовал. Боль появилась, когда она вводила препарат. Понятно, что это не сестра виновата, а лекарство такое. Но все равно больно. После укола она немного помассировала мышцы. Приятно. Боль чуть утихла. На спину я перевернулся сам, чуть позже.

На следующий день мной занялись всерьез. Делали массаж. Заставляли вставать и ходить по палате. Принесли два эспандера. Круглый пластиковый шарик-ёж – кистевой. Его нужно было сжимать в ладони. Пружинный эспандер для мышц рук и груди. Сначала в него поставили всего два эластичных шнура, но и такой он был для меня слишком тугим. Позже, через неделю с небольшим, когда я уже неплохо справлялся с ним, добавили третью пружину, потом четвертую. Уколы ставили по расписанию.

Завтраки, обеды и ужины приносили в палату. В отличие от первого дня этим занималась не медсестра, а другие люди. Руки стали крепче, координация восстанавливалась. На второй день я обедал в основном самостоятельно, на третий помощь за обедом мне уже не требовалась.

На четвертый день я рискнул выглянуть за дверь, посмотреть, как выглядит здешняя больница. Далеко для первого раза не пошел, до следующей двери и обратно. На двери моей палаты был прикреплен ее номер. Ниже в прозрачном кармашке – листок с текстом. Все по-немецки. Глаза зацепились за два имени в верхней части листа. Чуть ниже было написано имя моей медсестры. Оно распознавалось легко. А выше после слова «Пациент» стояло… нет, здесь какая-то путаница. На листке написано «Клаус Нойман». Это что за бардак, у них висят старые листки? Тут я заметил, что внизу стоит дата. Повернул голову. Неподалеку висело электронное табло, показывающее дату и текущее время. Дата на листке была сегодняшняя. А моего имени на листке не было. И что бы это значило?

Клара, обращаясь ко мне, иногда произносила слово Клаус. Я думал, что это потому, что ей так удобнее. Ведь Николай, Николя, Клаус, это одно и то же имя на разных языках. Я уже привык отзываться на Клауса. Нойман, Нойман… где-то я это слышал… или видел. Может быть, по телевизору. Не самая распространенная в Германии фамилия, но и не самая редкая. На мою совершенно не похожа. Как можно было спутать меня и какого-то Ноймана. Хваленый немецкий порядок, тоже мне. Рассуждая так, я зашел в свою палату, сел на кровать.

И тут в голове что-то щелкнуло, до меня дошел весь ужас ситуации. Если меня здесь называют Нойманом, значит, при мне не было документов. Моих документов. Зато были документы этого самого Ноймана. Вот меня по ним и записали. Никто в мою страховую компанию не звонил. Если бы звонили и назвали фамилию Нойман, то страховщики сказали бы, что полис на такую фамилию они не оформляли. И тогда ко мне давно бы пришли для выяснения личности. Но ко мне никто с этим вопросом не приходил. Меня лечат. Лечат меня, а считают, что лечат Ноймана.

И что же дальше? Боже, внезапно мне стало понятно, что мои думы про оплату больничных счетов, те, которыми я маялся три дня назад, это были пустяки. Рано или поздно этот самый Нойман где-нибудь проявится, его спросят про здешнюю больницу. Он скажет, что ни в какой больнице не был. Либо был, но совсем в другой. А даже если Нойман не придет, что я буду делать после выписки из больницы? Выйду за ворота и что? Даже если в кармане будут документы Ноймана, пользоваться ими будет нельзя. Ни в гостиницу устроиться, ни билет домой купить. Даже до консульства доехать и то может оказаться проблемой.

Придется идти сдаваться в полицию. Как-то объяснять ситуацию, почему у меня на руках чужие документы и что я делал все это время. Надо будет называть настоящее имя. Потом начнется тягомотина с оформлением бумаг через консульство, которая неизвестно сколько протянется. Надо будет на что-то покупать билеты, чтобы уехать домой. И вишенкой на торте – оплата лечения. Счета на Ноймана наша страховая не примет. Доказывать, что я здесь числился под другим именем, можно долго и почти безнадежно.

Все, шарик сдулся! Я повалился на кровать. Думать и что-либо делать не хотелось.

Глава 5. Новый пациент

Наутро после празднования по поводу нового звания у племянника фрау Хотберг, как обычно, отправилась на работу. Она работала в местном госпитале больше двадцати лет. В работе медицинской сестры знала все и немного больше. При желании во многих случаях могла сама поставить диагноз пациенту и назначить курс лечения. Но зачем отбирать хлеб у врачей? Работа выполняется лучше, когда каждый занимается своим делом. Подстраховать, конечно же, можно, но только тогда, когда иначе не получается.

Врач и медсестра дополняют друг друга, но роли и отношение к пациентам у них разные. Врач вполне может вести себя жестко. Он строго опрашивает пациентов, отделяя реальные жалобы от мнимых, он придирается к каждой цифре анализов и каждому пятнышку на рентгеновском снимке. Врач своими манипуляциями может причинить боль, когда это необходимо для выздоровления больного.

Позиция медицинской сестры намного мягче. Она может выделить больному чуть больше времени, смягчить действия при выполнении массажа и других процедур. И вообще, медицинская сестра может просто утешить больного, не торопясь, выслушать его жалобы на все, на все, на болезнь, на родственников и сослуживцев, на бездушных врачей, в конце концов. Нет, не все врачи и медсестры вписываются в это описание. Бывают очень мягкие врачи и бездушные сестры. Но в основной массе описанное соотношение выдерживается.

Пациент должен быть уверен, что его правильно лечат. Есть мелочи, которые разрушают это впечатление. Запах табачного перегара, грязные ногти, мятая медицинская форма – вещи бытовые, но нужно понимать, что на больного они действуют сильнее, чем на здорового. Напротив, когда медик аккуратен, пунктуален, не отвлекается в момент работы с больным, это повышает доверие к нему.

Клара Хотберг усвоила эти правила еще в молодости, когда пришла в эту профессию. Собираясь на работу, она всегда следила, чтобы ее одежда была чистой и опрятной, обувь удобной и устойчивой. У медсестры не должно быть длинных ногтей, но маникюр все равно необходим, чтобы руки выглядели красиво. Макияж минимальный, в естественных тонах и без ярких деталей, которые могут вызвать раздражение. Ей, в отличие от актрис, не нужно привлекать к себе внимание ярким внешним видом. Человеку рядом с ней должно быть тепло и уютно, это один из маленьких секретов хорошей работы.

Вот и сегодня перед выходом из дома Клара надела кремовую блузку и юбку песочного оттенка, удобные туфли на невысоком каблуке. Чтобы избежать морщинок в углах глаз, взяла широкополую шляпку, прикрывающую глаза от ярких солнечных лучей.