Семя зла. Хроники затомиса

© Александр Беляев, 2016

ISBN 978-5-4483-5175-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ГЛАВА 1. Полет орла

«Ну вот и закончилось свидание, – грустно подумал Андрей, глядя на маленький замок в окнах которого едва можно было различить какое-то забавное мельтешение. – В этот раз она даже не поцеловала меня на прощание. А впрочем, она права, зачем нужны эти астральные поцелуи – одна только жалкая пародия. Итак, что мы имеем? С одной стороны никогда мне еще такую длинную астральную повесть не приходилось выслушивать и это, конечно, новый взгляд на историю христианства и человечества в целом. С другой стороны, ситуация моя мало прояснилась: так же не понятно, что дальше делать, как и до этого рассказа. Конечно, приятно осознавать, что твоим предком был Иисус Христос, а твоя давняя инкарнация висела на кресте рядом со Спасителем. Ну, так поводов для мании величия у меня и раньше хватало, тем более в наших сенситивных кругах если ты в своем отдаленном воплощении не разглядел Будду, Христа или, по меньшей мере, Наполеона, то ты вообще полный отстой. Значит все эти утверждения, что я Меровинг и на мне лежит какая-то тайная миссия по раздемонизации, мало что дают в создавшейся ситуации. Как ребят вернуть, а вернее самому вернуться в тот поток, где они живы-здоровы – неясно, куда дальше идти после того, как мой астральный выход закончится – неясно, и вообще неясно, насколько тот альтернативный поток, в котором очутилось мое физическое тело, похож на тот, в котором я начинал путешествие. Может быть, я вернусь в Москву, а там никого из родных и знакомых не осталось, и вообще знакомой Москвы нет? И где мне тогда жить и чем заниматься? А может и Советского Союза больше нет, и паспорт мой там не действителен, и вообще это территория какого-нибудь Северного Гондураса! Нет, давай успокаиваться, пока никаких оснований для подобных прогнозов не существует, а то можно додуматься до того, что я вообще на другой планете: доберусь, понимаешь, до ближайшего города, а там какие-нибудь зеленые человечки, да и людоеды к тому же. Будем все же исходить из того, что альтернативное отражение должно быть похоже на мой родной мир: и поляна, на которой моя палатка оказалась, все та же, и речка, и скалы, думаю, что и города и страны на месте остались. А что я имею на текущий момент? Очевидно, у моря Вечности делать больше нечего, но и обратно в тело почему-то не забрасывает. Значит, моя миссия в астрале не закончилась, хоть и затянулась дальше некуда. Но раз я какой-то особенный, с особой миссией спасения человечества, да и вообще всей брамфатуры, возможно теперь мое основное место жительства – астрал, а не Энроф. Тем более и Энроф у меня нынче не нормальный, а какой-то отраженный, где все мои друзья давно поумирали. Нет, все же проще было бы оставаться обычным Андрюхой Даниловым и не знать, что от тебя какие-то судьбы мира зависят. Зачем мне эта чудовищная ответственность, у меня и своих мелких проблем навалом!»

Андрей прислушался к себе в надежде услышать знакомые засасывающие ощущения, сигнализирующие о том, что время выхода заканчивается. Нет, на этот раз ничего такого не ощущалось, и не ощущалось никаких подсказок, что делать дальше, хотя в астрале к нему подобные подсказки приходили.

«Ну что ж! – с обидой неведомо на кого подумал Андрей. – Если Высшие силы не желают объяснять, чего им от меня нужно, будем действовать самостоятельно. Ясно, что у моря Вечности делать больше нечего, да и та безмятежность, ради которой сюда тянуло, исчезла. Чувствую, куда-то надо бежать, что-то делать, вот только бы знать, куда и что. Ладно, поскольку по своему желанию отсюда сразу вернуться в тело не получается, а бродить здесь дальше смысла никакого нет, значит надо воспользоваться замком Вечности. Вот он тут стоит, целехонький. А еще не надо забывать, что и в Энрофе и астрале на мне удивительная коронка Меровингов висит. Наверняка она значительно расширяет мои возможности, а значит, в перспективе ждут необычные путешествия и приключения. К тому же, как Аня сказала, она еще от всяких напастей уберегает и раньше положенного времени загнуться не дает. Значит со мной ни в Энрофе, ни в астрале ничего фатального случиться не может, и, следовательно, все, что в дальнейшем будет происходить, надо воспринимать, как занятное приключение без всякого риска для жизни. Что ж, хоть это как-то утешает, буду представлять себя этаким героем голливудского боевика, с которым, сколько бы вокруг пуль не ложилось и трупов не падало, ничего серьезней ранения в руку или ногу с полным последующим выздоровлением быть не может. Ладно, начну с замка Вечности, а там будь что будет!»

Андрей приблизился к песчаному замку вплотную и почувствовал, что начинает уменьшаться и что его затягивает внутрь этого астрального транспортного средства. Перед тем, как окончательно ухнуть туда, он на прощание оглядел побережье моря Вечности и успел заметить, что там вдали, у подножья величественных скал произошли кое-какие изменения. Андрей даже вначале не понял, какие именно, и уже потом, когда его окончательно затянуло внутрь замка, он сообразил, что ландшафт слева оказался ущербным, словно из гряды скал и плоскости моря были вырваны какие-то фрагменты, как бы выглядел рисунок выполненный с помощью мозаики, из которого незначительная часть мозаики выпала.

«Так, – подумал Андрей, – похоже, сакуалла моря Вечности начинает деформироваться. А впрочем, не исключено, что это какие-то аберрации зрения перед сменой состояния».

Андрей не стал ломать голову над причиной увиденного, на него и так немало всего свалилось, да, к тому же, он на какое-то мгновение отключился, как это обычно происходило, когда его затягивали всякие энергетические потоки. Когда же он пришел в себя, то увидел, что находится в бесконечном коридоре перед чередой дверей, что вроде бы свидетельствовало о том, что он не покинул пределов замка Вечности. Очевидно, предстояло войти в какую-то из дверей, и тогда уже перенестись неведомо куда. На этот раз он чувствовал, что надо идти назад по коридору, он повернулся, прошел несколько десятков шагов, и тут его достаточно отчетливо потянуло войти в одну из безымянных, неподписанных дверей. Поскольку других оснований для выбора у него не было, Андрей подошел к двери и потянул за ручку. В этот момент на двери высветилась надпись: 15 апреля 1974 года, затем дверь исчезла и перед ним открылась его собственная московская комната – та из двух комнат его квартиры, где стоял сервант с баром в котором он держал вино. Андрей разглядел в полумраке, что за стеклом серванта светится графин с белым вином, которое он десять лет назад превратил в Сому, что привело к череде трагических последствий, правда после его возвращения домой после летаргии, содержимого в графине уже не оказалось. Около серванта стояли два Андрея, судя по одежде, которую он не мог у себя припомнить, это были его астральные дубли, и один из этих дублей снимал с себя медальон Единственной и предавал его другому. Андрей ясно вспомнил этот ключевой момент его жизни, который позволил изготовить ему Сому (не изготовь он ее тогда, возможно жизнь пошла бы совсем по другому сценарию), и в его голове возникла мысль каким-то образом помешать одному из двойников осуществить это роковое решение. Как знать, а вдруг таким образом можно вернуть себя к исходной точке без последующей череды трагических и странных событий, ведь море Вечности было тем нулевым меридианом от которого отсчитывались и прошлое, и настоящее, и будущее.

Однако что-то ему помешало, поскольку в следующий момент Андрей ощутил себя на месте и тем самым двойником, которому передают заветный медальон, хотя он отчетливо помнил, что тогда именно он, Андрей передавал медальон своему рассудочному дублю, а не наоборот. В следующее мгновение этот дубль, а ныне он сам сделал шаг к серванту и, прошив рукой стекло, приложил медальон к графину вина – то есть сам сделал то, от чего пытался уберечь своего безрассудного двойника. Свечение тут же перешло с медальона на вино, из горлышка графина в потолок ударил красный луч, наподобие лазерного, сделав прозрачным часть потолка, а сам Андрей, став собственным дублем, уже второй раз за короткое время потерял самоощущение…

Когда в его сознании вновь забрезжил свет, то он уже ничего не помнил ни о каком Андрее Данилове, ни о каких забавных и трагических событиях его жизни, поскольку осознал себя могучим орлом, парящим над заснеженными вершинами гор. Возникла недоуменная мысль – что я здесь делаю, это же не я, – но в следующее мгновение мысль эта угасла, оставив облачко едва заметной тревоги-неудовлетворенности. Так нередко в нас вспыхивает какое-то яркое воспоминание, которое тут же гаснет, и мы не можем его вспомнить, как ни пытаемся – остается только память об этой вспышке и беспомощные попытки восстановить ее содержание. Однако вскоре угасло и это.

Гаруда (так звали орла) парил над вершинами, склонами и ущельями, получая несказанное удовольствие от воздушных ванн перемешивающихся потоков – более теплых, ласкающих восходящих и ледяных, бьющих в лицо, проглаживающих оперение. Гаруда умело маневрировал между восходящими потоками, практически не взмахивая крыльями и зорко всматривался в слепящие чистейшим снегом горные склоны в надежде высмотреть горного козла, серну или кабаргу – его главных объектов охоты. Он осознавал, что уже несколько часов парит над этими голыми пейзажами и до сих пор не высмотрел ничего мало-мальски пригодного в пищу. Конечно, можно было бы слетать в низину – тут всего пару часов лету – и удовлетвориться какой-нибудь обезьяной, зайцем или, на худой конец, крысой, но что-то внутри не отпускало его от этого места, он знал, что это – его территория и упрямо продолжал оглядывать пустынные горные склоны. Что-то внутри него удивилось, каким поразительно острым зрением он обладает: с высоты пары километров он видит мельчайшие детали горного рельефа, и зашевелись под верхним слоем снега какая-нибудь мышь, он несомненно разглядел бы и это! Однако, почему его все это удивляет, ведь такое зрение было у него всегда? Да, сейчас он не побрезговал бы и мышкой, хотя это была самая презренная добыча, которую ему приходилось в своей жизни умерщвлять, он уже очень давно не ел мышей, ящериц и лягушек, не говоря уже о бабочках и стрекозах. А ведь он хорошо помнил, что в далеком детстве, когда еще только учился летать, гонялся за стрекозами и бабочками, пока мать не устроила ему взбучку. Она объяснила, что не гоже будущему могучему беркуту гоняться за презренными насекомыми, что даже те птицы, которые сами питаются насекомыми – ласточки, воробьи, синицы не достойны внимания гордого орла в качестве источника пищи. Их достойная добыча – горные антилопы, серны, кабарги, козероги. Правда в начале своей охотничьей деятельности он иногда добывал мышей и маленьких птиц и даже кормил ими своих первенцев, но позже, в расцвете своих сил, он уже никогда не тратил сил на добычу, которая не только не насыщает, а лишь возбуждает аппетит.

Голод все сильнее мучил его могучее тело, но он почему-то упорно продолжал парить в очерченном горном районе и отметал всякие мысли о том, чтобы спуститься в равнину и поймать какую-нибудь добычу полегче – уж там-то в лесной зоне он наверняка что-нибудь быстро поймает и пообедает. Но почему он кружит именно здесь? Гаруда сам не мог понять своего упорства, а потом возникла мысль, что он должен здесь встретить каких-то знакомых. Но каких? Какие могут быть знакомые у орла? Только его семья! Но не так давно он овдовел и осиротел: однажды вернулся с добычей в свое гнездо, а оно оказалось разорено: его двое орлят и жена бесследно исчезли. Остались только перья и пятна крови, свидетельствующие о том, что жена вступила в схватку с незваным гостем, но скорее всего погибла. Правда он так и не смог ее найти. Он не знал, кто это мог сделать, возможно это был Гималайский медведь, возможно ирбис – вряд ли леопард мог забраться так высоко в горы, а тигры, как известно, не лазают по деревьям. По крайней мере никакой другой зверь, лазающий по деревьям, не смог бы одолеть его жену. Долгое время он мечтал встретить своего врага, чтобы поквитаться, пусть даже погибнуть самому – но как узнать, кто это был, его враг не оставил никаких следов по которым он смог бы его выследить и поквитаться сполна. Эта трагедия произошла уже полгода назад, пора уж было бы обзавестись новой подругой и семьей, но Гаруда все почему-то медлил, словно память о жене и детях никак не отпускала его сердце. Впрочем он давно уже не рассчитывал выследить своего неизвестного врага и парил над этим горным участком совсем не для этого, он собирался высмотреть кого-то знакомого – но кого? Он сам удивлялся этой навязчивой неконкретной идее, однако упорно продолжал высматривать неведомо кого.

И вдруг что-то желто-серое мелькнуло среди скал и орел насторожился: похоже, это была долгожданная добыча – крупная серна, которых он немало умертвил на своем веку – обычная его пища – кстати, наиболее изысканная, можно сказать – деликатес, поскольку у горных козлов мясо более жесткое и пахучее, а кабарга слишком мала. Тогда понятно то упорство, с которым он несколько битых часов кружился над этим местом – очевидно он на уровне интуиции предчувствовал, что серна прячется именно здесь, и чувствовал, что она рано или поздно появится. Так что «знакомые» здесь не причем, наверное – обычные фантазии, от голода нередко мерещится бог знает что. Возможно он и видел вначале мельком эту серну, но почему-то забыл, а она спряталась вблизи валуна и ждала, когда он улетит, а теперь вылезла, нельзя же там вечно сидеть даже при всей осторожности серн – можно и серьезно обморозиться, все же высокогорье, не низина. Наверное она его пока не заметила, поэтому его действия должны быть быстрыми и решительными, иначе серна снова спрячется – но тут уж как повезет, кто кого. Он, конечно, безукоризнен, его охотничьи приемы отшлифованы многолетними упражнениями, но ведь и серна, судя по всему, не первые месяцы живет на земле и ее дар убегать и прятаться так же должен быть отточен до совершенства.

Гаруда сделал несколько едва уловимых взмахов крыльями, чтобы не привлекая внимания оказаться в точности над жертвой, поскольку дальнейшая корректировка будет весьма затруднена, затем сложил крылья и начал падать вниз, чтобы расправить крылья буквально в метре над жертвой. Если хотя бы на мгновение выпустить их раньше, то у жертвы гораздо больше шансов убежать – и не всегда преследование дает положительный результат, если же на долю секунды просрочить, то можно насмерть разбиться о скалы. Гаруда очень гордился своей способностью выпускать крылья в последний момент, почти касаясь жертвы своими смертоносными когтями, поэтому подавляющее большинство его стремительных пике оказывалось смертельными для жертвы. К тому же это давало непередаваемое удовольствие игры со смертью, и без подобных рискованных трюков жизнь становилась пресной и скучной.

Уже сложив крылья и набирая скорость в свободном падении, Гаруда подумал, что совсем недавно испытывал это чувство нарастающего падения, когда внутри все словно бы замирает от скорости – и сам же удивился своему воспоминанию. Он точно знал, что падал таким образом не менее двух дней назад, когда убил молоденькую кабаргу и растягивал эту маленькую антилопу на целые сутки – в течение последних суток добыча ему не попадалась и он был очень голоден. Так обычно и бывает в первые сутки голода – ему приходилось голодать и по нескольку дней, но на второй и третий день голод притупляется. Странно, откуда же это чувство, что он падал буквально час назад? Хотя… это несколько другое чувство, тогда было ощущение, что он падает снизу вверх… странно, так ведь никогда не бывает: низ есть низ, а верх есть верх, они никогда не меняются местами, и падать вверх просто невозможно. Однако в следующий момент орел сосредоточился на своей жертве, которая тревожно оглядывалась, но почему-то ни разу не взглянула вверх, и когда он миновал некий критический рубеж, то уже точно знал, что жертва никуда не денется. Гаруда прекрасно чувствовал до какого момента она еще имеет шанс на спасение, а с какого он в любом случае ее достанет, слегка изменив направление полета, даже если серна отпрыгнет в сторону. Так и произошло: в последний момент горная антилопа подняла голову вверх и их взгляды встретились: торжествующий, уже вкушающий трепещущую плоть в своих когтях гипнотизирующий взгляд орла, и вначале просто тревожный, но в мгновение наполнившийся ужасом взгляд жертвы. В это мгновение – очевидно в роковые моменты время растягивается у всех живых существ – у Гаруды вновь возникло чувство узнавания. Словно он видел уже эти глаза и этот взгляд, причем раньше этот взгляд был совсем иным он мог отражать и страсть и любопытство и тревогу, и хотя сейчас в нем не было ничего, кроме ужаса и обреченности, все равно, это был взгляд, который он когда-то хорошо знал, который когда-то принадлежал близкому существу. Но которому? В своей жизни он умертвил не один десяток серн, и никаких подобных ощущений узнавания он никогда не испытывал. Впрочем, это было мгновенное чувство, которое тут же было поглощено азартом и дикой жаждой крови.

Серна отчаянно метнулась в сторону, очевидно потеряв голову и не сообразив, что самый верный путь к спасению был вновь забраться в расщелину между двумя валунами, куда орел никогда не полез бы: там было сложно развернуться и серна могла бы пустить в ход рога и острые копыта. Но в панике она приняла неверное решение и это стоило ей жизни: Гаруда слегка выставил вбок кончик крыла, изменил направление полета и когда до жертвы оставалось чуть больше метра, резко расправил крылья и впился серне когтями в загривок, недалеко от ее хрупкой грациозной шеи. Антилопа тяжело рухнула на подогнувшиеся от удара ноги, затем завалилась на бок и стала отчаянно биться, пытаясь дотянуться до орла острыми копытами и рогами. Боролась за жизнь она отчаянно, но, помимо разницы в силе и вооружении, между ними была еще одна большая разница: эта серна билась с орлом впервые (к несчастью для нее и в последний раз), для орла же она была всего лишь одной из вереницы жертв. Гаруда хорошо знал, как сломить ее отчаянное сопротивление и совершить смертельный захват. Поэтому, когда он вместе со своей жертвой завалился на бок, вроде бы соскользнув с ее спины, это не означало, что он терпит неудачу и тем более поражение от взрослой антилопы, по меньшей мере в два раза более тяжелой, чем он сам. Нет, вес не имел здесь особого значения, и его падение на бок означало только то, что он добрался своими смертоносными когтями до горла жертвы и в этом положении гораздо легче, не разжимая хватки выдержать последние конвульсии агонии. Гаруда вперил свой немигающий безжалостный взгляд (как можно жалеть свою пищу?) в закатывающиеся глаза хрипящей серны и вновь, уже в третий раз за это короткое время у него возникло странное состояние, чего с ним не было никогда раньше и чему он не находил объяснения, правда быстро об этом забывая. Вдруг в его сознании прозвучал человеческий голос, подобный которому он слышал и раньше, низко пролетая над человеческими поселениями, или когда ему приходилось воровать кур или ягнят. Но никогда раньше этот голос не звучал в его сознании, и тем более никогда эти сложные звуки не несли с собой какого-то смысла, кроме агрессии и угроз в свой адрес. На этот же раз человеческие звуки имели смысл в его сознании, подобно звукам орлиного голоса: «Милый Рам, ты снова убиваешь меня»!

Гаруда от удивления встрепенулся, и если бы ни давно сформированный условный рефлекс, наверное бы разжал когти – но в следующее мгновение уже позабыл об этих странных психических явлениях – серна испустила свой последний предсмертный хрип и затихла, постепенно переходя от дикого предсмертного конвульсивного напряжения к состоянию расслабленности ранней смерти. Гаруда удовлетворенно разжал когти, упругим прыжком, полурасправив крылья, вскочил на спину добыче и торжествующе несколько раз проклекотал клич победы. Закончился азартный, но тревожный акт охоты и наступил самый приятный момент – момент долгожданного обеда.

Гаруда начал рвать еще теплую кровоточащую плоть. Как всегда труднее всего было разорвать шкуру, все же клюв и птичьи когти были менее приспособленным для этого инструментом, чем зубы и когти тигра или гиены, однако же шкура серны была менее прочной, чем шкура горного козла, и Гаруда неплохо обходился и этими своими природными приспособлениями. И тут, когда он запрокинул голову, заглатывая первые куски еще теплого мяса перед ним вдруг всплыла невозможная картина, подобной которой он не видел в своей жизни – ну разве что во сне, но своих снов он не помнил в бодрствующем состоянии. Прямо из неподвижного тела серны выдвигался полупрозрачный, но вполне видимый образ. Вначале это было просто аморфное неоформленное облачко, но очень быстро оно начало приобретать конкретную форму и вскоре перед изумленным взором Гаруды возникла невиданная картина: над телом серны зависла ее полупрозрачная копия. И это бы еще полдела – на этой копии верхом восседала такая же полупрозрачная молодая женщина в розовом (несмотря на прозрачность цвет виделся отлично) сари и с укором глядела на Гаруду. Гаруда почувствовал что с ним и с его сознанием происходит что-то не то, и на этот раз изменение сознания было уже гораздо более глубоким. Он ощутил внутреннее раздвоение, словно что-то разумное, осознающее начинает выплывать за грань его перьев, и в следующий момент он осознал себя Андреем. Нет, пожалуй только отчасти Андреем, а отчасти совсем недавно скончавшимся индийским кшатрием Рамом, правда в едином лице, восседающем, подобно девушке, на словно бы спящем с распростертыми крыльями орле. Еще мгновение и Андрей-Рам полностью осознал себя человеком. А еще он узнал эту девушку на серне: это была, несомненно, Рати, в смерти которой много лет назад он считал себя повинным, и душа которой привела его к столь печальному концу. Как мы помним, чтобы избавиться от навязчивых видений Рати с угрозами забрать его с собой, как человека чести, не выполнившего обещания, он начал бесконтрольно, почти каждую ночь принимать магический напиток Сому, и в скором времени Сома забрала его. Хотя в этот момент в душе Андрея-Рама возникло сомнение: а действительно ли Сома безвременно оборвала его жизнь? Похоже, здесь что-то было не так, правда, что именно не так, он не успел обдумать, поскольку с образом девушки, восседающей на серне, начала происходить новая метаморфоза. Серна вдруг резко откинула голову назад и ее острые рога, ставшие после смерти гораздо длиннее, чем у ее физического прототипа, вонзились девушке прямо в грудь, проткнув ее тело насквозь. В следующий момент серна вырвалась из-под своей наездницы, снова резко взмахнула головой, но не вытащила рога, а обломала их, после чего эти рога увеличились в размерах, слились и превратились во вполне узнаваемый Андреем-Рамом металлический кол, на который напоролась Рати, упав в яму-ловушку в одном из коридоров пещерного храма. Душа серны освободилась от девушки, открыла доселе закрытые глаза, и увидев своего недавнего убийцу, да еще с восседающим на нем человеком, в ужасе дико забила копытами и начала подниматься вверх, в сияющие небеса еще совсем недавно доступные только ее крылатому убийце. Девушка с колом в груди протянула руки к Андрею-Раму и тихо проговорила, ничуть не смущаясь торчащим из груди металлическим стержнем:

– Милый Рам, ты снова убил, но на этот раз освободил меня.

В этот момент произошла новая перебивка кадра, Андрей-Рам перестал быть собой, а его человеческое (вернее посмертно-человеческое) сознание угасло, а как бы спящий орел вновь проснулся и вновь стал Гарудой, рвущим и глотающим кровавую плоть серны. На мгновение в сознании орла мелькнуло воспоминание, что он только что видел нечто удивительное, да и вообще был кем-то иным, но эта вспышка угасла так же, как все предшествующие – разум орла был не приспособлен держать в голове столь сложные образы и понятия. Он вновь приступил к прерванной было трапезе – его голод оставался еще достаточно силен – как вдруг из-за ближайшего валуна раздалось угрожающее рычание-шипение. Гаруда резко повернулся и увидел, что сзади к нему подкрадывается, низко пригнувшись к земле, снежный барс-ирбис.

Несомненно, если бы ирбис (это была крупная опытная самка, в самом расцвете сил) собирался напасть на самого Гаруду, то он бы подкрался более незаметно и уж точно бы не рычал предупредительно. Ясно, что в качестве обеда беркут не представлял для него никакого интереса, тем более вступать в бой с крупным, сильным орлом небезопасно даже для барса и по меньшей мере чревато серьезными ранами. Гаруда хорошо понимал, что ирбиска для него не опасна и желает полакомиться его добычей, зная, что нормальный орел не будет связываться с более сильным противником. В любом другом случае Гаруда и не стал бы с ней связываться, даже будучи голодным, он знал, что шансов победить матерого барса у него нет, тем более вступив в битву на земле, где он терял свое основное преимущество. Конечно, жалко терять обед, еще толком не утолив голода, к тому же крупную серну можно было бы растянуть на два-три дня, как следует упрятав ее в скалах, но такова жизнь: вчера ограбил он (а он сам нередко воровал чужую добычу), сегодня ограбили его – а завтра он сам опять кого-нибудь ограбит. Обидно, конечно, но лучше потерять добычу, чем жизнь. Однако сегодня что-то держало Гаруду от того, чтобы благоразумно улететь – благо времени на это было вполне достаточно – и чем ближе подходила ирбиска, тем сильнее крепло решение Гаруды вступить в бой – возможно даже в свой последний бой. Все дело в том, что с его сознанием снова, уже который раз за эти пару часов произошли непонятные эффекты. Он вдруг совершенно отчетливо понял, что эта мощная, изящная горная кошка и есть убийца его жены и детей, хотя вряд ли достойное занятие для взрослого барса разорять птичьи гнезда. При этом непонятно откуда взявшаяся уверенность сопровождалась внутренним кинофильмом (подобных отчетливых картинок внутри сознания Гаруда в своей жизни не мог припомнить). Он ясно увидел, как эта самка ирбиса забирается на старый, развесистый тис, на котором было сооружено огромное гнездо Гаруды. Затем осторожно забирается в гнездо и начинает убивать его беспомощных орлят, с легкостью прокусывая их хрупкие, покрытые нежным пухом беззащитные тела. Затем Гаруда увидел, как на барса с отчаянным криком налетает его орлица и между ними разыгрывается жестокая схватка, при этом гнездо проламывается и ирбиска вместе с впившейся в нее орлицей падают с дерева, ломая ветки. Очевидно падение с пятнадцатиметровой высоты могло бы закончиться для барса плачевно, но получилось так, что орлица оказалась невольной спасительницей своего врага, поскольку во время падения она рефлекторно махала крыльями, и это в значительной мере смягчило удар о землю. К тому же в момент удара о землю ловкая ирбиска извернулась и оказалась наверху, чем еще больше смягчила себе и без того смягченный полет. Орлица же напротив оказалась оглушенной, а возможно даже потеряла сознание, и этой паузой сумела воспользоваться быстро пришедшая в себя ирбиска, добравшись до шеи орлицы и перекусив не очень прочные птичьи позвонки. Последнее, что видел Гаруда в своем эдейтическом видении – это то, что ирбиска утаскивает орлицу в лес и скрывается за деревьями. Была ли она съедена или выброшена где-нибудь вдали от гнезда, Гаруда так и не увидел.