Человек, который поднял мертвых

© Беляев П. Ю., текст, 2023

© Издательство «Союз писателей», оформление, 2023

© ИП Соседко М. В., издание, 2023

1

В год 1873, когда первый снег припорошил распутицу, маленький волостной городишко потрясло загадочное убийство. Все от мала до велика судачили об этом в каждом переулке. Сколько бы полиция и посадники ни пеклись о тайне следствия, ежедневно всплывали всё новые подробности этого загадочного дела. Неоспоримые факты в устах местной голытьбы перемешивались с выдумками и домыслами, а до базарных пересудов и тихих разговоров в парадной доходили уже в качестве откровенного бреда.

Люди не уставали говорить об этом ни на мгновение. Придя на стрижку в цирюльню, непременно можно было услышать новые леденящие кровь подробности. И со временем в разговорах всё чаще сквозило таинственное и мрачное слово – «колдовство». В умах постепенно вырисовывался ужасающий образ колдуна, способного единым мановением руки поднимать мертвецов из гроба. И чем явственнее и отчётливее становился этот образ, тем вернее тень мрачной необратимости надвигалась на город.

К тому же интерес подогревал тот факт, что со дня на день ожидалось прибытие статского советника Фонвизина из Петербурга, который должен был поставить окончательную точку в этом странном деле. И когда на душном суетном полустанке показалась невысокая фигура в котелке и щегольском сюртуке, поглазеть на неё собралась половина города.

Мужичок казался молчаливым. На круглом бледном лице устало поблёскивали маленькие глазки. Пухлыми ручонками Фонвизин держал небольшой чемоданчик, больше вещей при нём не было. Постепенно до зевак дошло, что прибыл он не один, а в обществе долговязого мрачного типа, который сам довольно сильно напоминал покойника. Под впалыми глазами отчётливо красовались тёмные круги, а высокие острые скулы непостижимым образом переходили в маленькие тонкие уши. Ни дать ни взять упырь.

Не откладывая в долгий ящик, статский советник приступил. Первым делом он посетил местный морг, где его друг совершил осмотр тел убитого князя Бенкендорфа, а также тех, что были найдены вместе с ним. Осмотр длился несколько часов, после чего мрачный тип пригласил Фонвизина в кабинет и накрепко запер дверь.

Статский советник сидел прямо, облокотившись правой рукой о стол. Электрическая лампочка сквозь тонкий абажур бросала на его и без того невыразительное лицо угрюмую тень. Советник нетерпеливо барабанил по столу пальцем и пристально глядел на своего друга – знаменитого патологоанатома Юрского, который вот уже несколько лет преподавал в университете, не переставая при этом практиковать, и не без оснований считал, что знает едва ли не всё в области судебной медицины. До сего дня.

Он, ссутулившись, стоял у окна и сосредоточенно набивал трубку. Потом долго пытался её раскурить. Всё это время Фонвизин терпеливо ждал, не торопя товарища.

В комнате находился третий – местный патологоанатом. Тот самый, который первым производил экспертизу и писал заключение. Тот самый, которому петербуржский следователь не поверил ни на грош. Никто бы не поверил. Он сидел в углу на деревянном колченогом стуле, всем своим видом торжествуя над столичными гостями.

– Я не знаю, – наконец развёл руками Юрский и вновь приложился к трубке. – Действительно, всё… абсолютно всё указывает на то, что покойный был разорван этими людьми, вместе с которыми его обнаружили.

– Ну, если два опытных патологоанатома говорят одно и то же, стало быть… – осторожно начал Фонвизин, но Юрский его перебил:

– А вот хрен! Не стало, ничего не стало. Это всё бред, невозможно! – человек, похожий на упыря, с досадой вытряхнул табак в окно и спрятал трубку за пазуху. Заложив руки за спину, он несколько раз прошёлся взад-вперёд, а потом эмоционально всплеснул кистями и чуть присел, как это обычно бывало, когда Юрский доходил до крайнего изумления. – Я был бы склонен поверить, если бы эти, с позволения сказать, убийцы сами почили хотя бы за сутки до убийства Бенкендорфа. Можно было бы, притянув за уши, списать на какую-нибудь не известную пока болезнь, вроде лепры[1], заставляющую тело гнить ещё при жизни. Но те процессы разложения, которые мы обнаружили у остальных трупов, бесспорно, говорят о том, что умерли они самое меньшее за два месяца до.

– До смерти Бенкендорфа? – на всякий случай уточнил статский советник.

– Ну, разумеется.

– Интересно, – протянул статский советник.

– Не то слово, – задумчиво произнёс Юрский.

– Выходит, – медленно начал Фонвизин, пристально разглядывая ногти, – что графа разорвали покойники.

Юрский хмыкнул и развёл руками.

– Я надеюсь, мне не стоит напоминать тебе, что это невозможно? – с нажимом произнёс статский советник.

Его спутник ответил угрюмым взглядом. А потом вдруг зашипел и хлопнул себя по шее. Проворчав что-то о несносных комарах, он закрыл окно и нервно дёрнул занавески.

Местный фельдшер, недавно перешедший на ставку патологоанатома, молча наблюдал за происходящим. Усталый взгляд переходил с одного сыщика на другого, а кривая улыбка мертвела с каждой минутой. То и дело он поглядывал на часы и за окно.

Фонвизин видел, что он торопится, но отпускать не собирался.

– Но ведь это не единственная странность, сударь мой Прокофий Алексеевич? – ехидно спросил советник, и фельдшер побагровел.

– Я указал о ней в заключении. И если оно дошло до вас не в полном объёме, тут уж найдите другого крайнего.

– Ну, полноте, Прокофий Алексеевич! – всё с той же ноткой ехидства протянул Фонвизин. – Мы ведь вас ни в чём не обвиняем, просто хотим справиться о вашем мнении на этот счёт.

– Моё мнение таково, что повреждения на конечностях трупов-убийц однозначно свидетельствуют о том, что их сделали умышленно для того, чтобы ввести нечто в мягкие ткани. Что впоследствии было поспешно извлечено. Это касается и некоторых повреждений вдоль позвоночника.

– Подтверждаю, – хмыкнул у окна Юрский.

– Стало быть, – медленно проговорил Фонвизин, – кроме того, что графа убила кучка полуразложившихся трупов, кто-то ввёл в их тела нечто твёрдое, а после, вероятно, после убийства, быстро и грубо это извлёк?

Юрский развёл руками.

– Чертовщина. А будет ещё хуже, – хмуро предрёк фельдшер.

Как будто услышав его слова, электрическая лампочка, служившая единственным освещением комнаты, часто замерцала, а потом и вовсе погасла. На какое-то время воцарилась полная тишина, потом раздался хлопок и голос Юрского, отборно костерившего местных комаров и электриков.

Статский советник велел всем оставаться на своих местах, а сам покинул смотровую комнату, чтобы разобраться во внезапном отключении света и узнать, долго ли ещё оно может продлиться. Освещая себе путь спичкой, он спустился в узкий, заваленный всяческим хламом подвал. Там у небольшого керосинового генератора шумно возился косматый, похожий на домового мужичонка. Увидев Фонвизина, он очень обрадовался и попросил посветить.

– В чём дело? – поинтересовался статский советник.

– Обмотку в катушке закоротило, разрыв где-то, – старческим голосом посетовал электрик. – Как не вспыхнуло ещё.

Он принялся вертеть перед глазами широкое металлическое кольцо, обмотанное медной проволокой.

Толстые пальцы невероятно ловко бегали по обмотке в надежде отыскать разрыв.

– Как долго это продлится? – вновь спросил статский советник.

– Да шут его знает, – рассеянно отвечал «домовой». – Может, ночь, может, пару суток… А может, раз-два – и готову. Электрика – дело такое: тут никогда заранее не знаешь, сколь провозишься. А вы, ваше благородие, часом, не столичный сыщик, не дале как с утряне прибывший?

– Он самый.

– О, в таком случае благодарю покорно за помощь. Ступайте, у вас, наверное, забот невпроворот…

– Это ты что же, гонишь меня никак? – сказал Фонвизин шутливым тоном.

– Господь с вами! – взмолился мужичок. – А всё же не стойте рядом с генератором…

– Я ему что, не по нраву? – ехидно поинтересовался статский советник.

– Просто, – замялся мужичок, – всем ведь известно, кого вы приехали ловить… Мой генератор в жись ещё не ломался, – как бы оправдываясь, развёл руками электрик.

Фонвизин расхохотался и покинул подвал. Весь путь, пока он возвращался к патологоанатомам, крамольная мысль, что «колдун», за коим он приехал охотиться, мог устроить эту поломку в генераторе, не давала статскому советнику спокойно идти. Он хохотал до того, что на глазах навернулись слёзы, а живот начали схватывать боли.

Юрский и Алёхин молчали. Столичный друг Фонвизина продолжал неравную борьбу с комарами, а фельдшер расставлял по комнате зажжённые свечи.

– Что там? – не оглядываясь, поинтересовался Прокофий Алексеевич.

– Генератор, – хмыкнул Фонвизин. – Местный Кулибин обещал быстро поправить. На чём мы остановились?

– Вы пытались осознать, что для оживления трупов некто ввёл им в конечности и спину вдоль позвонка нечто твёрдое, что было извлечено после того, как усопшие завершили своё дело и перестали быть интересными своему повелителю.

Фонвизин крякнул и сел за стол лицом к фельдшеру. Правой рукой он облокотился о столешницу, а левой принялся вертеть чеканный серебряный портсигар. Дверь тихо скрипнула, и в кабинете появился низкий сутулый сержант. Он оглядел присутствующих щенячьим взглядом и, вытянувшись ремнём, затараторил:

– Господин Фонвизин, приказано доложить, что обнаружены ещё трупы. Тоже, – сержант на миг замялся, – убитые другими трупами.

Фонвизин и Юрский переглянулись. Алёхин торжествовал.

2

Покровск был маленьким городом. Здесь все жили у всех на виду, каждый про каждого знал если не всё, то большую часть. С самого утра у подъездов и парадных собирались бабушки всех мастей и покроев, обсуждали последние новости, давали оценки знакомым барышням и кавалерам, а иной раз любили прихвастнуть амурными похождениями. Особенно недавними. Срамили на все лады нерасторопную прислугу, поминали молодость и со скупой слезой вздыхали: «А вот в наше время…» В их время всё было лучше: привратники не хамили, одевались всегда с иголочки и, разумеется, глупили, встретив ослепительных красавиц, которые сорок лет спустя вспоминали всё это у парадных. А уж молодёжь была куда как учтивее и, не в пример нынешней, чтила старость.

После полудня просыпалась оная молодёжь. Сонно собиралась в стайки после вчерашней попойки, решала, куда отправиться этим вечером, и расходилась по своим делам. Дела были примерно одинаковы: они скучали, от нечего делать волочились за красотками и лезли вон из кожи, чтобы нарваться на дуэль.

Люди среднего возраста смотрели на них благосклонно. Они ещё не успели позабыть собственную молодость и как точно так же умирали от скуки. Да и сейчас мужчины были бы не прочь тряхнуть стариной, но ревностно блюли перед дамами солидность, которая с годами приобретала всё большую цену.

Про слуг и говорить не стоило. Они не скучали, как городские денди, не блюли собственную значимость и даже не поминали упущенные годы. На всё это попросту не оставалось времени, поскольку, пока господа предавались всем этим занятиям, кто-то должен был их кормить, поить и обстирывать. Сами господа, конечно, этого сделать не могли ввиду чрезвычайной занятости и знатного происхождения.

К вечеру город оживал окончательно. По широким мощёным улочкам в свете фонарей неспешно прогуливались парочки и шумные компании. Обычно те и другие друг друга не переносили на дух. Первым требовалась тишина и уединение, в то время как другим, напротив, не хватало шума и веселья. А так как все прекрасные места Покровска подходили как одним, так и другим, парочки частенько сталкивались с гуляками.

Это происходило под озорные мелодии, льющиеся отовсюду: из богатых домов, салонов, трактиров и кабаре. В мелких ресторанчиках под отрытым небом зачастую встречались захмелевшие поэты, вдохновенно читавшие собственные стихи, а чуть дальше, у ночных полустанков, собирались стайки приезжих студентов, по вечерам разгружавших вагоны, чтобы хватило на учёбу и комнату, которую обыкновенно снимали у старой сварливой карги. Несмотря на тяжкий труд, студенты находили время посмеяться, побалагурить да и пошалить временами.

Когда-то с одной из таких стаек перебивался куском хлеба Константин Ерохин, или в ту бытность просто Ероха. Он начал подрабатывать на вокзалах ещё в студенческую пору, задолго до того, как сослали декана Лазарева, а весь курс расформировали. После этого привокзальные заработки стали практически единственным его занятием. За исключением редких кутежей с бывшими сокурсниками в варьете и дешёвых борделях. Когда Ероха узнал о кончине профессора в сибирских рудниках, окончательно поставил крест на своём образовании. Так поступили многие его однокурсники, даже те, кто поначалу пытался поступить в другие учебные заведения, но недобрая слава Ильи Лазарева бросила тень и на всех его учеников без исключения. А потом Константина отыскал граф Белосельский-Меньшиков и уговорил приехать в Покровск.

Бывший студент размышлял недолго. Кроме душной кладовки с клопами без окон и шумной, вечно пьяной компании, в Петербурге его больше ничего не держало, а перспектива чистых постелей и сытной горячей еды прельщала сильнее остальных посулов. И уже через несколько дней Ероха стал Константином Сергеевичем Ерохиным, щеголяющим дорогими нарядами и сорившим деньгами. Вот только в свете он не прижился. Провинциальных богачей воротило от студенческих манер, вытянутого, болезненного цвета лица и странного блеска в глазах. Сам Константин Сергеевич тоже не прилагал особенных усилий, чтобы притереться к сливкам общества. Он редко покидал усадьбу графа, благодаря чему заслужил славу затворника. Злые языки даже болтали, что Константин приходится Белосельскому-Меньшикову внебрачным сыном, страдающим слабоумием. И вот, спустя двадцать лет, совесть таки замучила престарелого графа, и тот из жалости решил приютить ненормального байстрюка[2]. Другие говорили, что так на него подействовала смерть дочери, которая была для графа светом в окне. Кто-то даже называл Ерохина проходимцем, который нагло пользовался горем Белосельского-Меньшикова, чтобы втереться в доверие и заполучить всё баснословное богатство графа.

В общем, с одной стороны, бывший студент слыл персоной нон грата среди обитателей салонов и приличных домов; с другой – его фигура занимала умы многих сплетников и волновала сердца некоторых барышень, которые, как известно, чрезвычайно падки на всё загадочное и запретное.

В тот вечер Ерохин возвращался из цирюльни, по студенческой привычке пешком, засунув руки в карманы. Погода стояла ненастная, и на нём был плотный шерстяной сюртук, из-под воротника которого слегка выбивался шёлковый платок. Котелок был сбит набекрень.

Вокруг поднимались двухэтажные здания, украшенные резьбой. После дождя в холодных лучах фонарей каменная мостовая лоснилась откормленной сукой. По ней отбивали мерную дробь копыта упряжных лошадей, развозивших богатых господ по салонам и ночным варьете. В воздухе витали ни с чем не сравнимые запахи той особенной свежести, которая бывает только после хорошего дождя.

Скучающим взглядом Ерохин наблюдал за праздными гуляниями в открытых ресторанах. С горькой насмешкой следил, как пожилые дамы в ночных чепцах любовно ухаживают за цветами, рассаженными в узких деревянных корытцах, вывешенных прямо за окном.

Невдалеке уныло играл скрипач. Его сонная мелодия пронизывала улицу насквозь. Путалась в густых кронах деревьев, разделяющих улицу как бы на две половины; петляла вокруг высоких кружевных фонарных столбов и через кирпичные печные трубы врывалась под крышу. Скрипка плакала, повергая Константина в ещё большее уныние.

Свернув в переулок Кольцевой, Константин едва не оказался сбитым с ног почтенным господином в дорогом сюртуке. Окинув Ерохина испепеляющим взглядом, незнакомец быстро пробежал накрахмаленным платком по взопревшему лицу и булькающим голосом произнёс: «Осторожней надо!» Константин не счёл нужным ответить и, презрительно фыркнув, отправился своей дорогой. Через некоторое время его внимание привлёк загадочный человек в сером камзоле, поверх которого нараспашку была наброшена крылатка. Во взгляде и на лице незнакомца отчётливо проступала печать тяжёлых испытаний. Тоскливым взглядом он разглядывал переулок и в особенности дом, из которого появился хамоватый господин. И тоска этого человека была так велика, что Ерохин сам невольно начал осматривать широкие оштукатуренные карнизы, слепяще-белые балкончики и багровеющие черепичные крыши, которые, как привет из мрачного средневековья, каменными ящерами нависли над всей этой красотой и великолепием.

Гражданин, так некстати подвернувшийся Ерохину, зажав в руке начищенный до глянцевого блеска цилиндр, важно выхаживал вокруг невысокой кареты с откидным верхом и время от времени доставал карманные часы на цепочке, подозрительно косясь в сторону Ерохина и второго незнакомца.

В это время из подъезда показалась привлекательная женщина. Её бальное платье сияло вышивкой и жемчугами. Песцовая шубка, накинутая на плечи, искрилась совсем новеньким мехом. С выражением сдерживаемой злости женщина приготовилась забраться в карету, как вдруг словно натолкнулась на невидимую стену. Широко распахнутые глаза смотрели на человека в крылатке с таким ужасом, словно незнакомка увидела привидение.

Мужчина стоял, не смея шелохнуться. Пристально глядел на неё, вбирая взглядом каждую линию силуэта. Поймав взгляд женщины, он дёрнулся, но вдруг остановился, как будто всё та же незримая стена препятствовала и ему. Так они смотрели друг на друга несколько минут, пока хамоватый господин не окликнул женщину и не начал задавать какие-то вопросы. После короткой перепалки они оба забрались в карету и, отдав извозчику какие-то указания, отправились в путь. Пока экипаж не скрылся из виду, женщина ещё несколько раз украдкой пыталась посмотреть в сторону незнакомца в крылатке. Когда она удалилась, мужчина зажмурился и устало прислонился к дереву.

Константин решил, что довольно глазеть, и в смешанных чувствах отправился своей дорогой. В голове, как заезженная пластинка, вертелась развернувшаяся перед ним картина. Без сомнения, Ерохин оказался невольным свидетелем чьей-то драмы. Его и без того угрюмое настроение оказалось испорчено окончательно. В глубоких раздумьях бывший студент не заметил, как пропустил нужный поворот и оказался в совершенно незнакомой части города. Дома стали попадаться новее, с высокими резными крылечками. Деревья здесь росли гуще и как будто богаче. Случайно в темноте приближавшегося сквера он разглядел две маленькие фигурки. Женщина лет сорока и девушка, видимо, дочь. Женщина стояла, ссутулившись, и время от времени пробегала батистовым платком по бледным щекам. Её фигуру великолепно подчёркивало старенькое бальное платье, некогда блиставшее золотым шитьём и жемчугами, ныне же больше напоминавшее повседневный наряд. Девушка держала её за плечи, иногда порывисто поглаживая, и горячо что-то шептала на ухо матери. Шерстяная пелерина, небрежно наброшенная поверх льняного прогулочного платья, трепетала на ветру. Неприметный капор сбился набекрень, едва-едва удерживаемый узкими тесёмками. У ног стояло несколько саквояжей, пара узлов, картина с изображением усатого господина верхом на гнедом жеребце, дюжина объёмистых ящиков и чучело летящей совы.

Перед женщинами ловко сновали загорелые молодцы в широких брюках и просторных суконных рубахах с закатанными по локти рукавами. Точно черти из преисподней, они появлялись из подъезда с какими-то узлами, стульями и даже книгами в руках, с размаху кидали добро на широкую телегу и снова пропадали во тьме парадной.

Любой добропорядочный гражданин в такой ситуации даже не обратил бы внимания, потуже натянул котелок на глаза и, не сбавляя шага, проследовал дальше. Но нужда слишком рано научила Ерохина, что временами лучше подойти и предложить свою помощь, чем равнодушно отвернуться. Поэтому Константин подошёл к дамам и тихо поинтересовался:

– Сударыни, у вас что-то случилось? Не угодна ли помощь?

Девушка вздрогнула и повернулась. От её покрасневшего взгляда веяло могильной тоской и смирением перед судьбой. От прекрасного личика схлынула вся кровь, сделав его обладательницу похожей на фарфоровую куклу. Незнакомка долго изучала лицо Ерохина, а потом мать зарыдала, и дочь поспешила её утешить.

– Благодарим. Не стоит, – послышался тихий, охрипший от слёз голос. Очевидно, говорила девушка, поскольку женщина не смогла бы внятно произнести и слова.

– И всё же у вас решительно что-то произошло, – не унимался Ерохин. – Может быть, я действительно смогу вам помочь!

– Вы вернёте нам дом? – это был не вопрос – горькая усмешка.

Ерохин на миг замялся.

– Может быть, – он неопределённо повел плечами и кашлянул в кулак, – во всяком случае, я могу попытаться. А прямо сейчас я бы хотел попросить вас об одной услуге. Это не слишком обременит вас, да и если посмотреть на всё с другой стороны…

– Едва ли мы сможем вам чем-то помочь, молодой человек, – хмыкнула женщина. Она уже справилась с собой и трясущейся рукой стирала с лица остатки слёз. Не оборачиваясь, положила ладонь на плечо дочери и притянула ту к себе. – Нам теперь впору самим просить кого-то об одолжении.

– Маменька! – прошептала девица таким тоном, в котором читалось, что не следовало бы быть настолько откровенной с незнакомцами.

– Да что уж теперь? – махнула рукой женщина и принялась переставлять местами саквояжи.

– Что у вас за просьба? – настороженно произнесла девушка.

– Видите ли, всё дело в том, что сейчас я живу у одного богатого, но невероятно одинокого человека. Совсем недавно он перенёс большое несчастье и очень нуждается в компании. К сожалению, моя работа не позволяет уделять моему другу достаточно времени: я часто отлучаюсь и подолгу пропадаю вне усадьбы. Вот если бы вы согласились погостить у него пару дней… Это вас совершенно не стеснит, он очень приветливый и образованный человек. Граф будет рад гостям. А за это время я попытался бы разузнать что-нибудь о вашем доме.

Девушка долго всматривалась в его лицо, желая распознать подвох. Константин казался непроницаемой скалой. Словно сказочный джинн, он вдруг возник из ниоткуда в самый страшный момент и предложил помощь – как раз то, чего больше всего не хватало сейчас женщинам. Помощь и ночлег. Но именно такое участие больше всего и настораживало прекрасную незнакомку.

Ерохину случалось предлагать свою помощь и даже действительно помогать, но никогда до сего дня он так не настаивал на личном участии. Как и у большинства молодых людей, всему виной была девушка. Именно её нежные черты, тонкие брови вразлёт, огромные серые глаза и необыкновенная бледность разбередили в нём те скрытые струны, которые заставляют идти на самые безумные поступки. Обменявшись с незнакомкой всего парой фраз, он уже решил, что сделает всё, чтобы исправить её проблемы, а заодно хоть на миг продлить знакомство. Он был уверен, что Белосельский-Меньшиков не откажет. Оставалось лишь надеяться, что личного влияния графа хватит, чтобы разобраться с делами юной леди.

– Шутить изволите? – тихо произнесла девушка. Она всё так же пристально глядела на дерзкого незнакомца. Нотки настороженности в голосе упорно боролись с отблесками наивной, почти детской надежды на чудо.

– Нет. Нет, сударыня, как можно? Моё имя – Константин. Константин Ерохин.

Женщина внезапно вздрогнула и повернулась к молодому человеку. Её рассеянный взгляд долго сосредотачивался на Ерохине, а потом мать незнакомки закрыла рот ладонью и во все глаза уставилась на него.

– Костя? – медленно произнесла она. – Вы правда Костя Ерохин? Из Екатеринограда?

Казалось бы, возможное знакомство с дамами должно было дать почву надеждам бывшего студента увезти женщин с собой, но именно оно и выбило самого Ерохина из колеи. Он медленно снял котелок, прижал к груди и поклонился, как бы подтверждая, что женщина не ошибается.

Девушка тоже решительно ничего не понимала. Она с неменьшим интересом взглянула на матушку, а потом снова перевела взгляд на Костю Ерохина. А женщина продолжала:

– Ах, Костя! Я Вера Петровна. Птицына. Помнишь меня? Ну, конечно же, ты меня не помнишь. Мы с мужем как-то были проездом в Екатеринограде и гостили у вас. Как там твоя матушка? Вы теперь живёте в Покровске?

– Да, Вера Петровна, припоминаю, – оправляясь от первого шока, произнёс Ерохин, хотя на самом деле никакой Веры Петровны не помнил, хоть убей. – Матушка неплохо, правда, давно не виделись. А здесь я тоже проездом, как уже говорил, гощу у одного замечательного человека…

– Да-да, – рассеянно кивнула женщина и повернулась в сторону девушки. – А это моя дочь Светлана. Не злись на неё, что была несколько груба с тобой: наше семейство ныне переживает прескверные времена.