Голливуд на страже Гитлера

Кэнти знал, что нацисты обещали упростить систему квот, если придут к власти. В июле 1932 года один из высокопоставленных чиновников от кинематографа заявил: нацистская партия «абсолютно поддерживает международный обмен и сотрудничество». Хотя она не потерпит такого изуверства, как «На Западном фронте без перемен» или «Ангелы ада», американские фильмы всегда будут желанными гостями в Германии. В идеале квота должна вернуться к первоначальному положению: на каждый немецкий фильм допускается один иностранный. «Но если окажется, что мы сами не можем снимать достаточно фильмов для поддержания местного рынка, – добавил представитель нацистов, – тогда нам точно придется ослабить квоту. Мы не собираемся сидеть сложа руки, пока владельцы кинотеатров теряют деньги только потому, что UFA диктует нам политику импорта!»[216]

Как ни странно, эти слова были похожи на истину. В год после победы Гитлера на выборах в рейхстаг дела американских компаний в Германии пошли в гору. Джордж Кэнти встретился с помощником Йозефа Геббельса по кино, Мютценбехером[217], и ему сказали, «что партия хочет развить кино до должного уровня, и для этого ей нужна помощь не только правильных немцев, но и американцев». Это было прямо противоположно политике предыдущего правительства, и Кэнти был в восторге. «Я официально заявил о готовности американских деловых кругов к сотрудничеству, которое вернуло бы немецкому рынку его надлежащую ценность», – доложил он[218]. Несколько недель спустя он еще раз «дружески пообщался» с Мютценбехером и другими нацистами, занимавшими важные позиции в киноиндустрии, и было решено, что «рабочее соглашение с заинтересованными представителями американского бизнеса абсолютно необходимо, чтобы разрушить барьеры для показа фильмов за рубежом… и что сотрудничество с нашим Бюро – единственный способ правильно разрешить эти задачи»[219].

После нескольких лет, проведенных в Берлине, Кэнти надеялся, что его усилия наконец-то принесут плоды. Он смог добиться благоприятных условий для американских студий. Конечно, у него оставались некоторые опасения. Он знал, что приход Гитлера к власти создал целый ряд проблем для всех иностранных компаний, работающих в Германии. Прежде всего, его беспокоил новый закон, запрещавший таким компаниям выводить деньги из страны[220]. Закон сильно беспокоил многие американские фирмы, работающие в Германии (в том числе General Motors и IBM), однако он не сразу затронул студии, поскольку нацисты считали фильмы произведениями культуры, а не товаром[221]. В дни становления Третьего рейха Джордж Кэнти полагал, что нацисты необычайно сговорчивы во всех финансовых вопросах, связанных с кино. Настоящая проблема, как он вскоре понял, крылась в другом.

В середине марта 1933 года поползли слухи, что все германские киноработники еврейского происхождения вот-вот будут уволены[222]. Всего за один час 29 марта из UFA вышвырнули на улицу многих лучших сценаристов, режиссеров, актеров и технических специалистов[223]. На следующей неделе небольшая группа в нацистской партии – Синдикат коммивояжеров[224] – направила письмо американским кинокомпаниям в Германии, требуя увольнения всех сотрудников-евреев. Это письмо вызвало сильную панику, поскольку в этих компаниях работало много евреев, но и нацистов было не меньше, и те начали терроризировать коллег. Ситуация накалялась, и руководители компаний решили отправить весь еврейский персонал во временный отпуск для «сохранения психики». Затем в отдельных компаниях начали формироваться отделения Германского Трудового фронта, и представитель этой организации в Paramount объявил, что еврейские сотрудники-евреи не имеют права вернуться обратно[225].

Кэнти решил обсудить ситуацию со знакомыми в Министерстве пропаганды. Он сообщил, что происходит, и ему посоветовали не пускать евреев на работу, пока в ведомстве изучают настроения Боевого союза. Кэнти хотел последовать этому совету, но американские менеджеры не согласились. 20 апреля служащие еврейской национальности вернулись на работу, однако уже через день нападки на компании возобновились, и бизнес встал. Руководитель Боевого союза промыслового среднего сословия запретил кинопрокатчикам покупать фильмы у евреев, а Министерство пропаганды «выразило негодование» в адрес непокорных менеджеров[226].

Примерно в это время Макса Фридланда – директора германского отделения Universal Pictures и любимого племянника Карла Леммле – выдернули из постели в Лаупхайме и доставили в тюрьму. Он пробыл там пять часов без предъявления обвинений[227]. У директора германского отделения Warner Brothers Фила Кауффмана угнали машину, а потом его избили бандиты[228]. Следующим в списке был местный менеджер Columbia Pictures, поэтому Кэнти выдал ему документы, удостоверяющие личность, и посоветовал покинуть Германию. Руководитель MGM-Германия Фриц Штренгхольт тоже собирался уезжать, но он не был евреем, о чем Кэнти успел сообщить властям, и ему разрешили остаться[229].

Эта демонстрация силы привела к тому, что оставшиеся американские менеджеры снова отстранили сотрудников-евреев от работы. Кэнти тем временем возобновил переговоры с различными структурами германского правительства. Еще в начале всей этой ситуации он предсказал ее возможный исход в докладе Министерству торговли. «Я полагаю, что со временем придется внести некоторые изменения в состав персонала наших компаний, поскольку на них неизгладимо лежит клеймо еврейских, – писал он. – Думаю, нам не нужно избавляться от всех сотрудников-евреев. Я почти уверен, что в итоге мы уволим незаметных и оставим незаменимых, если не будет ничего конкретного против этих последних; но при этом руководители наших компаний должны сохранять самообладание для решения многочисленных мелких неприятных проблем»[230].

Предсказание Кэнти сбылось. Он представил в Министерство иностранных дел списки наиболее важных сотрудников еврейской национальности, и ему удалось добиться для них исключений[231]. Остальным пришлось уйти. В начале мая голливудские студии объявили о своем решении: «Американские кинокомпании уступили нацистам в расовом вопросе». Как писала Variety, американская позиция по этому вопросу такова, что в данный момент компании не могут позволить себе потерять германский рынок, несмотря на неудобства, связанные с кадровыми перестановками»[232].

Разумеется, достигнутый компромисс затронул интересы обеих сторон. В то время как студии были вынуждены уволить многих сотрудников-евреев, нацисты согласились обеспечить защиту оставшимся работникам. Кэнти «твердо заверили, что, если владельцы кинотеатров будут сопротивляться приказам нацистских властей, [ему] будет достаточно довести эти случаи до сведения министерства, после чего будут приняты полицейские меры»[233]. В течение следующих трех лет прокатчики-евреи распространяли американские картины в Германии. Только 1 января 1936 года нацисты приняли новый закон, запрещающий всем евреям работать в сфере кинопроката[234].

Причина компромисса 1933 года была проста. С тех пор как нацисты выгнали всех евреев из UFA, в немецком кинопроизводстве наступил серьезный спад, и американские фильмы были крайне необходимы для заполнения опустевших кинотеатров[235]. В этой ситуации голливудские студии обладали значительными возможностями для переговоров, и одним из их требований было сохранение половины еврейского персонала. Им также удалось добиться гораздо более приемлемых условий для продажи своих фильмов в Германии: первая квота при нацистском режиме содержала меньше ограничений, чем обычно, и действовала не один, а три года[236]. В 1933 году студии продали в Германии в общей сложности 65 картин по сравнению с 44 в 1932 году[237]. «В целом, – сообщал Кэнти, – нам почти не на что жаловаться»[238].

Тем не менее чистка американских компаний, работающих в Германии, создала новый фактор в отношениях между Голливудом и нацистами. Последние, в полном соответствии со своей антисемитской политикой, настаивали на том, чтобы все работники культуры в Германии были арийского происхождения. Это требование осталось бы незамеченным в истории Третьего рейха, если бы не одно существенное обстоятельство: основатели голливудских студий, которые вели дела с нацистами, в большинстве своем сами были евреями. Как отмечают многочисленные исследователи, студийную систему в Лос-Анджелесе создавали еврейские иммигранты восточноевропейского происхождения. Среди них были Уильям Фокс, основавший компанию Fox; Луис Б. Майер, управлявший MGM; Адольф Цукор, стоявший во главе Paramount; Гарри Кон, основатель Columbia Pictures; Карл Леммле, управлявший Universal Pictures; Джек и Гарри Уорнеры, давшие свое имя студии Warner Brothers. «Из 85 человек, занятых в кинопроизводстве, – отмечалось в одном из исследований 1930-х годов, – 53 – евреи»[239].

Почему же эти влиятельные руководители (за исключением Уильяма Фокса, который потерял контроль над компанией Fox в 1930 году) согласились вести дела с самым антисемитским режимом в истории? Неосведомленность можно сразу исключить. Представление о том, что за пределами Германии никто не знал о масштабе нацистской жестокости, является одним из самых распространенных мифов о взлете и падении Третьего рейха. На самом деле события в Германии постоянно освещались в американских газетах, хотя и не всегда на первых полосах. Руководители Голливуда точно знали, что происходит на другом континенте, не только потому, что их заставили уволить собственных сотрудников-евреев, но и потому, что преследование евреев нацистами уже стало общеизвестным фактом[240].

Действия голливудских руководителей выглядят особенно спорными на фоне первых шагов крупнейшей еврейской организации в США – Американского еврейского конгресса. 27 марта 1933 года, как раз когда американские компании налаживали контакты с нацистами по вопросу еврейских сотрудников, эта организация собрала митинг в Мэдисон-сквер-гарден, чтобы выразить протест против обращения с евреями в Германии. Почетный президент Американского еврейского конгресса раввин Стивен С. Уайз недвусмысленно объявил причину собрания: «Время осторожности и благоразумия прошло… То, что происходит сегодня в Германии, может произойти завтра в любой другой стране мира, если этому не бросить вызов и не дать отпор. Нападают не на немецких евреев, а на весь еврейский народ. Мы должны высказаться. Даже если наши действия будут тщетны, мы хотя бы выскажемся»[241].

Это были смелые слова, и следующим шагом Американского еврейского конгресса стал призыв к бойкоту немецких товаров. В то время эта идея вызывала споры: две другие значительные еврейские организации – Американский еврейский комитет и Бней-Брит – категорически отказывались поддержать бойкот[242]. А в 1930-е годы именно они имели самые тесные связи с американскими киностудиями. После митинга в Мэдисон-сквер-гарден компании проигнорировали идею бойкота. Затем, с помощью Антидиффамационной лиги Бней-Брит, студии окончательно выработали стратегию, которая повлияла как на их отношения с нацистами, так и на американскую культуру в целом.

В конце мая 1933 года у голливудского сценариста Германа Дж. Манкевича – человека, который впоследствии напишет «Гражданина Кейна», – появилась перспективная идея. Ему было известно об обращении с евреями в Германии, и он подумал: почему бы не перенести это на экран? Он быстро написал пьесу под названием «Бешеный пес Европы», которую отправил своему другу Сэму Джаффе, продюсеру компании RKO. Джаффе так увлекся идеей, что купил права на постановку и уволился с работы[243]. Как и Манкевич, он был евреем, и теперь он решил собрать великолепный голливудский актерский состав и посвятить все силы картине, которая потрясла бы мир.

Никто еще не снимал фильм о гитлеровских гонениях на евреев, и Джаффе беспокоился, что кто-то в Голливуде может украсть его идею. Поэтому он дал объявление на всю полосу в Hollywood Reporter, где заявил о своих намерениях – это было открытое письмо, адресованное «всей киноиндустрии». «Поскольку я искренне верю, что “Бешеный пес Европы” является самым ценным кинопроектом, которым я когда-либо обладал, – писал он, – и поскольку я хочу потратить достаточно времени на его подготовку и снять этот фильм с бесконечной тщательностью, которой заслуживает его сюжет, я настоятельно прошу киноиндустрию любезно уважать мои приоритетные права»[244].

Джаффе нужно было найти человека, который превратил бы пьесу в пригодный для работы сценарий фильма. Он мог попросить Манкевича выполнить эту работу, но у того был контракт с MGM, и пришлось искать кого-то другого[245]. В итоге он нанял Линн Рут, малоизвестную сценаристку, и, как выяснилось, она работает быстро. Уже через месяц сценарий был у Джаффе[246]. Открыв его на первой странице, он прочитал: «Эта картина создается в интересах Демократии – идеала, вдохновлявшего Человечество на самые благородные поступки. Сегодня большая часть цивилизованного мира достигла этой стадии развития»[247]. Столь сильное начало задавало очень высокую планку. Джаффе продолжил чтение, и фильм оживал в его сознании:

Июль 1915 года. Дом Мендельсонов, патриотически настроенной еврейской семьи, жившей в Германии в первый год мировой войны и отправившей старшего сына на Западный фронт. Фильм начинался со сцены послеполуденного отдыха – Мендельсоны коротали время с лучшими друзьями Шмидтами. Отцы наслаждались игрой в шахматы, матери организовывали благотворительный вечер, а дети играли на улице. В этот момент пришла телеграмма, и Мендельсоны узнали, что их старший сын, которого они недавно проводили на войну, погиб в бою.

Второй ребенок Мендельсонов, шестнадцатилетний мальчик, был полон решимости продолжить дело брата. Он подделал дату в свидетельстве о рождении, чтобы выдать себя за совершеннолетнего, и поступил на службу в Германский воздушный флот. Вскоре его провозгласили героем: он сбил десятки вражеских самолетов, и люди говорили, что он непобедим. Но однажды Мендельсоны получили телеграмму, в которой сообщалось, что их второй сын тоже погиб.

Третьим юношей, ушедшим на войну, был старший сын Шмидтов, Генрих. В отличие от младших Мендельсонов, Генрих не был убит в бою. Он храбро сражался до конца. Однако он вернулся домой совершенно другим человеком. Его переполняли гнев и горечь, и он не переставал жаловаться на плохое отношение к Германии. «Налоги, военные долги, репарации – во всем виноваты мы, – говорил он. – Я устал от этого. Немецкое сердце должно быть твердым, сильным и безжалостным, чтобы сокрушать наших врагов внутри и снаружи»[248].

Генрих, как и многие другие, искал нового лидера, и однажды он встретил Адольфа Гитлера. Его притягательная сила покорила юношу, и он не обратил внимания на все остальное. Шмидт вступил в Национал-социалистическую партию, участвовал в неудавшемся путче 1923 года и в итоге оказался в одной тюремной камере с великим вождем. Они прекрасно ладили друг с другом, пока к Генриху не пришел на свидание кто-то из прошлой жизни. Гитлер был потрясен, когда прочитал имя на карточке посетителя.

«Ильзе Мендельсон, – сказал он. – Кто она?»

«Почему…» – начал было Генрих.

«Еврейка!» – закричал Гитлер.

«Да».

«Вы называете себя нацистом и при этом приводите еврейку прямо к моему порогу»[249].

Генрих пытался оправдаться: он сделал предложение Ильзе Мендельсон, дочери друзей семьи, перед самым отъездом на Западный фронт. Гитлер не смягчился.

«Если ты не будешь добропорядочным человеком, я вырву тебя из своего сердца, так же как сейчас приказываю тебе вырвать эту еврейскую девчонку, – сказал он. – Решайте немедленно! Кто вы – нацист или жидолюб?»[250]

Конечно, Генрих поступил так, как велел Гитлер. Он встретился с Ильзе и рассказал ей, как относится к еврейскому народу: «Ни один еврей не может быть немцем. Они враги Германии – паразиты, питающиеся немецкой кровью». Когда Ильзе попыталась унять его, Генрих холодно ответил: «Я больше не хочу тебя видеть, никогда. Я серьезно. Тебя и твою еврейскую семью»[251].

В этот момент действие прерывается кинохроникой. Важные исторические события следуют одно за другим: план Дауэса 1924 года, развитие германо-американских отношений, визиты нескольких важных американцев в Берлин. И тут, как раз в тот момент, когда казалось, что все налаживается, рушится фондовый рынок. Банки закрываются, люди теряют работу, оптимизм исчезает. В возникшем хаосе президент Гинденбург назначает Адольфа Гитлера канцлером Германии, и тот вскоре берет на себя верховную власть.

Теперь действие фильма происходит в Германии в наши дни. Как и ожидалось, Гитлер выполнил предвыборные обещания. Многих людей заставляли ходить по улицам с табличками «Я – еврей». В них бросали грязь и свиной жир. На заднем плане виднелись закрытые магазины. На дверях было нацарапано «Не покупайте у евреев!». В окна бросали камни[252].

Несмотря на эти ужасы, Мендельсон-старший – профессор истории в местном университете – был полон решимости выйти на работу как ни в чем не бывало. Войдя в свою аудиторию, он был потрясен увиденным. Один студент стоял у стены в кепке с надписью «ЖИД», в его плечо воткнули ручку, из раны капала кровь. Другой писал на доске «Мой преподаватель – еврей». Мендельсон пытался восстановить спокойствие, но студенты вели себя вызывающе. «Мы не будем подчиняться евреям!» – воскликнул один из них[253]. Наконец в аудиторию вошел другой профессор и сказал Мендельсону, что тот больше не может работать в университете. Мендельсон взял еврейского юношу за руку и навсегда покинул аудиторию.

В тот же день произошло важное событие: Генрих был назначен главным партийным руководителем родного города. Первым делом по возвращении он выяснил, что его брат женился на Ильзе Мендельсон и что у них родился ребенок. «Значит, ты не скучала, пока я был на фронте, – говорит он Ильзе. – Что еще я мог ожидать от еврейки?» Его следующая реплика была адресована брату: «Ты покончишь с ней. С ней и ее еврейским отродьем»[254]. Через несколько дней в газетах появился заголовок: «Гитлер постановил, что все арийцы, состоящие в браке с евреями, должны развестись, в противном случае их отправят в концентрационные лагеря»[255].

Все происходит теперь очень быстро. Последний оставшийся в живых сын профессора Мендельсона, юноша по имени Ганс, зверски убит нацистскими головорезами. Мендельсон обращается за помощью к старому другу Шмидту, а тот – к сыну Генриху. Но Генрих отказывается что-либо делать. «Я здесь не для того, чтобы помогать евреям, – говорит он. – Я здесь, чтобы изгнать их. Они предатели Германии… Мы должны избавиться от этих паразитов»[256].

Оставшийся без помощи профессор в одиночку отправляется в морг, чтобы забрать тело сына. Он обнаруживает, что на нем вырезаны знаки свастики. В ярости он кричит группе присутствовавших там нацистов: «Нам, евреям, дозволено лишь умирать за Отечество, но не жить в нем». Нацисты стреляют в него, и тот падает замертво. Затем появляется Шмидт и видит, что произошло. «Прекратите это кровопролитие… они ни в чем не виноваты», – кричит он. Нацисты убивают и его[257].

Когда Генрих узнает об этих смертях, его охватывает шок. Наконец-то он осознал ошибочность своих действий. Он мчится к брату и Ильзе, дает им необходимые документы и приказывает бежать за границу. В момент отъезда появляется группа нацистов, раздаются выстрелы. Генрих бросается наперерез преследователям и погибает, сраженный пулей. Машина уезжает в безопасное место. На этой оптимистичной ноте картина подходит к концу.

Сэм Джаффе отложил текст в сторону. Он уже успел сделать некоторые выводы. Прежде всего, «Бешеный пес Европы» оказался далеко не лучшим киносценарием, который он когда-либо читал. Повествование было хаотичным, персонажи – поверхностными, а диалоги – посредственными. Сюжет содержал слишком много поворотов, и требовалось особое усилие, чтобы уследить за всеми происходящими событиями. Картина могла понравиться массовой аудитории только в том случае, если бы он внес значительное количество правок.

Тем не менее не все было так уж плохо. Тема оставалась такой же свежей и оригинальной, как и прежде. Ничего подобного ранее не снимали, а еще – и это самое главное – ничего удивительного в сюжете тоже не было. Преследования евреев были в то время общеизвестным фактом, и все события, описанные в сценарии, либо уже произошли, либо выглядели весьма правдоподобно. Разговоры обо всем этом не сходили с уст – Джаффе заполучил сюжет на актуальную тему и должен был стать первым человеком, который к ней обратится. Он твердо вознамерился довести это дело до конца.

Разумеется, для того чтобы не допустить создания подобной картины, были задействованы различные силы. Первой и главной из них стал Георг Гисслинг, который отвечал за применение статьи 15 германского закона о кино. До этого момента Гисслинг использовал статью только против «классических» антинемецких фильмов, порочивших репутацию германской армии во время мировой войны. Естественно, «Бешеный пес Европы» представлял собой бесконечно большую угрозу, ведь он не просто бередил старые раны – он яростно критиковал нынешний германский режим. Это был тот самый фильм, «направленность или влияние которого [были] пагубны для престижа Германии». Несмотря на это, Гисслинг не мог использовать статью 15 против «Бешеного пса Европы» по той простой причине, что компания – производитель картины не вела дела в Германии. У Гисслинга оставался только один выход: он мог заявить ведомству Хейса, что если «Бешеный пес Европы» будет снят, то его правительство может наложить запрет на все американские фильмы в Германии. Неизвестно, сделал ли Гисслинг это на самом деле в тот конкретный момент – убедительных доказательств тому нет, – но, вероятно, сделал, потому что очень скоро Уилл Хейс пригласил Сэма Джаффе и Германа Манкевича в свой офис, чтобы обсудить предстоящую постановку.

Встреча не была дружеской. Хейс заявил Джаффе и Манкевичу, что их деятельность ставит под угрозу бизнес крупных голливудских студий. Он обвинил их в том, что они «выбрали провокационный сюжет для картины, которая, если будет выпущена, может принести им огромную прибыль и в то же время обернуться большими убытками для индустрии». В ответ Джаффе твердо заявил, что продолжит производство, несмотря на любые запреты, которые Хейс может попытаться наложить на него. Манкевич согласился и добавил, что написал историю по той же причине, по которой голливудские студии сняли «Мордашку» (Baby Face), «Музыкальный круиз» (Melody Cruise) и «Так вот она, Африка» (So This Is Africa) – а именно чтобы развлечь публику[258].

Хейсу требовался другой подход, поэтому он попросил своего представителя в Лос-Анджелесе Джозефа Брина связаться с важными фигурами в местной еврейской общине. Он очень подробно проинструктировал Брина, к кому именно он должен обратиться. Ему не следовало идти в местное отделение Американского еврейского конгресса – эта организация уже отказалась поддержать отмену картины. Предпочтительнее было, чтобы Брин обратился к людям, которые в то время как раз создавали консультативный совет для Антидиффамационной лиги в Лос-Анджелесе[259].

Брин связался с этой группой, и ему удалось поговорить с Леоном Льюисом, бывшим национальным секретарем Антидиффамационной лиги. Он предложил Льюису необычный аргумент: если Джаффе и Манкевич выпустят «Бешеного пса Европы», то это спровоцирует в Соединенных Штатах сильный взлет антисемитизма. По словам Брина, «из-за большого количества евреев, занятых в киноиндустрии Америки, обязательно будет выдвинуто обвинение, что именно они, причем как целое сообщество, стоят за антигитлеровской картиной и используют развлекательный экран в личных пропагандистских целях. И вся индустрия, скорее всего, будет обвинена в действиях лишь небольшой горстки людей»[260].

Когда Льюис впервые услышал этот аргумент, то встретил его с недоверием. Он записал, что бюро Хейса не хочет выпускать «Бешеного пса Европы», «потому что (sic) опасается антисемитской реакции». Слово «sic» в безошибочном предложении, видимо, не случайно. Скорее всего, Льюис сомневался в том, что офис Хейса действительно верит в собственные аргументы[261]. Несколько недель спустя Льюис написал, что Брин не убедил его, поскольку он «прежде не обращал внимания на активную защитную деятельность организации Хейса»[262]. Тем не менее, используя свои связи, Льюис получил копию сценария «Бешеного пса Европы» от Сэма Джаффе и обещал ему внимательно все изучить и дать отзывы и предложения[263].

16 августа 1933 года в Лос-Анджелесе состоялось одно из первых заседаний нового консультативного совета Антидиффамационной лиги. Присутствовали все местные члены организации, а также несколько других важных фигур, включая раввина Айседора Айзексона из храма Израиля в Голливуде. Сперва Льюис зачитал весь сценарий «Бешеного пса Европы». Затем началось обсуждение. Все присутствующие согласились, что прямые упоминания Гитлера и нацистской Германии могут нести угрозу. Тем не менее, «если изменить сценарий так, чтобы в нем упоминалась явно вымышленная страна, а пропагандистские элементы смягчить и завуалировать, то, по почти единодушному мнению, фильм станет эффективным средством привлечения внимания широкой общественности к основным последствиям гитлеризма»[264].