Есть такие края…

Глава 8

Несмотря на постоянное ожидание каких-то потрясений, жизнь Ольги и Павла шла в обычном ритме. Иногда им, казалось, что все необычное, что более или менее регулярно происходит с ними – это сны. Они уже перестали бояться, так бывает, когда в семье кто-то смертельно болен, и все знают, что роковой момент близко, но все продолжают жить, ходить на работу, воспитывать детей, иногда даже развлекаться. Они выработали для себя закон: «Прыжки прыжками, а жизнь жизнью». Неделя в Казани, конечно, потрясла их, но не заставила отказаться от привычного быта. Отпуск продолжался. Они много ездили в горы, иногда попадали в совсем глухие места, но в этот день они решили прогуляться, не уходя далеко от дома. Вооружившись корзинками, и свистнув Беню, они направились в ближайший лес, где даже Ольга, страдающая топографическим кретинизмом в сильной степени, не могла заблудиться. Под ногами шуршала листва, тихо опадающая с берез, в свете восходящего солнца сияли утренним инеем багровые кусты шиповника, воздух остро пах землей и грибами. Собака радостно нарезала круги вокруг Павла, а Ольга слегка отстав, обняла свою любимую березу. Она всегда здоровалась с этим деревом, как с живым существом, ей казалось, что здесь живут добрые духи, которые никогда не допустят, чтобы в этом лесу с нею случилось что-нибудь плохое. Дойдя до небольшого болотца, заросшего крапивой и папоротником, грибники остановились, а собака резво ринулась вперед. Вдруг в метре от нее вскочили две косули и бросились бежать. Беня остолбенела от неожиданности, но вовремя вспомнив, что в ней течет и охотничья кровь, бросилась в погоню. Хозяева невольно залюбовались прекрасными животными, но собака в пылу азарта удалялась все дальше, не реагируя на их команды и окрики. Паша бросился за ней, и вскоре все исчезли за небольшим холмом. Ольга побрела за ними, надеясь, что вскоре они вернутся, но обойдя пригорок, никого не обнаружила, и лес уже не казался таким знакомым. Она вернулась на то место, с которого, как ей казалось, она ушла, и двинулась по знакомой ей дороге, но что-то в пространстве было не так. Ольга покричала, позвала Пашу и Беню, но никто не откликнулся. Было понятно, что она опять «вляпалась в историю». Страха не было, женщина медленно брела, узнавая места, которые по ее подсчетам должны были находиться километрах в десяти от их дачи.

И действительно, минут через двадцать она вышла к озеру, где часто бывала в детстве с дедушкой и бабушкой. Обычно они приезжали на выходные, ставили палатку, дед на резиновой лодке уплывал рыбачить, а они с братом и бабушкой загорали, купались, собирали грибы и ягоды. В те годы место это было малоизвестно, да и счастливые обладатели машин берегли их, и не стремились разъезжать по лесному бездорожью, поэтому отдых проходил всегда спокойно, пока не случилось приключение, заставившее их на несколько лет забыть дорогу сюда. На рассвете дед, как всегда, уплыл на середину озера, а бабушка разожгла костер и стала готовить завтрак. Оля с братом проснулись поздно, вылезли из палатки, надо было идти умываться, но идти не хотелось, утренняя сырость неприятно пробиралась сквозь влажноватую одежду, кеды промокли от росы. Дети уселись возле костра, в надежде, что сначала позавтракают, а уж потом, перейдут к водным процедурам. Но бабушка выдала им мыло и зубные щетки, они поднялись, чтобы идти, и тут Ленька сказал с придыханием: «Смотрите, какая кошка!». Оля и Галина Петровна оглянулись и увидели возле камышей довольно большую кошку, песочного цвета с кисточками на ушах. Дети, было, ринулись к озеру, чтобы поймать ее, но бабушка твердо сказала: «Это дикая камышовая кошечка, не пугайте ее, лучше полезайте в машину и смотрите оттуда». Она редко разговаривала с ними таким тоном, поэтому они послушно прилипли к окнам машины, пытаясь разглядеть зверька, который и не думал уходить. Бабушка отошла подальше от него, и что было мочи, крикнула мужу: «Леня!» Кричать в лесу в их семье считалось моветоном. Дед всегда говорил, что в лесу они – гости и не надо понапрасну тревожить хозяев, поэтому минут через пять он уже был на берегу. В это время Галина Петровна умудрилась запихать в багажник палатку вместе с колышками и спальниками, затушила костер из канистры, рачительно спасла кашу, которую варила, установив котелок на заднее сидение. Дед выскочил на берег, кошка метнулась в камыши, он не успел ее разглядеть, и тут из-за кустов, где еще недавно стояла их палатка, вышла взрослая рысь. Леонид Дмитривич пихнул лодку в заросли крапивы, завел машину, и они быстро эвакуировались. Потом они всю неделю обсуждали это происшествие, дети возмущались, что бабушка заперла их в машине, как несознательных, но дед действия супруги одобрял. На неделе он, взяв ружье, съездил на то место, привез лодку и остатки хозяйственного скарба, зверей он там не увидел, но отдыхать на этом озере перестали, от греха подальше. И только через несколько лет подросшие Ленька и Оля, стали приходить сюда самостоятельно. Вернее, младший брат приводил сюда сестру, в отличие от нее он хорошо ориентировался в лесу.

Брат… Вечная ее боль. Они были такие одинаковые. Одинаково гордые, одинаково сильные и одинаково закомплексованные. Они не прощали друг другу ничего, ни действия, ни бездействия, ни слов, ни даже интонаций. Вот уже лет тридцать они виделись только по большим праздникам да на похоронах близких. В иные моменты жизни Ольге безумно хотелось со всех ног кинуться к брату, прижать его к груди, сказать: «Мы с тобой одной крови, ты и я!» И пару раз она пыталась это сделать, но дверь ей открывала его жена. Чужая женщина с глазами их матери, с манерами их матери, с претензиями их матери. И под этим взглядом чужых-родных глаз, оглушенная фальшивыми улыбками и приветствиями, она ничего не могла сказать суровому мужчине, который был ее маленьким братишкой, с которым они дрались, бродили по лесам, спасали бездомных собак. То же, наверное, чувствовал и он, ведь они, действительно, были одной крови. Ольга подошла к песчаному пляжу, села, стала чертить на песке замысловатые узоры. «Почему, – думала она, – мы живем как волки – одиночки. Совсем не можем быть в стае, помогать друг другу. Что это? Ревность?» Ей всегда казалось, что мама любит брата больше, да, наверное, так и было. Она вспомнила, как ей шестилетней сообщили, что у нее скоро родится братик или сестренка. Она не обрадовалась, совсем не обрадовалась. И когда он появился, жизнь ее стала намного тяжелее. Все требовали от нее умиления и любви к этому вечно орущему существу, а она чувствовала, что не оправдывает их надежд. Видимо, надежд, в глазах окружающих, не оправдывал и их отец, он стал выпивать, мама злилась, Оля все чаще оставалась с дедом и бабушкой. Долгие годы, уже повзрослев, она мысленно вела нелицеприятный разговор с родителями, о том, почему они не стали нормальной семьей, почему папа, не говорил ей, что она умница и красавица, а мама так и вовсе говорила противоположное. Почему много лет она потратила на изживание из себя сознания собственной неполноценности и ненужности, почему, ей, почти отличнице в школе, вдалбливалось сознание того, что она ничего не может и не умеет, и ничего не достигнет. «А чего ты достигла?» – задала себе вопрос Ольга. И сама себе отвечала: «Хотя бы прекратила эти изматывающие дебаты». Уже через много лет после страшной болезни и смерти мамы, после смерти отца, о которой она узнала случайно, она спросила себя: «Кто я такая, чтобы судить? И кого судить? Совсем молодых людей, которые получили небольшую дозу свободы от общественного мнения, не знали, как с этим жить и потеряли голову?» Нет, она давно уже перестала играть в эти игры. Сейчас она сидела на теплом песке и вспоминала только хорошее. Как они с отцом ходили на Сугомак, а чтобы идти было легче, пели революционные песни. Как в восьмом классе мама купила ей туфли на настоящих каблуках, и какой звездой школы она тогда себя ощутила. Как домой можно было привести и ватагу друзей, и больную кошку. Разве только этого недостаточно, чтобы любить их? И сейчас она их любила, любила по-настоящему, не потому что так положено, а потому что они были хорошие люди. Светлые слезы катились по ее щекам. «Мам, пап, я вас люблю», – тихо шептала она. Ольга уже поднялась на ноги, чтобы попытаться выйти на автомобильную трассу, и тут увидела мужчину с мальчиком лет девяти, приближавшихся к ней. Мужчина поздоровался, сказал какую-то дежурную фразу насчет хорошей погоды, располагающей к прогулкам, посмотрел на полупустую корзинку и протянул Ольге шикарный подосиновик. Ольга поблагодарила. Было в этой парочке что-то до боли знакомое. Она всмотрелась в веснушчатое лицо мальчишки, в его поразительно синие глаза, и вдруг поняла, что это – Сашка. Сашка Ястребов, с которым они несколько лет просидели за одной партой, а мужчина – его отец Анатолий Борисович. Они жили в одном дворе, и вот эта семья всегда казалась Ольге идеальной. Анатолий Борисович часто ездил по работе в Германию, естественно, у сына всегда были лучшие игрушки и лучшая одежда. Он никогда не играл с ними во дворе, был исключительно начитан, воспитан и высокомерен. Но ни Саши, ни Анатолия Борисовича уже давно не было среди живых. Ольга посмотрела на удаляющихся вдоль берега путников. «Сашка, Саша!» – закричала она, но они уже исчезли за поворотом. «Вот, значит, зачем меня сюда принесло», – подумала женщина, вертя в руках гриб. Честно говоря, она рассчитывала на какой-нибудь кристалл горного хрусталя или хоть кусок змеевика, но понятно было, что подарок, именно гриб. Вот что с ним делать было совсем неясно. «Ладно, – подумала она, – заморожу, а там разберемся». Она пошла вслед за призраками, хотя в этом мире они, возможно, вполне живые люди. У нее не было ни тревоги, ни страха, это была какая-то удивительно доброжелательная реальность. Завернув за поворот, где исчезли Саша и Анатолий Борисович, Ольга наткнулась на речку Багоянку, которую она так хотела показать Паше, но не могла найти в силу своего неумения ориентироваться в лесу. Она села на мостик, сложенный из толстых бревен, сняла кроссовки и опустила ноги в студеную воду, и тут же выдернула их как из кипятка, все-таки на дворе стоял сентябрь. Ни о чем не думая, Ольга слушала веселый шум воды, на душе было спокойно, уходить не хотелось. Вдруг в зарослях кустов раздался треск, женщина вскочила, но к речке подошла косуля. Не обращая внимания на Ольгу, она стала пить, потом посмотрела ей в глаза и грациозно мотнула головой, как будто приглашая следовать за ней. Ольга поняла, что это ее проводник. Они медленно побежали вдоль реки, минут через двадцать косуля перепрыгнула поток, женщине пришлось идти вброд. Пробежав еще немного, они оказались у глубокого оврага. Ольга помнила его, он был рядом с дорогой, ведущей домой. Косуля спустилась в него и исчезла в зарослях ивняка. Женщин сначала хотела его обойти, как делала это всегда, но потом решила, четко следовать за проводником, и не ошиблась. С трудом взобравшись по крутому склону, она поняла, что вернулась. За время своих необычных путешествий они с Пашей научились безошибочно определять родную реальность, это были незаметные, едва различимые нюансы, что-то неуловимое в воздухе, в освещении, в звуках. Ольга пошла по дороге, которая проходила через маленькую турбазу. Ее окликнул Никитич, сторож, а может и хозяин, нескольких фанерных домиков: «Твои-то уже давно прошли. Заблудилась что ли?» «Ну да», – ответила женщина, с облегчением подумав, что муж и собака уже дома. Никитич бесцеремонно заглянул в ее корзинку. «Однако немного набрала, – констатировал он, – а ты бы мне их отдала. Я тут тоже столько же насобирал, ни туда, ни сюда, а так на жареху хватит». Ольга с сомнением поглядела на мужика, решая как поступить. Тот, как будто невзначай, закатал рукав застиранной тельняшки, на задубелой, почти черной от солнца и грязи коже красовалась изумительно тонкой работы татуировка ангела. Ольга с облегчением протянула ему корзинку. «Вот и ладно, вот и хорошо», – подмигнул ей Никитич, извлекая заветный гриб. С легким сердцем она пошла дальше. Дома ее ждал встревоженный Паша, уставшая Беня, едва вильнула хвостом и снова «отрубилась». Ольга рассказала о своем приключении, в целом нестрашном, и даже приятном. «А может мы просто начинаем привыкать», – подумала она, засыпая под мелодичное урчание Тимофея.

Глава 9

Выпал снег. Паша гнал машину по слякотной трассе в Челябинск. Вот уже на горизонте показались дымящие трубы еще сохранившихся заводов. Он любил этот город, он здесь родился и жил до тринадцати лет. Почему-то во всей стране Челябинск, с чьей-то легкой руки, считался суровым, но сами его жители так не думают. Может быть, по сравнению с Москвой и Питером, где сконцентрировался весь офисный планктон, щедро сдобренный безумной богемой, здесь люди больше работают и меньше зарабатывают, но от этого они не делались ни более злыми, ни более угрюмыми. Почему-то при слове «Челябинск» представлялось нечто серое, кондовое и даже опасное, и все это было, как, впрочем, в любом российском мегаполисе. Но город был богат и театрами, и университетами, и художественными галереями. Паша часто привозил сюда жену, и они с удовольствием гуляли по пешеходной Кировке, заходили в небольшие магазинчики, сидели в кафешках, но сегодня он ехал по делам, нужно было переговорить с поставщиками, чтобы его маленький бизнес не загнулся окончательно и бесповоротно. Как всегда в большом городе, припарковться было негде, он оставил машину в двух кварталах от нужного ему здания и пошел решать свои проблемы. Переговоры прошли ни шатко, ни валко, общая гнетущая атмосфера в стране действовала и на его многолетних партнеров. Ни о чем, толком не договорившись, а получив только заверения в вечной преданности и дружбе, Паша брел к машине через центральную площадь Революции. Он гордился русской провинцией, которая ни тридцать лет назад, ни позже не пошла на поводу у столиц, и не стала переименовывать свои улицы и площади, названные в честь героев Революции и Гражданской войны. Вот и Ильич стоит на своем месте и указывает путь в светлое будущее. «Кто знает, может, через год-два мы снова вернемся к коммунистической идеологии и начнем строить социализм заново, а памятники уже есть. Да и глупое и неблагодарное это дело – переписывать историю», – думал он. Размышления его прервал резкий визг тормозов. Паша посмотрел на проезжую часть. По дороге со страшной скоростью неслась синяя «Ауди». «Странно, никогда не видел, чтобы из-под колес машины сыпались искры», – удивился он. Словно в замедленной съемке Паша смотрел, как в лоб «Ауди» врезается «шестерка», через лобовое стекло вылетает окровавленный мужик и падает на мостовую, засыпанную мелкими осколками. Все это происходило в оглушительной тишине, и кажется, длилось долго, минут пять, но на самом деле это заняло какие-то доли секунды. Потом кто-то включает звук, толпа зевак с Кировки несется посмотреть на происшествие, женщины визжат. Паша круто разворачивается, и идет в обратном направлении. Ноги сами несут его подальше от аварии, он все ускоряет и ускоряет шаг, идет долго, и вдруг обнаруживает себя во дворе своего детства.

Он сел на лавку, которая стояла тут с незапамятных времен, и закурил. Дома сталинской постройки с большими окнами, рядом огромный, местами разрушающийся Дворец культуры, а вот его школа. В этом дворе они играли в казаки-разбойники, в прятки, а какие хулиганства творились здесь! Однажды они с его дружком Димкой Старостиным изладили бумажную бомбочку, и вместо того, чтобы, как обычно, налить в нее воды, заполнили ее киселем, который давали на обед в школьной столовой. Они хотели бросить ее под ноги какой-нибудь девчонке из их класса, а получилось, что снаряд упал, аккурат, на шикарный воротник из черно- бурой лисы их директрисы. Ох, и попало им потом. А сколько раз их, по доносам бдительных пенсионерок, вылавливали на чердаке, то с сигаретами, то с поджигами, то с самодельными ножами. Паша посмотрел на окна своей бывшей квартиры. Похоже, сейчас там жили небогатые, и уж точно не очень чистоплотные люди. Стекла не мылись, наверное, годами, штор не было, вместо люстры болталась голая лампочка. Паша вздохнул. К подъезду подходил грузный мужик, в растянутом свитере, разодранных кроссовках, с пакетом, из которого торчало несколько бутылок пива. Шапка – петушок, модная в восьмидесятых годах прошлого века, дополняла картину. Паша вспомнил, что у него была когда-то такая же. Присмотревшись к мужику, он похолодел. Это снова был он сам. Мужик прошел мимо него, шаркая ногами, и вскоре замаячил в окне. Тут же на арене появилась высокая тощая тетка с искаженным лицом, по-видимому, она орала на мужа, так, что в окнах дрожали стекла. Паша увидел, как через комнату метнулся силуэт девочки-подростка. Через минуту она уже сидела рядом с ним на скамейке и хлопала себя по карманам курточки «на рыбьем меху». Девчонка достала сигарету, и не найдя зажигалки, сматерилась так, что даже у бывалого мужика, уши, что называется, завернулись в трубочку.

– Ну, ты, мать, даешь! Слов не много, но какие комбинации! – изрек он. Девочка презрительно скривила губы, не глядя на Пашу.

– Огонь есть? – спросила она.

Мужчина хотел сказать, что детям курить нельзя, да и взрослым вредно, но понял, что не в том он районе находится, чтобы изрекать подобные сентенции. Вздохнув, он протянул ей зажигалку, девочка, как-то странно мотнула головой и с трудом попала сигаретой в пламя. Курила она, не затягиваясь, просто набирала в рот дыма и выпускала его. «Воображает, – подумал Павел, – взрослой хочет казаться!» А вслух сказал:

– Правильно, не затягивайся, здоровее будешь.

– Да я вообще не курю, – отозвалась девчонка, – сейчас у меня просто зуб болит.

– Звать – то тебя как? – спросил мужчина.

– В миру Софьей, – отозвалась пацанка.

– А по правде?

– А по правде – Якудза.

– Ничего себе погоняло!

Девочка продолжала смотреть куда-то в пространство, мимо Паши, своими раскосыми зелеными глазами.

– А к стоматологу не пробовала? – спросил он.

– Ты че, дурак? Туда денег миллион надо!

– А с глазами что? – поинтересовался мужчина.

– Что, что… Не вижу, вот что!

– Совсем?

– Так, силуэты.

– Давно?

– Года два. Папахен об стенку замочил. Так теперь живу.

Паша в ужасе замолчал. Как могло случиться, чтобы он, ну или его проекция, или кто он там… избил ребенка, девочку, свою дочь? Но вспомнив ту белую ярость, которая иногда заливала его мозг и застилала глаза, он подумал, что в такие минуты сдерживал себя только громадным усилием воли. А тут воля, видимо, уже была пропита. Софья поднявшись, сказала: «Ладно, бывай. Не сиди тут. Чужих здесь не любят». Она уверенно пошла к ДК, странной кошачьей походкой, как будто ощупывала землю, прежде чем поставить ногу. Паша двинулся за ней, соблюдая дистанцию. Она шла к большой каменной беседке, которую венчала тетка с веслом. Весло уже отвалилось, но мощный торс спортсменки продолжал доминировать над пространством. Паша знал, что в беседке ступеньки спускаются амфитеатром вниз, там всегда собиралась местная шпана. И он знал, что, если подняться на парапет, окружающий монументальное здание дворца, то под защитой гипсовой скульптуры можно безопасно наблюдать за происходящим в беседке, что он и хотел сейчас сделать. Он чувствовал, что Софья ему небезразлична, поэтому залез на парапет и увидел сверху, как девочка подходит к компании парней ее возраста, развалившихся на мраморных ступенях вокруг костерка. С ними тусовалась еще и худющая серая собака. «Ба, да это ж Беня!» – удивился Паша.

– О, Якудза притащилась, – констатировал один из мальчишек.

Соня, усевшись на верхнюю ступеньку, спросила:

– Пожрать есть?

– Откуда? – отозвался самый длинный белобрысый пацан.

Девочка пошарила по карманам и вытащила две купюры.

– Мрачный, сгоняешь? – обратилась она к толстому увальню, сидевшему ближе всех.

– А то. Пивасика взять? – заулыбался, неизвестно почему названный Мрачным, парень.

– Ну, если только на вечер, – сказала Софья.

Мальчишка взял деньги и резво понесся к ближайшему гастроному. Через несколько минут он вернулся с пивом и пакетом беляшей, противно пахнущих прогорклым маслом. Вся компания, включая собаку, с жадностью набросилась на еду. Поев, все затихли. Кто-то играл с Гердой, так здесь звали Беню, кто-то лениво перебрасывался ничего не значащими фразами. Софья все так же сидела на верхней ступеньке, уставившись в пространство. «Ничего себе общение, – подумал Паша, – мы все гаджеты ругаем, а здесь вообще ничего не происходит. Просто сидят вместе, молчат. Странно!» Вдруг он заметил молодого человека, лет двадцати пяти, приближавшегося к беседке. Парень был явно не из здешних. Одет хорошо, да и держался уверенно, по хозяйски. Он подошел к Софье и сказал «Ну пойдем что ли, Якудза». У Павла от гнева задрожали поджилки. «Вот оно что. Софья – юная проститутка, вот откуда у нее деньги!» Паша бросился за парочкой, удаляющейся в коридоры ДК. Они зашли в то крыло огромного здания, где раньше располагался спортзал. Здесь Пашка получал первые уроки бокса. Сейчас он внутренне готовился отработать пару хуков, на физиономии молодого пижона. Но Соня зашла в раздевалку, с большой буквой Ж на дверях, парень удалился в соседний кабинет и вышел оттуда с бутылкой воды и полотенцем. Вскоре появилась девочка в майке и боксерских бриджах. Была она чрезвычайно худа и жилиста, кое-где на руках и ногах чернели синяки и ссадины. Они пошли по направлению к спортзалу, Павел незаметно крался за ними. Чем ближе они подходили, тем больше народу им попадалось. В основном это были хорошо одетые мужчины, но встречались и ребята, явно с рабочих окраин, было и несколько женщин. Паша зашел в зал вместе с небольшой толпой. Люди рассаживались за столики, расставленные вокруг ринга. Девушки в супер мини-юбках разносили желающим пиво, орехи и прочую дешевую снедь. «Бои без правил!» – догадался Паша, – но девчонка… совсем ребенок… почти слепая!». Зазвучал гонг. Сначала на ринг вышли две девушки, значительно старше Сони. Дрались они профессионально, Павел сразу понял это, по поставленным ударам и техничному ходу поединка. Публика реагировала вяло, видимо, еще не войдя в раж. Потом прошло еще несколько ничем не примечательных боев, били друг друга до нокаута, пока уже противника не уносили с ринга. Дрались и женщины, и мужчины. Наконец, рефери объявил: «Белка против Якудзы» На ринг вышли высокая рыхловатая блондинка и маленькая Соня, которая, казалось, состояла только из костей и сухожилий. Сначала поединок шел медленно и печально, публика свистела и кидала оскорбительные замечания в адрес девчонок. Белка заметно активизировалась, и, прижав Соню к канатам, начала методично колотить ей под дых. У Паши глаза налились кровью, он готов был выскочить на ринг, чтобы защитить эту почти незнакомую ему странную девочку. Якудза терпеливо сносила избиение, но в какой-то момент изловчилась, и ударила ногой в коленную чашечку соперницы. Та упала, и тут Софья с какой-то звериной жестокостью стала пинать противницу, пока ту, захлебывающуюся кровью, не оттащили в угол. Дальше против Якудзы последовательно выходили еще три победительницы предыдущих боев. Все они были старше и крупнее девчонки, но она, используя одну и ту же тактику, сначала давала себя избить, а потом каким – то неожиданным приемом валила противника с ног и забивала его ногами до полусмерти. Но главное было не в самом бое, а в какой-то сильнейшей энергетике зла, которая повисла над рингом. Зрители безумствовали, некоторые падали в обморок. Павел не знал, как к этому относится. С одной стороны он был горд за девочку (хотя какое он имел к ней отношение?), с другой понимал, что она – воплощение абсолютного зла. Наконец против Якудзы вышел Вепрь – победитель среди мужчин. Это было уже за гранью, когда взрослому, накачанному мужику противостояла маленькая, худая девчонка. Здесь Якудза уже не подставляла себя под удары, понимала, что достаточно будет одного, чтобы упасть и не встать. Она скакала по рингу, уклоняясь от мощных кулаков, но все-таки Вепрю удалось загнать ее в угол. Ударом в голову он свалил ее на пол, но Якудза, видимо, уже теряя сознание, впилась в его толстую икру зубами. Полилась кровь, мужик взвыл и отопнул девчонку на другой угол ринга. Встать она не смогла, но когда импресарио тащил ее в раздевалку, зал, стоя рукоплескал подростку.