Купите ландыши

Пролог

Рождение открывает человеку мир во всех его красках, запахах и звуках, погружая в Океан чувств и переживаний, которыми наполнена его короткая и в тоже время длинная жизнь. Белые полосы сменяются черными – и от этой данности никуда не уйти… Жизнь человека как чаша весов на время находит зыбкое равновесие, давая короткую передышку на восстановление жизненных сил и опять круговерть событий. В их водовороте, пожалуй, больше светлых, вызывающих теплые чувства и оставляющих шлейф волнующих воспоминаний.

В книге, написанной под впечатлением событий минувших лет, следует череда непридуманных историй из жизни неуёмной и непредсказуемой женщины уже преклонных лет. В ее школьной характеристике среди прочих особенностей употреблялся эпитет «обидчивая». Это не вписывалось в формат стандартных характеристик выпускников школы 70-х, что вызвало неподдельное удивление декана географического факультета на заседании приемной комиссии пединститута. Сделав короткую паузу, он важно произнес – «…это вредное качество, надо работать над собой». Я сидела напротив декана и не знала, что сказать в ответ. В жизни бывают такие ситуации, когда сиюминутно не находятся нужные слова. Невольно воспоминания о них, наводят на размышления о том, какие мы на самом деле и какими нас воспринимают люди…

На втором курсе пединститута подружка стиляги-студента, о нем, придет время, я буду писать, обронила «Жизнь прожить, не поле перейти!». Эта знакомая фраза прозвучала будто бы заново, врезавшись в память выразительностью сказанного. Она, подружка того студента, игриво называла себя ночной бабочкой. Как сложилась ее жизнь и как пройдено ею то самое ее поле?

Истории и события, о которых пойдет повествование в этой книге, передают остроту воспоминаний автора и начинаются рассказами о детстве из далеких 60-х годов.

I

– Таня, ты родилась в свинарнике! – так говорила мама, ну как не запомнить такое?! Это был приспособленный под барак свинарник. В комнатушке умещались кровать, стол и печь. Было сыро и холодно. Отец, отслуживший в морфлоте, работал слесарем на автобазе, а мама технологом хлебопечения. Жили бедно, работали много. И все же не унывали, рядом за стенкой соседствовали такие же семейные пары. Первой покупкой молодоженов была швейная машинка. Мама – мастерица на все руки, шила, вязала и вышивала одежду, скатерти, полотенца, тем самым преображая незамысловатый быт. Газетница с ветками сирени, вышитыми ею, висит на стене гостиной, храня тепло маминых рук. А еще сохранились фотографии – на одной из них мама держит меня на руках, такая стройная и молодая. Я в пальто, отделанном овечьим мехом и вязаной ею высокой пупырчатой шапочке вишневого цвета. Мама хранила её в шкафу вместе с распашонками, фланелевыми чепчиками, алюминиевыми крестиками на шелковых ленточках, осколками фарфоровых чашек, подобранных на пепелище дома, сожженного немцами на оккупированной территории. Семейные истории, передаваемые от прабабушек и бабушек нашим мамам, наполняют кладезь добра широкой русской души и, переполнив его, растекаются ручьями и ревами, питая силой чистой воды детей и внуков.

Через какое-то время из барака родители переехали в построенный поблизости деревянный дом для молодых семей. После барака крохотная квартирка на втором этаже казалась необыкновенно просторной. Через фанерные стены было слышно все, что происходило у соседей. Запахи с кухонь разлетались по всему дому, распространяя дух жареной на сале картошки с луком, гречневой каши на молоке, кислых щей возбуждая аппетит.

– Шура, твоими щами только косоглазие исправлять! – нарочито громко выговаривает сосед Лёха в «ежовых рукавицах» держащий свою дородную жену.

– Люба, Иван Алексеич опять под мухой? И когда он уже накурится своей поганой махоркой? Глаза выедают его самокрутки! – проходя по коридору, возмущается соседка снизу. В те времена наши отцы по выходным напивались изрядно, гоняли жен, сквернословили и, – это было скорее правилом, пили и били. «Бьет – значит, любит» – говорили женщины, успокаивая ущемленное самолюбие.

Дом на Вокзальной улице бережно оберегал жизненный уклад его обитателей. Милый дом с открытыми настежь окнами, не запираемыми дверьми, керосинками и рукомойниками в коридорах, деревянной лестницей и скрипящими полами будто стоит перед глазами, приглашая войти. Дом, погруженный в размеренность будней, словно выходил из спячки в субботние банные дни. С утра благоверным жены собирали чемоданчики, укладывая в них мыло, липовую мочалку, полотенца – махровое и вафельное, сменное белье и, обязательно, «маленькую». Так называли бутылку водки в один граненый стакан. После «маленькой» и одной-двух кружек разливного пива, выпиваемых под вяленую корюшку в ларьке при бане, порядком набравшиеся муженьки с шумом заваливались в дом. А там кому и как повезет. Одни, командным голосом грозно взывали с порога.

– Сымай сапоги! – и, развалившись у входа, притворно выставляли ноги. Случалось, что засыпали под дверью, не в силах добраться до кровати. Другие отправляли жён за бутылкой и пьяное веселье продолжалось. Подпивший изрядно отец буянил и упирался изо всех сил, не давая связывать себя веревкой дюжим мужикам. Иногда нам с мамой и маленькой сестренкой приходилось ночевать в коридоре под лестницей. Мама в ожидании отца заранее у входа выставляла валенки, вешала детские пальто. Как по команде, мы среди ночи накидывали одежду, влезали в валенки и бежали прятаться от буйного отца. Наутро, чтобы вернуть мамино расположение, отец мыл полы, стирал бельё, стоял у плиты, а готовил отменно, пройдя школу судового кока. Но, приходила банная суббота, и все повторялось вновь.

Воспоминания о детстве живописно воспроизводят череду событий в красках, запахах и звуках. Так, узнаваемы и ощутимы запахи пасхальных яиц, весенней улицы и крыльца, густо устланного ярко красной яичной скорлупой на Пасху. Праздничным утром соседи выносили во двор миски с яйцами, после чего начиналось азартные яичные бои. Чье яйцо, при ударе не разбивалось, тому и сила и, прибыль.

– Давай сначала носиками! – с азартом предлагает Колька, зажав в кулаке яйцо так, что виден только острый кончик. Это его коронный приём. Он не бьет своим яйцом, а, следуя выбранной тактике, подставляет его под удар. На этот раз Колька выигрывает, я ухожу в сторону с расквашенным яйцом. А он бежит следом, предлагая побиться «жопками». Тогда это словечко никого не смущало. Мало того, оно дошло до наших дней. Дворовая лихорадка угасала, когда разбивалось последнее яйцо. Выигравших весельчаков, было видно издалека. Они тащили тазы, полные яиц и раздавали их соседям.

По традиции в луковом пере я крашу яйца, устраивая что-то вроде тех состязаний в семейном кругу, вспоминая наш двор во время праздника Светлой Пасхи.

II

Посередине нашего двора находился колодец, за забором канава, за ней дорога, по которой изредка проходили груженые машины. Больше всего запомнились открытые грузовички, наполненные доверху кукурузой. Проезжая с грохотом по булыжной дороге они следовали в сторону фермы, оставляя на ходу разлетающиеся в стороны початки кукурузы. Соседские мальчишки выбегали на дорогу, с восторгом подбирая нехитрое лакомство, они хвалились перед девчонками, иногда угощая зернами неспелой кукурузы. В Хрущевские времена инициатива «сверху» по выращиванию кукурузы в наших краях не увенчались успехом. Ушли времена, кукуруза поселилась на полках продуктовых магазинов в свежем и консервированном виде, привлекая внимание покупателей красочными упаковками. И все же, вкус незрелой, но в таком в азарте добытой кукурузы остается незабываемо ощутимым, как и удовольствие от горстки зерен, перепавших при дележке зеленых початков.

В моем детстве было принято давать клички друг другу, особенно мальчишкам – «Коля—маля», «Валерка—нема», «Сашка—батон» и вроде них в таком же простецком духе. Девчонки, пожалуй, чаще обижались на острые язычки, не откликаясь на «Софку-морковку», «Зинку-корзинку», «Таньку-кузнечика», «Ириху-жучиху». И клички, чудесным образом, не прилипали к ним. За собой не припомню каких-либо кличек. Зато мама, при разговоре с соседками, шутя, называла меня свекровью, а то и свекрой. В то время отец, наспех распростившись, в первый раз уехал в далекий Магадан на золотые прииски, оставив молодую жену с двумя малолетними детьми. Сестренке едва исполнился год, а мне – няньке – четыре.

– С моей Танькой можно говорить и советоваться обо всем, она мне вместо свекрови! – рассказывала мама. А советоваться было о чем – и как примириться со скандальной соседкой; и как приколоть брошь или завязать на платье бант, и кому раздать народившихся котят, и еще много разных обсуждаемых вместе историй. Иногда мама уходила с двоюродными сестрами на танцы в клуб строителей, ее лимит на веселье заканчивался быстро, ведь дома, ждала у окна ее маленькая свекровь. Любопытно, что педагогические задатки проявлялись во мне еще в раннем детстве. Так от мамы, что стало поводом для шуток в кругу семьи, пошла история о прогулках, которые вокруг колодца совершала дворовая детвора под руководством пигалицы-дочки.

– Дети, колодец опасный, глубокий. Близко к нему подходить нельзя. К канаве тоже подходить нельзя, можно оступиться и утонуть. Понятно, что и к той самой дороге тоже. Как-то укладывая маленького сына и рассказывая очередную поучительную историю на ночь, я услышала от него не по возрасту мудрые слова.

– Мама, если всего бояться, зачем жить? – да, дети задают нам подобные встряски, меняя привычные установки и взгляды на жизнь.

С пеленок запускается механизм машины времени нашей жизни. Каким будет его отсчет? Вопрос, на поиски которого, пожалуй, не стоит растрачивать время. Это как в истории с обезумевшей кукушкой, которая подчас кукует как заведенная и уже не радует немыслимым долголетием чудака, верящего в чудеса.

– Ну, куда еще? Остановись! Кто же столько живет? Разве, что черепахи? – бессмысленно упрекает он щедрую птицу.

III

Хроника событий. 15 июня 2020 года

На обед забежал муж, тот стиляга-студент, и уже много лет директор гимназии.

– Ну, как прошло вручение? – спрашиваю я.

– Нормально – бросает он на ходу, скидывая в спешке пиджак на спинку стула.

– Все девятиклассники были в масках и перчатках. А Егор даже в шапочке. Я сказал ему, что это лишний атрибут костюма. Давай быстрее обедать, через полчаса вручение аттестатов одиннадцатиклассникам. Медсестра при входе измеряет температуру. В одну дверь входят, в другую выходят, соблюдая дистанцию под наблюдением охранника и дежурного администратора – своеобразная сводка и наспех проглоченная еда, впопыхах запитая чаем.

– Не забудь обработать горло. Кстати, как самочувствие? Тебе уже лучше? – спрашивает он в дверях. Ставшие уже привычными вопросы времен коварного «поветрия», захватившего мир.

– Все нормально, беги, не опаздывай – так заканчивается диалог двух «соратников по борьбе». Диалог, в котором Он – директор гимназии и Она – его «вечный» заместитель.

Закрывается дверь и, оставшись наедине, как заклинание, Она снова твердит слова «надо выжить, надо пережить, должно же это когда-нибудь закончиться…», вспоминая который раз наставление мамы «не поддавайся, терпи». В трудных ситуациях это мамино слово «не поддавайся» укрепляло дух и придавало новые силы.

Надо сказать, мама была остра на словцо. О таких говорят: «Не клади палец в рот!». Речь ее пестрила поговорками, шутками и прибаутками на все жизненные случаи.

«Старуха – от середки до уха!» и поехало и пошло. Все было хлестко и к месту сказано, и про Дуньку-небрезгуньку, что и, мед жрёт, и про то, что чужая душа – потемки, и о том, что идешь так, будто земля продана. Про человека ленивого и неумелого говорила, что он даже спичку в дерьмо не вставит. Не стесняясь в выражениях, она давала решительный отпор всем, кто посягал на ее жизненное пространство. Делая акцент на букве «р», разгоряченная в споре, она предупреждала не на шутку.

– Только трронь! Огрребешь! – и могла дать оплеуху обидчику, долго не раздумывая о правоте поступка. Мама прожила трудную жизнь, но всегда говорила, что ее любит и хранит Господь. Война отняла у нее родителей, их расстреляли фашисты. Вместе с сестрой и младшим братом ей пришлось выживать в оккупации немцев. Пройденные в детстве испытания отложили глубокий след на ее сердце, оставив незаживающими раны. Воспоминания о войне не давали покоя до последних дней ее жизни, как и ни к чему не приведшие попытки разыскать место захоронения родителей в братских могилах под Лугой. Характер, закаленный тяжелые годы войны, со временем становился сильнее, и все же, ей не всегда удавалось сдерживать гнев. Возмущаясь, она лихо чихвостила тех, кто попадался под горячую руку. Что тут скажешь, доставалось и нам с Соней, бывало всякое. И все же строгое воспитание сочеталось с удивительной щедростью и добротой ее противоречивой натуры. Чуткая в восприятии красоты от отца лесничего она научилась понимать природу, слушать пение птиц и распознавать их по голосам, различать следы животных, бережно относится ко всему живому. Часами по заметным только для нее приметам могла, не плутая бродить по лесу, собирая полные корзины ягод и грибов.

– Нинке везет! Гляди-ко, сколько клюквы набрала! – с завистью судачили соседки, при виде «лесной ворожеи» с тяжелым мешком за спиной и корзиной, прикрытой ветками брусники.

Приходя усталая из леса, она развязывала узелок и доставала из него «лисичкин хлеб». Мы с сестренкой долго верили в историю о лисе, которая на пеньке оставляла для Танечки и Сонечки гостинца – кусочки колотого сахара, хлеб с вареньем, конфеты-подушечки, ягодные букетики спелой земляники или черники.

В одном с нами подъезде на первом этаже жила семья Арсения Николаевича. По другому к нему никто не обращался, выказывая тем самым уважение старику. А вот к жене его обращались запросто «теть» Катя. Надо сказать, было принято называть соседок по двору «теть» Марусей, «теть»» Верой и «теть» Любой… – это милое словечко, растворилось во времени и теперь им не называют соседок по дому. Где они, те добрые и участливые тетушки-соседки, которые приглядывали за нами, угощали семечками и маковыми сушками, замечали наши обновки, хвалили за благовидные поступки и поругивали задир-драчунов.

Арсений Николаевич жил размеренно, был степенным и правильным, говорил тихо; многозначительно улыбаясь, острил по поводу происходящих в стране перемен. Седой с зачесанными назад волосами, он, тем не менее, выглядел молодцевато благодаря худобе и сохранившейся прямой осанке. Аккуратный, до педантичности, он был привязан к своим вещам. Старенькая вельветовая куртка с заплатками на локтях выглядела идеально чисто и долго не находила себе замены. Не изменяя своим привычкам, он выходил по утрам на лестницу, выкладывал на нижнюю ступеньку ваксу и щетку, после чего выверенными движениями до блеска начищал ботинки. Пробегая вниз по лестнице, я старалась глубже вдохнуть нравившийся мне резкий запах ваксы, напоминающий запах керосина. Несмотря на большую разницу в возрасте Арсений Николаевич, любил поговорить с мамой. Ей это льстило, она внимательно выслушивала его, выказывая всем видом интерес к происходящей между ними беседе. Иногда он захаживал к нам, бывало, что засиживался допоздна за графином наливки, которую настаивала мама для желанных гостей. Безо всяких стеснений они могли обсуждать то, о чем не заводят разговор даже близкие люди. Их дружба, молодой женщины и старика, была мало понятной для обывателей, давая повод для пересудов и сплетен. Они же только посмеивались над досужими вымыслами. Бывало, запьянев и расчувствовавшись до слез, он рассказывал о сыне Аркадии, который жил в Ленинграде, гастролировал с ансамблем песни и пляски, все реже навещая стариков. Мама как могла, успокаивала его. Ему доверяла свои тайны, зная, что о них не узнает никто. Потеряв в раннем детстве отца, мама тянулась к человеку, который искренне жалел ее, понимая как несладко без мужа растить маленьких дочек. Больше всего мне нравилось бывать у наших соседей. Дальше первой комнаты, а в квартире их было две, не считая крохотной кухни, мы не проходили. Эта, тоже крохотная комната, была и прихожей, и столовой. Мерно тикали ходики, работал радиоприемник, за столом, накрытым клеенкой, один на деревянной скамье сидел Арсений Николаевич. По обыкновению он неспешно развертывал из фольги плавленый сырок «Янтарный» или «Городской», разламывал его на мелкие кусочки и с аппетитом ел, рассказывая что-то с важным видом. Мы тихонечко подсаживались к столу на табуретки. Угощение было более чем скромным. Но, с какими подробностями рассказывала хозяйка о том, как это приготовить. А угощали чаще кислым овсяным киселем, залитым сверху молоком. И как же это было вкусно! А еще калитками с картошкой. Это такие ржаные ватрушки с картофельным пюре, смазанным желтком, смешанным с молоком. Смазывались они связанными в кисть гусиными перьями. Кисель из геркулеса, ржаные калитки, кисточка из перьев и поучительные наставления о хитростях домашней кухни – чудесным образом уместились в памяти. Иногда я готовлю геркулесовый кисель и, не находя желающих составить компанию, в одиночку объедаюсь, подливая в глиняную миску с теплым киселем холодное молоко. Простой быт, поездки в лес, скромная еда и размеренная жизнь в семейном кругу, продлевали годы жизни Арсения Николаевича. Из всех людей, с которыми мне было суждено соприкасаться, о нем я вспоминаю как о человеке, который мог довольствоваться малым, но жить, при этом, с удовольствием.

IV

«Скептики не носят маски и не соблюдают правил карантина и социальной дистанции. Как следствие скептичности эпидемия будет всегда иметь новые очаги заболевания. Это обеспечивает толстый и длинный хвост угасания эпидемии, то есть больше зараженных и больше смертей, чем могло это быть при условии соблюдения карантина до разработки вакцины», – уточнил Агаси Тавадян, эксперт по статистике и моделированию Центра экономических исследований.

Хроника событий. 23 июня 2020 года

Как-то вечером, сидя за чаем на даче, ставшей «ковчегом» для части моей семьи, младший из сыновей задумчиво произнес «Еще один день без ковида». Невольно его слова врезались в память. Я повторяю их про себя перед сном, когда пытаюсь подавить не проходящий страх перед реальной угрозой болезни, изменившей в одночасье наш земной мир.

Мы торопимся жить и не замечаем, как ускользает время. Хандрим от наступающей порой безысходности. И начинаем понимать, какая пропасть отделяет нас нынешних от мира, в котором пел Окуджава «…Так обаятельны, для тех, кто понимает, все наши глупости и мелкие злодейства. На фоне Пушкина снимается семейство. На фоне Пушкина и птичка вылетает». Мы те же – грешные и праведные, несгибаемые и надломившихся под грузом испытаний. Мир становится для нас иным.

И снова ночь сменяется днем. Как шлейф ночи, легкой дымкой рассеивается сон, переходя в утро. На лице приятное тепло ласкающего Солнца, за окном слышится пение птиц, пора пробуждаться! Чашка крепкого кофе. Аллилуйя! Жизнь возвращается в свое русло!

Истоки этой реки, берущие начало на улице Вокзальной, вновь, как магнит, притягивают к себе воспоминаниями о детстве.

– Скорее собирайте старье! Приехал старьевщик! – старательно стучится в дверь соседская девчонка Танька-кузнечик.

Собирая наспех все, что залежалось и вышло из обихода – сношенную обувь, чулки, сумки, платки, платья, кофты…, мы наперегонки бежим во двор. Посреди двора у колодца стоит лошадь, кося глазом, она безразлично наблюдает за происходящим. В телеге растет гора из накидываемого старья. Азарт от происходящего будоражит ребятню в надежде получить взамен тряпья незатейливые игрушки и сладости – сахарный петушок, листик-леденец на палочке, свистульку с надуваемым шариком, розового пупсика в тазике, калейдоскоп, мыльные шары в тубе, сачок для ловли бабочек, блесну для рыбалки и т. п. прелести. В шумной сутолоке старьевщик заправляет торгами. К нему тянутся руки, облепившей повозку детворы. В попытке перекричать друг друга, счастливчики отходят первыми, получив желанные дары. Они, разгоряченные, хвастают доставшимися «задаром» игрушками. Никто не уходит с пустыми руками. Странно, но никому из нас не приходило в голову задать себе вопрос о том, куда вывозилось со двора накопленное с годами старье?!

В детстве мы не были избалованы игрушками, деньги тратились мамой на «существенное», а игрушки дарились по случаю дней рождения. Тряпичных куколок время от времени мы мастерили сами. Ватой набивали голову, к ней пришивали продолговатое туловище, руки и ноги. Изготовленную таким образом куклу наряжали в одежду, которая также сшивалась из пестрых лоскутков тканей. Лицо куклы разрисовывалось цветными карандашами, поплюешь-поплюешь на карандаш и красишь, как фантазия подскажет. Из скрученных шерстяных ниток мастерили волосы, заплетая в косы. Изредка детские игрушки привозила тетка Мария из Ленинграда. Марией называли нашу молодую тетушку по настоянию мамы. После войны Мария уехала из Луги, выйдя замуж за ленинградца. Звали его Яшей, он был старше Марии и нечасто сопровождал ее в поездках к младшей сестре. В один из ее приездов в нашем доме появились кукла Рита и детская швейная машинка. Радости не было конца! Немецкая кукла была необыкновенно красива – черные с блеском волосы, длинные ресницы, точеные пальчики. Великолепное синее платье с красным воротничком, металлическими пуговичками и складками на юбке, чудным образом, запомнилось в деталях и не стерлось из памяти до сих пор. Швейная машинка, тоже из Германии, была почти настоящей! На ней можно было шить, крутя ручку и направляя крохотные кусочки ткани. Первый выход с куклой во двор сопровождался восторженными взглядами соседских девчонок.

– Танечка, ну, пожалуйста, дай ее подержать! А можно ее покачать?

– Ой, смотрите, она закрыла глаза! Пусть снова откроет!

– А туфельки с нее тоже можно снять?

– Потрогай, какие у нее мягкие ручки и ножки!

– А почему зовут ее Ритой?

– Так было написано на этикетке – отвечаю я, чинно прохаживаясь среди подружек.

В далекие шестидесятые мало кто мог позволить себе такое. Жалея сестру, оставшуюся без мужа, Мария не скупилась на подарки. Щедро и с шиком она дарила нам игрушки, а со временем модные вещицы, польскую косметику, духи «Быть может» или «Может быть». Ее приезды были шумными, застолья веселыми, с ягодными ватрушками, маковыми рулетами и пирогами с капустой. А еще разносолами – хрустящими огурчиками, квашеной с тмином и антоновкой капустой, солеными груздями и маринованными грибочками; всевозможными вареньями и компотами, которыми была уставлена наша кладовка в коридоре за дверью. Больше других угощений Мария любила пьянящее ароматом земляничное варенье. Наверно, оно напоминало ей детство, деревеньку под Лугой с косогорами, густо покрытыми земляникой.

– Нинка, ты опять смотрела «Медовый месяц»? Нет?! Тогда «Повесть о настоящем человеке»!? Ну, угадала ведь?! Скажи где ты и где твой Кадочников?! Нашла в кого влюбиться! Смотри, сколько вокруг тебя вьется мужиков. Принца на белом коне ей подавай! Долго будешь одна лямку тянуть? Девчонки не заметишь, как вырастут. Замуж повыскакивают. А ты по ночам от тоски будешь выть.

Снова старшей сестрой затевался разговор о том, что женский век короткий, что в доме нет хозяина, а детям нужен отец и в таком духе. Разговор постепенно переходил в спор. Мама, привыкшая полагаться на себя, гордая и свободная, в споре не сходилась с сестрой. Та же, убежденная в своей правоте, не выносила одиночества, и трижды выходила замуж. Рассорившись, какое-то время сестры дулись друг на друга, но вскоре переводили разговор на другую тему. Мария, манерничая, крутилась у зеркала, показывая как правильно красить губы, рисовать стрелки на глазах, начесывать волосы; подтягивать петли на капроновых чулках, стирать юбки-плиссе и модно повязывать газовые косынки. Ею привносился в наш дом городской стиль, которому она следовала, стараясь жить с шиком – простая деревенская девчонка, получившая «счастливый билет» – жить в Ленинграде (Санкт-Петербурге).