Три времени года в бутылочном стекле

– Предугадать сложно, – невозмутимо ответила она. Мужчина улыбнулся. Ада улыбнулась. Она никогда не влюблялась с первого взгляда, и это была еще не любовь, а только притяжение, но оно было взаимным. Шницель с котлетой остыли, так и оставшись на тарелках, обеденный перерыв заканчивался, а разговор, интересный и совсем невымученный для неожиданного знакомства, мог продолжаться, казалось, бесконечно.

– Жаль, что не получилось пообедать, – с лица мужчины не сходила обаятельная улыбка, – вы до какого часа работаете? Давайте поужинаем где-нибудь?

– Только не здесь, – рассмеялась Ада, – к шести все котлеты разберут.

– И слава Богу! Хорошо, в шесть буду ждать вас на улице.

Тогда Ада еще не знала, что с Денисом она побывает во многих ресторанах, она даже не знала, что Денис – это Денис, потому что они так и не представились друг другу, она знала только то, что иногда действительно стоит сделать первый шаг, а не ждать чужого. Месяц спустя, когда они лежали голые в ее постели и курили, просто наслаждаясь близостью друг друга, Денис вдруг спросил, что заставило ее тогда подойти к нему, и Ада, лениво улыбнувшись, рассказала про фразу, всплывшую тогда откуда-то в ее голове.

– Удивительно, – пробормотал Денис, заправляя волосы ей за ухо. За окном уже смеркалось, и в подступавшей темноте глаза его горели блестящими лампочками, – я ведь тогда случайно там оказался, а тут – ты. Как будто так надо было. А подобные слова я как-то говорил двум соплячкам, давно еще…

– Так пижон в пальто – это был ты?! – Ада приподнялась на локте и внимательно заглянула в его лицо. Осознание пришло в ее голову позже произнесенных слов, и она словно впервые услышала и узнала его голос и увидела себя со стороны в последнем автобусе – расстроенной и обозленной девчонкой, и вспомнила его пальто, и ту подружку, которая уже давным-давно растворилась под натиском новых знакомств. Его лица она тогда не запомнила, оно ей было неинтересно. Казалось, что и встреча та совсем не имела для нее никакого значения, но всплыли же откуда-то этот голос и эта фраза и привели ее сюда, в эти объятия, в эту постель.

– А ты – девчонка из автобуса, та, что позлее…

Они одновременно замолчали, глядя друг на друга сегодняшних и видя себя тогдашних, а потом так же одновременно расхохотались.

– Получается, ты сам привел меня к себе? – отдышавшись от смеха, счастливо спросила Ада.

– Да, – ответил Денис, хотя оба знали, что это неправда, – получается…

Тогда Аде было двадцать четыре. Сейчас двадцать девять. Пять лет.

Жизнь разделилась на период до Дениса и после. В первом периоде не было настоящего времени, только расстановка сил, постановка целей и почти бездумный забег в будущее, которое должно было быть светлым, а по факту – в то, в которое получалось забежать. Весь же второй период, по крайней мере первые три года, состоял целиком только из настоящего, и от этого было и сладко, и страшно одновременно. Ада впервые не думала наперед дальше текущей недели, а в момент свидания с Денисом – дальше сегодняшнего дня: дальше могло быть все что угодно, но сегодня она была счастлива. Счастье происходило с ней два-три раза в неделю, остальные дни были наполнены ожиданием этого счастья и ощущениями послесчастья. Словом, было хорошо.

Ада знала, что Денис всегда целый. Как кусок металла. Как одежда без швов. Из пластилина можно лепить, приклеивая бесконечное множество новых деталей, из глины же – всегда одним куском, вылепливая все изгибы и выпуклости из первичной формы. По отдельности – нельзя, рассыплется после обжига. Денис – глина, Ада – пластилин. С высоты цельности и обширности своей персоны Денис не замечал мелочей, Ада же была в них, как в грязи. С ним было хорошо, как хорошо бывает на широком, раздольном поле. Он был создан для нее, изготовлен с учетом всех ее возможных и невозможных желаний – это она знала точно, но при этом он почему-то был создан чужим, и чужим – нерушимо.

Пять лет. Первые из них Ада почти не помнила, потому что была по уши влюблена. Ожидание, счастье, послесчастье – самый сладкий замкнутый круг, она неслась по нему, сломя голову и не помня себя. Что-то происходило и кроме этого – менялись работы, специальности, росло количество дипломов, полученных где-то между ожиданием и послесчастьем (учеба, которую Ада в семнадцать лет планировала закончить как можно скорее, в итоге стала неизменным атрибутом на протяжении всей ее последующей жизни), но это происходило все словно без ее участия, само по себе. Вся основная ее жизнь проходила только под флагом Дениса.

Для Ады, склонной ко всякого рода рефлексиям, Денис был воплощением мировой логики. На втором курсе сдавали экзамен по философии, и Ада, готовясь к ответу и в пятый раз уже перечитывая скатанный со шпаргалки ответ по Шопенгауэру, от скуки представляла себе мировую волю. Воля представлялась ей потоком воздуха или стремительной водяной массой, рыскающей между домов и собирающей по пути все другие воли, те, что поменьше. Еще Ада думала, что раз уж есть мировая воля, то должны быть тогда и мировая любовь, и мировая зависть, и мировая логика, и еще много чего мирового. Денис Молотов и оказался такой вот мировой логикой.

А пару лет назад вся логика развеялась и Ада оказалась в тупике.

Какая-то жуткая, непонятная и неправильная мировая воля неотвратимо приближала ее к тридцатилетию. Конечно, это была просто цифра в календаре, глобально на нее вроде бы и не влияющая, но к этой цифре у Ады было особое отношение. Свою жизнь она делила на пятилетки: пятнадцать, двадцать, двадцать пять. Внутри каждой пятилетки большой разницы, скажем, между шестнадцатью и девятнадцатью она не видела, но двадцать, двадцать один – это уже рубеж и какой-то новый этап в жизни, как восхождение на новый уровень. Появление Дениса немного смазало двадцатипятилетний период – ведь, получается, он начался у нее на год раньше, но к тридцати схема начала выравниваться и стали возникать вопросы. Что будет дальше, там, после тридцати? У Ады появилась привычка подолгу рассматривать себя в зеркале по вечерам. Она никогда не считала себя красавицей, однако выглядела для своего возраста хорошо: чистая, подтянутая кожа, морщинки у глаз намечались только во время смеха, но смеяться последнее время поводов было мало, поэтому их как бы не было вообще; волосы, хоть и испорчены окрасками и завивками, без малейших признаков седины, вес лет десять держится на одной отметке. Разумеется, в тридцать один в зеркале отразится та же девушка, но что будет вокруг нее, а что внутри? В семнадцать она была уверена, что через десять лет ее жизнь будет однозначно блестящей, но в двадцать семь, словно очнувшись после трехлетней любви с Денисом, ничего блестящего, кроме сережек в ушах, она в своей жизни не наблюдала.

Разница в возрасте у Ады с Денисом была не так велика – не больше, чем натикало его старшему сыну в момент их первой встречи, но для Ады он сразу стал оплотом мудрости и жизненной силы, как старший товарищ, как отец. Денис – ведущий, Ада – ведомый. В мире Дениса – все стабильно и незыблемо, все благополучно. Одним из таких факторов стабильности была для Дениса его семья.

Первые полгода или даже год, находясь в любовной эйфории, данную тему они не затрагивали, хотя Денис никогда не скрывал этой стороны своей жизни и мог при случае упомянуть, что женился рано, что детей у него уже двое или что в следующие выходные юбилей у тещи. На момент начала отношений Аде тоже было на это плевать, это казалось бесполезным приложением к Денису, лишней мишурой, хотя Ада образца двадцатилетки, конечно, задумалась бы о будущем, она ведь тогда думала о нем постоянно – и к чему такие отношения могут привести, и должны ли они вообще куда-то приводить. А новая Ада жила только сегодняшним днем, и в нем было просто хорошо, без всяких терзаний и размышлений. Но время шло. Ада отметила двадцать пятый, двадцать шестой дни рождения, время шло, и стали появляться мысли – а что будет дальше?

– Я могу дать тебе все, – говорил Денис, когда они, тесно прижавшись друг к другу, лежали под одеялом в Адиной квартире, – все, кроме этого. А все – это ведь много, разве нет?..

Иногда он мог вырваться на встречу с ней и в выходной, несколько раз она ездила с ним в командировки на неделю – в Москву, Петербург, Новосибирск, получался как мини-отпуск. Один раз такая командировка выпала на Новый год. Но Ада отметила двадцать шестой, двадцать седьмой день рождения, большинство ее знакомых ровесниц уже вышли замуж и водили детей в детский сад, а Ада по-прежнему коротала выходные в одиночестве.

Денис всегда ее поддерживал: во всех ее постоянных учебах, в период, когда она оставалась без работы, он за второй год их отношений оплатил полный ремонт в ее старой однокомнатной квартире, доставшейся по наследству от бабушки. На третий, на четвертый год, видя тоску в ее глазах, Денис искренне спрашивал:

– Хочешь, у нас будет ребенок?

– Нет, наверное… Я хочу, чтобы ты был со мной. Всегда. На всех выходных, на всех праздниках. Чтобы мы вместе отдыхали. Чтобы ты приходил каждый вечер сюда, ко мне. И не было никакого «там», – отвечала Ада, но Денис грустно качал головой.

Денис был главным мужчиной в Адиной жизни, но прежде всего он был чужим мужем. Время чужого мужа всегда расписано по минутам, чужого мужа нельзя взять на корпоративную вечеринку, познакомить с друзьями, с семьей, а самое главное – нельзя завести с ним свою семью.

– Ты должна понять, что я не смогу сейчас развестись, – кажется, он сказал ей это в самом начале их отношений, но Ада слушала тогда вполуха.

Но уже через год ей захотелось к этому разговору вернуться.

– Сейчас – это сколько времени? – спросила она.

– Лет десять. Понимаешь, моя жена… я очень многим ей обязан…

– Но вы же ровесники и поженились рано! Постой, дело, наверное, не в ней, а в ее родителях?..

И Денис отворачивался и молчал.

– Но через десять лет мне уже будет… даже страшно, сколько мне уже будет.

– Но все это время мы можем быть вместе. И можем быть счастливы. Что для тебя важнее?

В двадцать шесть и в двадцать девять Ада отвечала на этот вопрос для себя по-разному. В последнее время она уже с трудом могла отличить состояние счастья от противоположного, жизнь текла унылой серой рекой, без порогов и подводных течений, строго по расписанию. Страшная мировая воля несла ее к тридцатилетию, очередному рубежу, и противиться ей было совершенно невозможно.

Но Ада нашла способ заглушать все эти дурные мысли: их надо просто заливать различными напитками.

Сама Ада предполагала, что в этом заключалась своеобразная семейная карма.

Ее отец, Владимир Астахов, родился позже брата-близнеца Сашки на девять минут. Казалось бы, что такое девять минут? Но интервал этот сохранялся между ними всю жизнь.

«Старший» Астахов рос общительным, сообразительным мальчуганом, нравился девчонкам и был лидером класса, Володя же больше напоминал его отражение в зеркале – лицо и фигура те же, только хоть закричись, а никто не услышит. При полной внешней идентичности думали братья тоже одинаково, но к Сашке мысль всегда приходила быстрей, и озвучивать ее он начинал раньше, а Володе оставалось соглашаться и завершать. Братьев воспринимали не как единое целое, а как начало и продолжение, начало может быть само по себе, но продолжение без начала – никак. Сашка был заводилой и душой любой компании, куда бы он ни пришел, он всем нравился; Володя тоже нравился, но если их куда-то приглашали, то подразумевалось, что Сашка придет с Володей, а не наоборот.

После школы братья дружно сходили в армию, отучились в техникуме, пошли работать на завод. Сашка женился раньше и на какое-то время съехал к жене в общежитие, но через несколько лет, когда уже оба брата были женаты и обзавелись детьми, вновь произошло их объединение – от завода они получили двухкомнатные квартиры, в одном доме, в одном подъезде, в одном стояке, только Владимир на седьмом этаже, а Александр, разумеется, выше – на восьмом. Когда во второй половине девяностых настала пора социальных опросов и агитаций типа «Голосуй или проиграешь», анкетеры, начиная обход квартир с верхних этажей, собирали данные у Александра, а на седьмом этаже, только увидав лицо открывавшего им Владимира, извинялись за повторный визит и шли дальше. Жизнь в одинаковых квартирах протекала по-разному: шумно, задорно – на восьмом этаже и более сдержанно – этажом ниже. Жены у братьев тоже были разные: закройщица Наталья у Александра и утонченно-холодная учительница математики Анна у Владимира. Между женщинами особой дружбы не получилось, но обе одинаково ровно влились в большую «двухэтажную» астаховскую семью, и каждая незаметно встала у руля своей маленькой семейной лодки.

Между Адой и Кириллом разница была уже не в девять минут, а в семь лет. Несмотря на нее, росли они, как и их отцы, вместе – в семьях не делали особой разницы, где чей ребенок, и каждый день можно было выбрать, где поужинать или скоротать вечер – на седьмом или восьмом этаже. Маленькой Аде нравилось у дяди с тетей – там все время шутили и много смеялись, а еще можно было неограниченно брать еду со стола и из холодильника, в то время как ее мать, недовольная генетической полнотой Астаховых, сажала всех на строгую диету. На восьмом этаже Анне приписывали скрытую манию величия, потому что единственную дочь она назвала своими же инициалами – Анна Дмитриевна Астахова – Ада. Самой Аде ее имя в детстве принесло много печально-отчаянных минут, но с возрастом она с ним примирилась и стала благодарна матери и за редкое имя, и за привитые пищевые привычки, благодаря которым ей удалось, в отличие от остальных родственников, к тридцати годам сохранить хорошую фигуру. А тогда, в детстве, это казалось просто занудством.

– Будешь столько есть – станешь жиртрестом, когда вырастешь, – пророчески поучала Анна крутившегося во время обеда на ее кухне тринадцатилетнего Кирилла.

– Ну и пусть, – весело отвечал ей тот, кладя котлету на ломоть хлеба и запивая все это молоком, – толстых все любят!..

И Кирилла, независимо от его веса, действительно все любили. Магия девяти минут работала и на детях: то, что Аде давалось долгими мытарствами, у брата выходило играючи и само собой. В юности, в отличие от нее, он ставил перед собой маленькие понятные цели – он не особо размышлял, кем быть и куда пойти учиться, ему было все равно, но точно знал, что не хочет в армию, поэтому выбрал самый простой вариант с военной кафедрой – медицинский институт, стоматологический факультет. Рвение к высшему образованию привила и дочке, и племяннику Адина мать, любившая вздыхать, что она одна образованная в этом астаховском колхозе, но если для Ады это стало действительно важным пунктом, то для Кирилла это был просто метод отлынивания от службы. Впрочем, выбор оказался верным: профессия, в 1987 году казавшаяся смешной, оказалась хлебной и в прямом, и в переносном смысле. И в тяжелые девяностые, когда на заводах не платили зарплату, а учителя бастовали, кормила, и не только хлебом, все поколения семьи Астаховых. Девяносто восьмой год Кириллу тоже повезло пережить без потерь, а с начала нулевых он уверенно пошел в гору – открыл собственный стоматологический кабинет, приобрел недвижимость и заделался важным человеком. У Ады же путь от окончания школы до сегодняшнего момента состоял из непрекращающихся испытаний. Трудно сказать, что мешало ей повторить путь брата – то ли пресловутые кармические девять минут, то ли желание мыслить и действовать масштабней, чем она сама. Маленьких целей ставить у нее не получалось и хотелось всего если не сразу, то в ближайшем будущем.

В юности Ада хорошо писала – мысль шла к ней легко, облачалась в слова, завихрялась предложениями, становясь добротным текстом. В старших классах пару ее рассказов напечатали в газете «Мальчишки и девчонки», и редактор отдельно отметил, что ей, как талантливому начинающему автору, необходимо дальше учиться и шлифовать мастерство. Писательского факультета в Омске не было, поэтому Ада решила идти на журналистику: в стране как раз происходила масса интересных вещей, а эта профессия и была привлекательна, и способствовала бы шлифовке мастерства. Но вступительные экзамены в Омский государственный Ада провалила, как и в запасные педагогический на гумфак и филологический. В семье по этому поводу случился разлад: тетя утверждала, что надо поступать на следующий год, отец с дядей, всю жизнь отпахавшие у станков, вообще не видели особой нужды «в этих корочках», а мать настаивала на заочном обучении, потому что через год ситуация может и повториться, а год уже не вернешь. Анна по меркам своего поколения поздно вышла замуж и поздно родила, и поэтому время для нее было особо ценным ресурсом. В конце концов Ада согласилась с точкой зрения матери и, шесть лет отучившись заочно на филфаке, получила в итоге заветный диплом. Все эти шесть лет она, конечно, продолжала писать и шлифовать, но в девяностые сидеть на шее у родителей было невозможно и больше, чем шлифовать, приходилось работать.

Свой трудовой путь Ада начала в семнадцать лет с карьеры официантки в только открывшемся ночном клубе. Платили неплохо, но работать по ночам было тяжело, посетители были сомнительных профессий и сплошь пьяные, чаевые чередовались со шлепками по попе, и уже через полгода, после одного из таких смачных шлепков и еще более смачного предложения, пришлось в слезах позвонить домой. Вскоре приехал заспанный и злой Кирилл, затолкал ее в машину, а сам пошел разбираться. Выйдя через 20 минут с разбитым носом, он важно заявил:

– Короче, я договорился – ты тут больше не работаешь.

– Это я уже поняла, – ответила Ада, разглядывая его нос.

Отложенные за полгода деньги она потратила на курсы барменов, а потом крупье и еще какое-то время крутилась в ночной сфере – и в казино, и в других клубах, но работа была слишком выматывающей, и она решила перейти на дневной ритм жизни. Тетя посоветовала профессию парикмахера, потому что даже в самые тяжелые времена у женщин остаются волосы, и Ада, окончив трехмесячные курсы, уверенно шагнула в индустрию красоты. Она стригла, красила, завивала, увлекшись прическами, отучилась еще и на визажиста, подрабатывая летом на выпускницах и невестах. Называлось это тогда «готовить невест», и Кирилл любил спрашивать, под каким соусом она нынче их готовит. Получив диплом и устроившись в «Четверг», Ада на время завязала с подработками, надеясь на карьеру журналиста, но время шло, карьера не складывалась, зарплаты «Четверга» на жизнь не хватало, и пришлось параллельно снова вернуться к «приготовлению» невест. Именно от невест зародилась идея фотографии, и Ада буквально на последние деньги записалась на курсы фотографов, а первым подарком от появившегося вскоре в ее жизни Дениса был дорогой профессиональный фотоаппарат. Уволившись от безысходности из «Четверга», Ада какое-то время занималась свадебной фотосъемкой, но данная работа требовала гораздо большей любви и вовлеченности в сам процесс, и клиентов было мало. Впрочем, какое-то время фотография была ее основным заработком, для чего ей также пришлось освоить навыки монтажа и фотошопа. В начале 2007 года на одной из таких тухлых фотосъемок Ада столкнулась с бывшим редактором «Четверга» Татьяной Корестелевой, лицом достаточно узнаваемым в провинциальном Омске, – та с начала девяностых крутилась на местном телевидении, потом мелькала в различных изданиях, а сейчас была во главе местечкового «Космополитена» с идиотским названием «Я такая». Журналу не хватало инвестиций, Корестелева раскручивала его как могла, и на тот момент у нее появилась идея женщины месяца – за определенную сумму ею могла стать любая, про нее писалась большая статья на развороте журнала и делалась фотосессия. Для этого будущую женщину месяца нужно было накрасить, причесать, сфотографировать в нескольких нарядах и хорошенько отфотошопить, и все накопленные Адой навыки оказались как нельзя кстати, но согласилась на эту работу она, конечно же, по другой причине.

– Вообще-то я журналист, – напомнила Ада Корестелевой при знакомстве, – я в «Четверге» раньше работала.

– Да, конечно, я помню, ну что б я не помнила, – согласилась та, хотя по ней было видно, что ничего она не помнит.

Так, в январе 2008 года двадцатидевятилетняя Ада Астахова продолжала заниматься всякой чепухой вместо блестящего будущего. Она работала с «женщинами месяца» (со временем сертификат на эту услугу стал популярным подарком от мужей к праздникам и всяким женским дням), иногда подменяла настоящих журналистов на интервью, писала заметки в разные рубрики журнала, большей частью в «Танечку» – женский уголок, где печатались всякие полезные советы и зарисовки из жизни женщин, которые писали почти все сотрудники «Я такой» под вымышленными именами. В журнале вообще все занимались всем и понемногу, и Аду порой удивляло, как он до сих пор держится на плаву. Ее скромного писательского дара хватило бы на всю «Танечку» с лихвой, но заметки часто выходили слишком злыми и мрачными, с неуместным для формата бабского журнала черным юморком, на что Корестелева картинно взмахивала пухлыми ручонками и взывала к «позитииииивности».

– Адочка, мы должны быть позитииивными, – пела она, – мы должны быть как солнышкиии…

Солнышко из Ады выходило средней паршивости, но тем не менее год работы в журнале пролетел незаметно. Из коллег она общалась в основном с пиарщиком Колей Пряхиным, который периодически писал в ту же «Танечку» под придуманным Адой псевдонимом Коля Хвост. Мужской взгляд иногда освежал рубрику. С Хвостом они периодически пропускали по пиву после работы, Хвост был «счастливо не женат», как он говорил, и, расставляя в ряд опустошенные стаканы за барной стойкой, ему можно было жаловаться на жизнь в перерывах между встречами с Денисом.

– Мне кажется, я умираю, – стонала Ада Хвосту, разглядывая мир через пивную пену.

Хвост обычно отшучивался или давал идиотские советы, от которых Аде почему-то становилось легче.

– Надо жить красиво. Заведи аквариумных рыбок себе, – говорил он, – они умиротворяют.

– А еще плавают кверху брюхом, когда подыхают… Терпеть их не могу, – ворчала Ада в ответ, но от сердца в этот момент отлегало.

– Ты такая недобрая!

– Кто добрый, тот по утрам в автобусах не ездил…

– Правильно тебе Танечка говорит, надо позитивнее быть, а ты вообще ни разу не солнышко.

– Солнышко-колоколнышко… А хорошее все-таки я тебе псевдо придумала! Хвост – самое подходящее имя для этой дурацкой «Танечки»!

Придумывать людям всяческие прозвища Ада научилась у брата. По сути, Хвост был настоящим хвостом – вечно лохматый и с трехдневной щетиной, но обаятельный, с искоркой в косящих глазах и по-своему пушистый. Хвост намекал на свое рокерское прошлое, называл себя королем френд-зоны и говорил, что, когда ему становится грустно, он идет гулять по городу и сочиняет новые песни «Битлз». «Из раннего», – добавлял еще он.

– Это точно, – кивал Коля, – но и у тебя неплохое. Аделаида – красивое имя.

– Я сначала хотела другое. Я хотела «Аделаида – звездатая дрянь», но ей это, как обычно, показалось слишком. Потом я думала оставить хотя бы просто «Аделаида – звезда», но…

– Вот это точно ерунда. Со словом «звезда» рифма очень нехорошая напрашивается…

– Да ну тебя…

На вопрос, счастлива ли она, Ада в разные годы ответила бы по-разному.

– Просто иногда мне бывает одиноко, – так ответила бы Ада доденисовского периода.

Одиночество – ощущение многогранное. В тридцать лет оно уже не такое, как в пятнадцать. Пожалуй, менее отчаянное и агрессивное, но широкое и обманчиво-безопасное, как глубокое теплое озеро, в котором проще всего утонуть.

В последние годы события вылетали из-под Адиного контроля. Неудачи липли к рукам, как первый снег. Неустройство на работе, странные, изматывающие душу отношения с Денисом… Ада и сама не помнила, в какой момент она начала лепить снежную бабу.

В юности она мало пила. Пожалуй, у нее были люди, которых она могла бы назвать друзьями. Люди эти образовывали компании, собирались вместе, отмечали праздники, алкоголь, конечно, присутствовал, но нужды Ада в нем не ощущала, как, впрочем, и во всех этих людях. Была компания – хорошо, нет – тоже нормально. С алкоголем было весело, без него, впрочем, тоже, но, перебрав пару раз, она поняла, что никакое веселье похмельных страданий не стоит, и больше этим не увлекалась. Со временем друзья стали растекаться кто куда, но Ада этого толком и не заметила. Тогда настоящее ее мало интересовало, настоящее было лишь способом выживания, доживания до счастливого будущего. Между учебой и многочисленными подработками она старалась писать, представляя в дальнейшем это основным своим видом деятельности. С появлением Дениса писательство она почти забросила и погрузилась в чарующее, как оказалось, настоящее.

В семье отношение к алкоголю было в целом нейтральное: если мать, кроме бокала шампанского в Новый год или маленькой рюмочки коньяка по другим праздникам, не пила вообще, то отец с дядей выпить любили. На выходных они частенько собирались за одним столом и, сев друг напротив друга, наливали, выпивали и говорили, говорили… Маленькой Аде казалось, что они играют в такую игру: сначала папа изображает отражение дяди Саши в зеркале, а потом – наоборот. В такие моменты они переставали быть началом и продолжением, девять минут сокращались до мгновения, и они действительно становились отражением друг друга, одинаковыми душами в одинаковых телах. Посиделки часто заканчивались под утро, но, кроме запаха перегара на следующий день, на жизнь обеих семей больше никак не влияли.