Штрихи к портрету войны

© Бережной С. А., 2025

© ООО «Издательство «Вече», 2025

Предисловие

Эта книга рассказов и очерков о том, о чём не расскажут военкоры или участники всевозможных ток-шоу. Я не журналист, а писатель, причём непосредственно прошедший через разведпоиски, артобстрелы, засады уже на этой войне, начавшейся не в феврале двадцать второго года, а гораздо раньше. Во всяком случае, для меня она началась весной четырнадцатого года на Донбассе. Сейчас просто её острая фаза, участвовать в которой выпало нашим современникам, нашим детям и внукам. Рассказы и очерки, по сути своей, летопись происходящих на Украине событий, дыхание истории, пульс времени.

В отличие от предыдущих книг «Контракт со смертью» и «Война становится привычкой» это художественные образы участников войны, образы людей, способных отдать жизнь за Отечество. Моя книга – это попытка рассказать об их великой миссии воинов, сражающихся за возвращение смыслов справедливости, чести, жертвенности, братства, коллективизма, дружбы народов, стойкости, отечестволюбия…

Думаю, что эта книга нужна не только людям, прошедшим испытание войной, но и тем, кто поднимает себя из безверия, бессилия, отрешенности от мира.

Это книга для всех, потому что, надеюсь, возвращает нас из беспамятства через сверхнапряжение к своим истокам. Она героическая и болевая, возвышенная по большому счёту и приземлённая в своей правде.

Это не замыленный пропагандой взгляд на события российско-украинской войны, дипломатично называемой специальной военной операцией. Точнее, прокси-войны Запада с непокорной Россией руками продажной девки по имени Украина. Это размышления о виденном и пережитом, о людях войны, долге, чести, отваге, трагедии, подлости, стяжательстве. О психологии войны.

Старался избегать шаблонности в описании героев, избегать излишней патетики, потому что геройство не только в самопожертвовании, но и в повседневности, начиная с порога военкомата. Хочется верить, что наступит время, когда можно будет рассказать о всех тех людях, с которыми пересеклись наши пути-дороги на этой войне.

По крупиночкам просеяно собранное из характеров и событий, выверено, чтобы оставить только то, что кажется главным, что выпукло показывает суть этой войны через характеры людские. Войны странной по методам и формам её ведения, по политическим решениям, по роли компрадоров. Внутренний запрет на какие-то достаточно знаковые события или портреты людей в чём-то обеднили написанное, хотя, с другой стороны, оно графически точно. Это как графика в сравнении с яркой цветовой гаммой импрессионизма.

Мы многое не знаем и что-то наверняка никогда не узнаем. Не узнаем глобальные причины начала войны, и остаётся только гадать, что в основе лежит прежде всего защита наших жизненных интересов, а уж потом денацификация и демилитаризация Украины. И вполне возможно, что чашей, переполнившей наше терпение, стало тайное заседание Бильдербергского клуба 5 февраля 2022 года, результатом которого явилось эмбарго на поставки российских углеводородов.

Не знаем, какие силы препятствовали этому решению, какая мотивация двигала ими, но наверняка не интересы Отечества. И такие силы наверняка были и остаются.

Не знаем о мотивах отказа о решения украинского вопроса в две тысячи четырнадцатом году, когда деморализованная украинская армия готова была идти за Донбассом на Киев, но кто-то всесильный парализовал волю новой донбасской власти и остановил «Русскую весну».

Продолжаю бывать в воюющих частях, собирать факты, события, судьбы людей, которые становятся героями рассказов и очерков. Быть может, напишу повесть – материалов более чем, а вот со временем цейтнот. Но сначала будет осмысление и прежде написанное покажется в чём-то наивным или даже неверным, но никто не сможет упрекнуть в неискренности. В том, что покривил совестью, что ради конъюнктуры сказал неправду.

Такой я увидел войну, принял её неизбежность и необходимость и остался верен идеалам две тысячи четырнадцатого года, идеалам «Русской весны». Такие герои этих рассказов и очерков.

Проводник

Гончар[1] так бы и остался в истории специальной военной операции безымянным проводником, если бы всё прошло гладко, как и думалось теми, кто начал войну: девчата с вплетёнными в косы лентами и хлебом-солью на рушниках и разудалые парубки в шароварах и вышиванках с песнями и плясками встречают армию-освободительницу прямо на границе. В крайнем случае на харьковской окружной. Если, конечно, вообще думалось.

Звездопад на погоны ему не грозил, потому что давно их снял, а оказаться среди осыпанных наградами надеяться не стоило по той же причине: гражданская приблуда, не весть как оказавшаяся в авангарде славной армии-освободительницы.

Мы работали на соседнем направлении фронтального удара через Липцы, и спустя неделю к нам пришло стойкое ощущение, что никто ничего не планировал, что вообще в штабах думалось не о войне, а о посиделках в окружении криминального харьковского бизнеса, и все надежды были на привычный русский авось. Потому и гоняли бестолково наши полководцы батальоны и роты туда-сюда до окружной дороги и обратно, а потом вообще по окружной под прицелом ошалевшей от такой дерзости и глупости украинской армии, которая сначала робко, а потом просто обвально стала жечь наши мотолыги[2] да грузовики и вообще всю технику, добивая раненых и не позволяя забрать тела погибших.

На Харьковском направлении

Впрочем, Гончар даже не остался бы в памяти тех, кто будет писать историю этой странной войны под названием «специальная военная операция», потому что о нём просто не вспомнили бы, как и о дюжине других таких же проводников. Да и не могли вспомнить, потому что его как бы и не было. Он не входил в состав бригады, батальона, роты, взвода и даже экипажа «тигра», перешедших на рассвете границу. Он вообще не значился в списках подразделений российской армии, непонятно, как и зачем затесавшийся в ряды российского спецназа, как, впрочем, и наша крохотная группа со специфическими задачами под прикрытием фронтового агентства «ANNA News», от которой постарались избавиться: к чему лишние глаза? И спецназовцы, и комроты, и офицеры Главного управления называли Гончара просто Дядя Володя.

Впрочем, нет, о нём и таких, как он, знали те, кому по долгу службы полагалось знать. Это они подбирали их, отбирали и просеивали, словно селекционеры. Да и кто лучше них знал леса и тропы приграничья, кто ещё имел обширные связи и даже агентуру, как не эти незаметные мужики. Конечно, они гордились тем, что именно им доверили быть проводниками или разведчиками в штурмовых подразделениях, которые должны были прорвать «ленту» и повести колонны. Гордились и понимали, что им суждено остаться безвестными.

Пройдёт совсем немного времени, и его имя будут с уважением и долей восхищения передавать из уст в уста не только бойцы и офицеры 2-й Отдельной бригады специального назначения Главного управления Генштаба, по привычке именуемого коротко и таинственно ГРУ, но и оперативники этого управления.

Два года о нём не принято было рассказывать. Даже жена не знала, что с первыми залпами он с разведчиками бригады пересёк границу. Для неё он уехал в командировку в Воронеж на несколько дней, как бывало прежде. Она всё пыталась дозвониться ему, отругать за то, что «здесь такое творится, такое – ну, просто уму не постижимо»! Что война началась, а он где-то шляется, и чтобы немедленно возвращался домой. О нём и сегодня можно говорить вполголоса, да и то чуть приоткрыв занавесочку его прежней жизни и ни слова о второй настоящей: одной для всех и другой для избранных.

Воскресным утром двадцатого февраля Гончар копался в гараже со своим стареньким «фольксвагеном». За ночь, особенно к утру, подмораживало, ледок на взявшихся хрусталём лужицах и проталинках похрустывал, но уже ощущалось дыхание весны, еще обманчивое и капризное. К полудню отпускало, отчего прежде поскрипывающий снег становился мягче и тяжелее, напитываясь влагой.

В два часа пополудни его вызвал к себе Батя[3]: нужна консультация по определению логистики движения отрядов спецназа. Короче, он должен был найти скрытный и кратчайший путь, обеспечивающий максимальную скорость движения от границы до Харькова через Казачью Лопань. По большому счёту от него требовалось соединить несоединимое: в условиях зимнего бездорожья спрямить путь на Харьков в обход сёл, посёлков и городов, в обход гарнизонов, опорных пунктов, заграждений и препятствий.

То, что у Гончара полон рот своих забот, Батю не волновало. А того, в свою очередь, тоже не очень-то трогало, что у этих оторванных от семьи и дома офицеров вот уже третий месяц не было выходных, что спали они урывками и что надо было им постоянно показывать свою ретивость перед Москвой. Они на службе, которая, как известно, совсем не мёд, что опасна и трудна и на первый взгляд как будто не видна. Но это про нашу советскую милицию, которая уже канула в Лету, а Батя и его ребята – это армейский спецназ, это мозговая элита армии.

Гончар своё уже отпахал, а подрядился пойти в связку к ним – так это из спецназовской солидарности. Он сейчас, как та охотничья собака, еще не взявшая след, всё рыскает и петляет вокруг хозяина, задирает голову и глазами да виляющим хвостом выражает готовность выполнить любую команду, пусть даже самую абсурдную. А хозяин всё раздумывает, всё не спешит дать отмашку.

Через час Гончар уже водил остро отточенным карандашом по расстеленной на столе огромной топографической карте Генштаба образца 1988 года. Ещё той, советской, добротной и обстоятельной, да только много воды утекло с тех пор, что местность не узнать: одно снесли, другое возвели, новые дороги проложили, болота осушили, холмы просели, а то и вовсе выровнялись по горизонту, как и распаханные курганы с уничтоженными тригапунктами.

Он прошёл в отрядах ГРУ и таджикский Памир, и Кавказ, всю Чечню проползав на животе, и знал цену точности и надежности этих карт, отличающихся от туристических и масштабом да нанесенной сеткой высот и низин, детализацией, сечением рельефа, возможностью топопривязки и другими особенностями, незаметными на первый взгляд и кажущимися ненужными несведущему. Но за три с лишним десятка лет устарели карты, и Гончар с горечью вздохнул:

– Новее не нашлось? Могли бы на Барабашовской барахолке купить, все актуальнее были бы, чем этот архивный хлам.

– Да ладно кобениться, всё равно других нет и не будет. Теперь даже офицеры карты не читают – всё больше пальцем по планшету елозят.

Красные стрелы от самой границы стремительно рассекали север Харьковской области. Одна начиналась с Шебекинского погранперехода, шла через Волчанск, Старый Салтов и раздваивалась змеиным языком: один конец упирался в юго-восточную окраину Харькова в районе аэропорта, а другой – в Чугуев. Две другие начинались у Нехотеевки и сразу же расходились: одна шла прямо по Симферопольской трассе, а вторая левее через Журавлёвку, Стрелечье, Липцы, Циркуны. Третья отталкивалась от Красного Хутора, рассекала Казачью Лопань, Слатино и Дергачи. Все три стрелы пересекали окружную дорогу и смыкались в центре Харькова.

К основаниям стрел были прикреплены маленькие листочки с краткой характеристикой местности, дорог, предполагаемой скорости движения для колёсной и гусеничной «ходовки», возможные инженерные препятствия или узлы активного вооружённого сопротивление. «Хорошо, если сведения более-менее точны и получены через агентуру, а если штабные фантазии? Покрошат людишек на мелкий салат…», – мелькнула мысль у Гончара, но он тут же отогнал её прочь.

Батя даже словом не обмолвился, что проводнику предстоит идти в составе передового штурмового отряда. Он вообще был против того, чтобы использовать его на начальном этапе: ему предстояла работа в городе вместе с оперативниками Главного управления по захвату документов, активации немногочисленного подполья, изрядно прореженного и раскромсанного СБУ, нейтрализации националистов, фильтрации задержанных и многое другое, что всегда сопутствует установлению новой власти. Но это была военная часть операции, а оставалась ещё и политическая: их должны были встретить боевые отряды местной герильи[4], чтобы захватить обладминистрацию и СБУ, водрузить российские флаги, показав всему миру, что одержана победа и Харьков взят. Ни Батя, ни Гончар даже не подозревали об ещё одной составляющей: коммерческой, в которой им отводилась роль мелкой разменной монеты.

Батя внимательно выслушал Гончара, сделал необходимые пометки, обговорили условное место и время будущей встречи.

– Вы пойдёте со Второй бригадой. Пацаны грамотные, в их работу не вмешивайтесь и постарайтесь остаться живыми. Но в плен попадать не имеете права. Полевыми дорогами проведёте бригаду к Харьковской окружной дороге и возвращайтесь домой. Дальше будут работать другие.

Батя ко всем обращался исключительно на «вы», даже к рядовым бойцам. Гончар ничего не ответил, лишь кивнул: а что тут говорить? Да и вообще предстоит ли работа или опять всё перейдёт в спящую фазу? С декабря жили в неопределённости, но всё же в ожидании, лишь после заявлений Жириновского поверил, что всё случится двадцать третьего февраля. Очень хотелось верить. До физической боли. До крика и разорванной на груди рубахи. Даже воздух тревожно звенел натянутой струной, и искрило напряжение.

Из-за «ленты» тоже передавали, что ожидают вторжение именно двадцать третьего. Но утро прошло обычно, день тоже, и, хотя вечер не сулил никаких неожиданностей, тяжесть ожидания отпускала, вытекая по капле, как раздался звонок. Он по привычке бросил взгляд на часы: девятнадцать ноль-ноль. Разговора не было, в привычном понимании, лишь хрипловатый голос и всего несколько слов:

– Валькирия[5], двадцать ноль-ноль.

Это был сигнал сбора.

Гончар усмехнулся: кто-то наверху предпочитает мифологию античной Греции и скандинавского эпоса, потому и позывные в отряде Ясон, Ахилл, Спарта, Один, Тор… Теперь вот Валькирия… Неудачное название. Не хватало, чтобы всё закончилось так же. И вообще нельзя любое новое дело называть именем уже состоявшегося поражения.

И всё равно отпустило, будто гора с плеч долой, и шевельнулось в душе облегчение: ну, наконец-то!

Он сложил в рюкзак заранее подготовленные комплект белья, теплые носки, компас, нож, зажигалку, аптечку, продукты – пятнадцать лет службы старшим группы спецназа выработали привычку всегда держать наготове необходимый минимум для работы в автономке на сопредельной стороне.

В небольшом кабинете кроме Бати и Хриплого[6] находились еще пятеро незнакомых, не очень молодых, но, судя по одежде и снаряжению, явно невоенных. Хриплый, с умными карими глазами, худощавый и мускулистый, с недельной щетиной, коротко поставил задачу: находиться в разведывательно-дозорной машине, прокладывая дорогу подразделению. Главное – выбрать безопасную. Разведки впереди не будет, сапёров тоже, поэтому выбирать дорогу на нюх, на запах, на интуицию.

Гончар поморщился: войнушку затеяли, а элементарные вопросы не проработали. А они у него были: порядок связи в случае экстренной ситуации; если отстал от группы, то запасной пункт сбора; пароль. И самое главное: что делать, если попал к своим? Что говорить? На кого ссылаться? Допустимо ли разлегендирование? Ведь они могут и шлепнуть, особо не задумываясь: подозрительный гражданский с негражданским набором в рюкзаке в прифронтовой полосе. Но спрашивать не стал: промолчишь – за умного сойдёшь, а начальство вопросов не любит. К тому же к вечеру его миссия наверняка будет исчерпана.

Вторая бригада спецназа расположилась в поле за Октябрьским[7]. Сидели в машинах с выключенными двигателями, костры не разводили, мёрзли, дремали. Резкий ветер срывал снежные шапки с пахоты и гнал их через всё поле к дальней посадке. С вечера небо было вызвездило, но за полночь наползли тучи, будто ластиком стерли звёзды, а заодно и ущербный месяц, погружая землю в чёрный мрак. Невесело. Ждали сигнала.

В штабе царили обычная суета и бестолковщина. Кто-то на кого-то по рации орал благим матом. Кто-то куда-то пробегал или тащил какие-то коробки. Прогромыхали берцами парни из военной полиции, как на подбор, рослые и картинно экипированные. Тенями проскользнули сухощавые и неприметные разведчики. Хлопали двери, врывался в узкий и длинный коридор холод и старался заползти в комнаты через неплотно прикрытые двери. Кто-то спал прямо на полу, в лучшем случае раскатав спальник, а кому-то повезло устроиться на стульях или даже на диване.

К полуночи Хриплый привёз Гончара и не знакомого ему проводника лет за сорок, молчаливого и даже внешне равнодушного, к комбригу, коротавшему ночь в тесном штабном кунге[8], представил. Развернув карту на приставном столе, ещё раз проговорили задачи.

– Пойдёте со штурмовой группой третьего отряда через Казачью Лопань на Русскую Лозовую и дальше на Харьков вдоль железной дороги. Если встретите сопротивление, переходите на Симферопольскую трассу, а с теми разберут мотострелки и танкисты. – Комбриг потёр виски и поморщился.

«Видно, тяжело даются ночи без сна или полудрёма на кулаке подле телефонов и потрескивающей рации. Минимум пару суток уже мается, бедолага, судя по красным кроличьим глазам», – подумал Гончар, украдкой поглядывая на полковника.

На командирском УАЗе двинулись в сторону Октябрьского. За блокпостом спешились, подошли к сгрудившимся в поле у обочины машинам бригады. Из-за «тигра» вынырнул высокий военный в «разгрузке» поверх бронежилета и с автоматом в левой руке. Быстрым шагом подошёл к ним:

– Командир третьего отряда[9] майор… – Но комбриг жестом руки прервал доклад.

В темноте лица представившегося видно не было, но по голосу – молод. Комбриг будто прочитал его мысли и, как бы вскользь, бросил:

– У меня все молодые, да шустрые. С ним пойдёте, а пока знакомьтесь, обустраивайтесь, обживайтесь.

Знакомиться – это понятно, но вот насчёт обустраиваться и обживаться комбриг явно погорячился. Чай, не санаторий и даже не лыжная база. Хотя теперь для него машина с разведчиками – самое то, в которой придётся коротать минимум сутки, пока эта байда закончится.

Комбриг пожал руку, сел в уазик и уехал.

Гончар пересел в командирский «тигр», и машина с места рванула в сторону Церковного. Шум двигателя заглушал слова комроты и разрывал их на невнятные слоги, словно шифровальная засовская аппаратура[10], поэтому разговор отложили до прибытия на место. На окраине посёлка свернули на узкую дорогу, ведущую к Валковскому[11].

В центре хутора сжалась в пружину небольшая колонна: несколько «тигров» и два КамАЗа. Машина комроты обогнула их по обочине и стала во главе. Ночь наполнилась приглушенным ворчанием работающих двигателей.

Прошёл час. Рация захрипела, откашлялась, распорядилась дойти до Красного Хутора, остановиться и ждать команды. Выполнили не спеша, словно прогуливаясь вразвалочку по набережной. На перекрестке у околицы села вновь остановились перед железной дорогой и замерли в ожидании, выключив свет: решили соблюдать светомаскировку. Ждали команды, но рация молчала, только индикатор подмигивал красным.

– Ишь, гад, клеит, соблазняет, обидеть норовит. – Майор кивнул на мигающую лампочку рации, достал сигареты и приоткрыл окошко. – Глуши мотор.

Позади остался Валковский, впереди тускло размывал ночь уличный фонарь Красного Хутора. Холодный, морозный воздух ворвался в салон, нырнул под ноги и медленно пополз по полу, обволакивая ноги. Сидевшие сзади спецназовцы заёрзали, вжимаясь в спинки сиденьев и пытаясь сохранить тепло.

Машины, как обычно, сгрудились в кучу, как овцы, головами к центру. Где-то хлопнула дверца, заалели огоньки сигарет, говорили тихо и неразборчиво. Гончар вздохнул: бестолковщина как отличительная черта армейской организованности. Стадо баранов, которое умнеет, когда им волк кровь пускает.

– Слушай, командир, мы ведь на самой высокой точке остановились. С Казачки увидят – и арта разберёт нас в один миг, – между затяжками негромко заметил Гончар.

Ротный покрутил головой, осматриваясь: ночь по-прежнему темна, даже оставленный в полукилометре хутор растворился, справа низинка вдоль речушки – там уже Украина и до границы меньше километра. А вот тусклый фонарь на столбе на окраине села – неплохой ориентир для арты.

– В штабе здесь определили место встречи. Стратеги, – проворчал он и выбросил в окошко сигарету. – Хотя сказали, что войны не будет – маленький договорнячок, стопочку на брудершафт – и по домам разойдёмся. Возвращаемся. В два ночи должны подойти три танка. В шесть часов начнётся артподготовка, в семь мы должны быть у границы, в восемь – пересекаем. Поехали обратно. Ты прав: здесь мы, как чирей на заднице.

Всей колонной вернулись к Валковскому, но в хутор въезжать не стали, а опять столпились у околицы. «Ну привили же нам стадность за годы советской власти, да так крепко, что новое поколение прихватили её на генном уровне», – мелькнуло у Гончара, но говорить ничего не стал: нечего лезть со своими советами к командиру и повторять то, что уже было сказано полчаса назад.

Ротный выбрался из «тигра», размялся, позвал проводника:

– Дальше пойдёшь вон на том «тигрёнке». Будешь показывать дорогу, а то забурятся куда-нибудь.

Гончар забрал рюкзак, подошёл к машине, заглянул в салон: бойцы спали, прижавшись друг к другу. Будить их он не стал, лишь втиснул свой рюкзак между ними, а сам забрался в кабину стоявшего рядом КамАЗа.

На улице было мерзко и, несмотря на лёгкий мороз, сыро и туманно: метров до ста видимость, ветер пробирал до самых костей и норовил прокрасться под бушлат. Резвится, шалун, выгоняет тепло, выхолаживает. Рядом расположились артиллеристы, но разобрать, что за системы у них, из-за тумана было невозможно.

По кабине разливалось тепло, негромко урчал двигатель, и Гончар задремал. Проснулся от рыка и лязга: подошли обещанные танки, опоздав на целый час. Силуэты едва прорисовывались в темноте и было ощущение надвигающихся огромных чудовищ. Они долго выбирали место, где бы разбить своё становище, потом, сгрудившись за обочиной, угомонились, и обвалилась тишина.

Он попытался вновь заснуть, но сон уже ушел. Ворочался, устраивался поудобнее, и мысли тоже ворочались, тяжелые и совсем не радужные. Гончар вздохнул: ну, зачем нужно было людей гонять по холоду, вымораживая остатки тепла, вместо того чтобы дать отдохнуть, согреться, накормить горячим завтраком или хотя бы чаем и уже с места базирования бросить на рубеж атаки. За полчаса и адреналин бы не захлёстывал, и волнение улеглось бы, и сознание выкристаллизовалось бы…

Вылез, закурил, взглянул на часы: половина шестого утра. Остатки полудрёмы улетучились. Через полчаса должна начаться артподготовка, а значит, для кого-то оставались последние минуты жизни. И всё же не верилось, что это случится: постоим, как весной две тысячи четырнадцатого, и разъедемся.

На востоке занималась заря, багрово-кровавым узким клинком располосовавшая горизонт. Сабля в крови. Плохое знамение. Губы прошептали: «Спаси и сохрани», и рука машинально потянулась ко лбу, но от плеча опустилась: будь что будет, если правое дело, то Господь и так хранить будет, ну а если нет, то просить помощи у Бога не стоит…

Экипажи уже проснулись, кто-то курил, кто-то справлял нужду, кто-то жевал прихваченный с собою сухарь. Несколько минут – и заря заалела, поблекла и расползлась по горизонту в длину и ширину, пожирая ночное небо и перекрашивая его в тусклую серость.

Неожиданно грохот, рев и вой разорвали рассвет, и следом через несколько секунд вырос частокол разрывов на сопредельной стороне. Ну, вот и всё. Началось. Теперь дороги назад нет, отрезали её, и остаётся только вперёд. Он ждал этой минуты, ждал все десять лет, но теперь не было ни радости, ни внутреннего подъема. Скорее опустошение.

Он автоматически взглянул на часы: шесть пятнадцать. Хорошо, хоть не в четыре утра, а то бы сравнение было не в нашу пользу. Хотя и так будут твердить о внезапном и вероломном нападении. К чему всё это? Спектакль, увертюра устрашения, а по-большому счёту глупость несусветная. А еще показатель слабости. Если в Крыму обошлось практически без стрельбы и крови, и это была демонстрация устрашающей мощи армии, то вот эти стрелялки – наоборот.

Ротный зычно крикнул:

– По машинам!

Гончар нырнул в закреплённый за ним «тигр», примостился по правому борту за спиной старшего. Тот с улыбкой протянул руку:

– Димон, старший прапорщик. Прапорщик в иерархии императорской армии – знаменосец, а значит, впереди всех идёт.

– Ага, на камбузе, – съехидничал сидящий рядом с проводником сержант. – Пайки лишу, – лениво огрызнулся Димон. – А тебя как звать-величать?