Штрихи к портрету войны

– Кто таков? – Генерал полоснул взглядом.

– Проводник, вторая бригада спецназа.

– Иди к себе, нечего здесь землю топтать.

Сигаретку бы стрельнуть у него, но суров мужик, к такому лучше не соваться.

К опушке прижался украинский «град», к кабине жались трое вэсэушников, курили, тихо переговаривались. Обожгла мысль: «неужели вляпался?» Боковым зрение увидел копошащихся у КамАЗа наших солдат, из кустов торчала корма танка, подъехал «тигр» и выбросил троих спецназовцев, которые тут же растворились в лесочке.

Он подошёл к вэсэушникам, стрельнул у них сигарету, разговорились. Оказывается, что это они в семь утра должны были накрыть пакетом «града» лес, но не стали. Свои же, славяне, что же в них стрелять? Нацики власть захватили, а они воевать с русскими не хотят. Вот и рванули по трассе навстречу российским войскам. Никто не останавливал, а когда увидели наши танки, то остановились и попросились в плен. Танкисты дали блок сигарет и отправили дальше по трассе: не мешайте, тут своих забот полон рот, а ещё вы… Пришлось ехать до питомника, где наших мотострелков упросили взять к себе под охрану. Смеются: никто в плен не берёт, маята одна, в тюрьме уже макароны дают, а они с вечера ничего не ели. Маху дали: надо было сразу в Белгород переть, уже и накормили бы, и спать уложили. А может, и паспорта дали бы…

Моросил мелкий дождь. Гончар вернулся к машине.

– Слышь, командир, надо окапываться, иначе, если начнут артой долбить, то мало не покажется. Да и бойцов надо занять, чтобы дурацкие мысли в голову не лезли.

Командир отряда согласился, и бойцы, поёживаясь, потянулись за лопатами. Проводник тоже взял лопату и с бойцами стал копать что-то вроде блиндажика. В вырытую яму набросали лапник, сверху накрылись плащ-палаткой. Сухо, не дует, дождь не достаёт, теперь жить можно.

Время тянулось медленно. В полдень по лесу отработали миномёты: окопы оказались кстати. Вечером позвал ротный, сказал, что поставлена задача выйти к Русским Тишкам и что ему придётся идти с третьим взводом. Рота будет ждать их в Борщевой.

Было их десятка полтора, усталых и мокрых. Комвзвода, лейтенант, чертыхнулся: ну почему надо весь день маяться от безделья, а ночью переться в какие-то Тишки, а? За полночь след в след двинулись через лес и через пару часов вышли к окраине села. Гончар и ещё двое спецназовцев отправились в разведку.

Шли по улице вдоль домов, завернули за угол и увидели три КрАЗа: значит, вэсэушники, у наших КрАЗов не было. Вернулись обратно, доложили комвзвода. Решили выходить из села. Перелезли через забор, вышли к крайнему дому. На шум появился хозяин. Узнав, что перед ним российские солдаты, не удивился, пустил в дом, напоил горячим чаем. Спросил: надолго ли пришли?

– Навсегда. – Лейтенант аккуратно поставил чашку и повторил: – Навсегда, батя, навсегда.

– Ну, дай-то бог. А то ведь кровью захлебнёмся…

Вроде бы поверил, а в голосе всё равно неуверенность.

Попрощались, опять запетляли вдоль домов по улице. Около какой-то фермы заняли оборону, выслав разведку. Через полчаса она вернулись: напоролись на КамАЗы с «зетками», но подходить не стали. Комзвода приказал дать зелёную ракету. Нашлась одна, её выстрелили, но ответа не было. Осторожно двинулись дальше, обошли коттеджи, вышли к лесу. На опушке увидели две СВД, аккуратно прислонённые к дереву, но брать не стали: вдруг заминированы? Опять вернулись на дорогу, перешли мост, вышли к перекрестку, повернули налево, в Борщевую, к месту сбора. На окраине села их окликнули.

Из взвода никто пароль не знал – не сообщили, но комвзвода уверенно пошёл на голос. Минут через пять позвал остальных. Закурили, сказали, что в Тишках видели КрАЗы, но вэсэушников не встретили. Выкурили ещё по сигарете, и взводный повёл свой изрядно озябший отряд к месту сбора.

В центре Борщевой стояли КамАЗы, несколько «тигров», мотолыги. Здесь же находился командир роты. Комвзвода коротко доложил обстановку и рассказал о найденных снайперских винтовках.

Гончар промёрз, натёр ноги, поэтому сразу же сменил носки, залез в кузов КамАЗа, завернулся в спасательное одеяло и провалился в сон.

Ну, вот и закончился ещё один день войны. Странной войны. Не война, а какая-то «Зарница», только раненые, погибшие и сгоревшая техника настоящие.

Проснулся оттого, что кто-то называл его позывной. Откинув брезент, выглянул: спецназовец ходил между машинами и звал его. Оказалось, приехал комбриг и хочет его видеть.

Спецназ ГРУ

Глянул на часы: восемь утра. Небо серое, зимнее, морозное.

Полковник был уже в возрасте, поджарый, с пронзительным взглядом – сразу видно, что спецназовец. Гончар подошел к нему, и тот с улыбкой протянул руку:

– Давай без официальностей. Поведёшь нас по Харькову.

– Я город плохо знаю. Задача была довести вас до окраины, а дальше другие подключатся.

– Ну, до города, так до города.

Надо было сообщить в штаб, что он жив, здоров и что ему ставят другую задачу, но мобильник капризничал: сети не было.

Третий день войны прошёл в бестолковщине и суете. Полевых кухонь не было, и в ход опять пошли сухпайки. Местные особо на контакт не шли, в разговоры не вступали, а если и спрашивали их, то отвечали односложно и норовили уйти.

С северо-востока наползли тучи, небо насупилось, срывался редкий снег. Наступил вечер. Гончар забрался в кузов машины, устроился между ящиками, накрылся своим «космоодеялом», успел подумать, что в бронике не чувствуешь жесткость пола, и провалился в пеленающий сознание сон, предупредив спецназовцев, чтобы толкнули, если захрапит.

Сквозь сон услышал, как всхрапнул, проснулся, спросил, почему не разбудили. Сержант рассмеялся:

– Впервые вижу человека, который сам себя контролирует даже во сне. С тобою и часовых не надо – всё одно супостата услышишь. Нюх у тебя собачий, верховой, как у легавой.

Утро четвёртых суток ничем не отличалось от предыдущих, разве что со стороны Харькова изредка доносились стрельба и взрывы. С воем на форсаже пронеслись две «сушки», едва не цепляя крыши домов: низко прошли, значит, пэвэо у хохлов работает. В сотне метров ревели прогреваемые танковые двигатели. По улице проехали «Уралы» с прицепленными гаубицами и КамАЗы с пехотой. Новый день вступал в свои права. Четвёртый день войны.

Тело затекло, мышцы задеревенели, и Гончар, выбравшись из кузова на землю, принялся разогревать и возвращать задеревеневшие мышцы к жизни, приседая и размахивая руками. Полевых кухонь по-прежнему не было, и солдаты грызли галеты: так себе завтрак, но хоть что-то. Вода быстро стала дефицитом и у многих закончилась еще накануне вечером. У колодца уже выстроилась очередь с фляжками, флягами, канистрами и полторашками.

В кузове нашли ещё две канистры, полные воды, на костре в таганке вскипятили чай, бросив в воду несколько пакетиков. Обжигающий чай на морозе – это же такое блаженство! Тепло разливалось по телу, согревая изнутри, и утро уже казалось не таким серым, и куда-то исчезли грустные мысли, и повеселели глаза, и появились улыбки. Сигаретку бы – и вообще жизнь удалась! Нашлась парочка, пустили их по кругу в одну затяжку – закон делиться всем и вся соблюдался строго. Только вот с сигаретами беда – закончились ещё вечером.

Гончар прошёл к магазину в надежде купить сигарет, но решётки на окнах были опущены, а на двери висел огромный амбарный замок, красноречиво говоря, что незваный гость хуже татарина, потому с русскими торговли пока не предвидится.

Выручил прапорщик – раздобыл где-то целое состояние: два блока сигарет, а значит, по пачке на брата. Живём, славяне!

Пришёл вестовой, сказал, что Гончара зовёт к себе командир отряда. Майор разложил на откидывающемся столике карту и водил по ней пальцем, слушая басовито и неразборчиво галдящую рацию. Затем повернулся к проводнику: – Серьёзная байда заваривается. Пойдёшь на втором «тигре». Задача прежняя – вывести к Харькову.

– А что тут выводить? Вот Борщевая, вот дорога, сзади Белгород, впереди Харьков, катись – не хочу хоть туда, хоть сюда – всё едино. Тем более уже не одна колонна к окружной прошла, да и обратно тоже: не наступление, а какие-то вялые фрикции импотента.

Комроты пожал плечами: что тут возразишь, но задача поставлена и её надо выполнять.

Старый знакомый комвзвода обрадовался Гончару:

– Пацаны, это дядя Володя, наш проводник, с нами пойдёт. Теперь не пропадём: и накормит, и спать уложит, и сбережёт, и сделает всё, что душа желает.

А душа у Гончара желала одного – ясности: четвёртые сутки бардака выматывали, но до неё никому не было дела. И вообще душа – субстанция нематериальная и даже в чём-то мистическая, а здесь реалии, здесь война, здесь место разума, который почему-то забился в угол и с недоумением, а порою и с ужасом смотрел на происходящее.

Проехали какое-то то ли сельцо, то ли хуторок и пошли вдоль холма. На обочине стоял КамАЗ росгвардейцев; бойцы курили, разговаривали, махали проезжавшим и улыбались. Тот самый КамАЗ, в котором коротал ночь Гончар и с которым сутки назад он мотался по полям и лесам. В кузове остались его рюкзак и чудо-одеяло, в котором даже в самый лютый мороз можно было без проблем спасаться от холода. Когда миновали его и отъехали на сотню метров, то сзади раздался оглушительный взрыв: мина легла точно в средину кузова.

Комвзвода приказал возвращаться: вдруг нужна помощь?

КамАЗ догорал, резина чадила нещадно, неподалёку сидели прямо на земле бойцы. Кого-то перевязывали, двое были накрыты плащ-палаткой с головой – «двухсотые». Вот как бывает: вчера были вместе, гоняли сигарету по кругу, а теперь разделились на живых и мёртвых.

Сигарет ни у кого не осталось. Гончар успокоил: в следующем селе купим в магазине. Комвзвода зло сплюнул:

– Какой нахрен магазин, когда гривен всё равно нет?

– У меня есть. – Гончар достал несколько смятых купюр.

– Покажи, покажи, покажи, – неслось со всех сторон, и тянулись руки к этой заграничной невидали.

Оказывается, они даже никогда в жизни в глаза украинских денег не видели.

Опять въехали в Русские Тишки: ну, просто какой-то заколдованный круг. Или соломоново кольцо: направо пойдешь или налево – разницы нет, всё одно встретимся, потому что земля круглая. Или Гегель, с его теорией развития всего сущного по спирали на более качественном витке. Конечно, качественном: прошлый раз ночью в село зашли, ничего толком не видели, на этот раз утром, а это уже отличие.

Появились местные, в основном молодые девчонки с белыми повязками на рукавах. Не чурались, разговаривали нормально, любопытствовали. Проехали мимо закрытого магазина. У добротного кирпичного дома в три окна и мансардой стояли мужики, курили и с любопытством посматривали на подъехавшую машину. Гончар поинтересовался, где украинская армия. Мужики пожали плечами:

– А бис его знает. Давеча были, а утром уже нет. Вот вас бачим, а куда те подевались – не знаем. Скорее бы ваши заходили, а то без власти никак. Нам всё едино: белые, красные или зелёные, главное – стабильность. Да чтобы войны не было. Без власти народ дуреет, ему кнут нужен. И чтобы магазин работал.

За Циркунами перед речкой свернули влево и остановились. «Тигр» загнали в кусты, хоть и не знали, где свои, а где враг, но на всякий случай оборудовали позицию: маленький окопчик по пояс глубиной на два стрелка.

Со стороны Харькова глухо доносилась стрельба: судя по всему, палили хохлы для острастки. После обеда появились «тигры» первой роты. Ротный нервно курил глубокими затяжками и говорил рубленно и резко:

– Наши в городе напоролись на засаду. Шли на бронированных КамАЗах и «тиграх», но их птурами сожгли. Больше никто в город не зашёл: ни росгвардия, ни мотострелки. Наши там одни рубятся. Не война, а полное б…ство.

Поступила команда выдвинуться к окружной дороге и занять оборону. Эти два километра махнули в одно касание, машины загнали в сосняк и замаскировали лапником, сами заняли позиции по опушке. Рация подтвердила, что группы спецназа, зашедшие в город, ведут бой.

Гнетущая неизвестность давила, добавляя нервозность. Ближе к вечеру опять пробудилась молчавшая до того рация и известила голосом комбата: вышел на связь командир второй роты[24] и сообщил, что техника подбита, они окружены в школе, которая уже горит, и вызвал огонь на себя.

Ночью пришла машина из бригады, и кто-то сказал, что все спецназовцы, зашедшие в Харьков, погибли. Потом узнали, что всё-таки кому-то удалось вырваться.

Доносившаяся с вечера стрельба на окружной слева и справа от Циркунов к полуночи стихла. Ночь прошла в напряженном ожидании. Никто до утра так и не сомкнул глаз. Думал каждый о своём и о том, почему же никто так и не пришёл на помощь спецназовцам. Что это: головотяпство, равнодушие, халатность или предательство?

Едва рассвело, Гончар попросил взводного дать ему в сопровождение двух бойцов, чтобы сходить к подбитому КамАЗу, забрать рюкзак и флаг Харьковской области. Комроты предупредил, чтобы были осторожны, так как хохлы могли заминировать.

Рюкзак нашли метрах в десяти от машины – выбросило взрывом. Чуть в стороне лежало одеяло с обгоревшим краем. Жаль, хорошее было одеяло, выручало не раз. Вернулись. Взводный приказал снайперу дать Гончару «винторез»[25]. Тот передал винтовку, два десятка патронов и ещё полмагазина. Прапорщик Карим протянул «лимонку»:

– Держи, дорогой, это чтобы в плен не попасть. Потом Карима благодарить будешь.

– С того света, что ли?

– Э-э, брат, зачем с того? С этого. Вот как припечёт, так достанешь гранатку и сразу меня вспомнишь.

Гончар поймал себя на мысли, что сомневается в себе: сможет ли рвануть чеку? Хватит ли сил и духа? А ведь никогда раньше даже сомнений не было, всегда была готовность к самоподрыву, чтобы плена избежать, а теперь… А ведь Батя предупреждал, что в плен попадать нельзя. Он верил, что Гончар никогда в плен не сдастся, а тут сомнения… Да нет, конечно, не сдастся.

Подошёл «тигр», остановился, не глуша двигатель. Открыв дверцу, высунулся ротный:

– Всё, баста, отвоевались пока. На переформирование возвращаемся, ну а ты, дядя Володя, ещё с двумя бойцами нас прикрывать будешь. Пожалуйста, старик, на тебя надежда…

Гончар посмотрел в сторону Харькова, затем в направлении Белгорода, перевёл взгляд на винтовку, словно что-то оценивая. Усмехнулся:

– Прикрывать – так прикрывать, благодарен за высокое доверие. Винтовка – это как раз то, что надо, особенно если пойдут танки.

А жена так и не знала, где он. Ничего не сказал, когда уезжал. Ничего не рассказывал и когда вернулся. Если погиб бы, то так и не узнала бы, что случилось: пропал и всё. Исчез. Был человек – и нет его.

С севера показались мотолыги и КамАЗы с пехотой:

– Ну вот и «империя зла» идёт. Очень зла империя, добра не ждите. – Сержант повернулся к Гончару. – Поехали, дядя Вова, на сегодня мы своё отработали.

Ну, вот и всё, война для него закончилась. Бл…!

Муравей

Сегодня я «муравей». Неожиданно для себя. Не моя очередь тащить медикаменты и воду в Волчанск на агрегатный завод. И вообще моей очереди нет и быть не может, хотя никакой очереди в помине нет и не было. «Муравьи» – это целый взвод материально-технического обеспечения бригады, сутки напролёт таскающие на себе пластиковые емкости с водой, рюкзаки и вьюки с медикаментами, сухарями и БК. Как ишаки навьюченные, но ишаки не ползают, а у этих весь путь делится на отрезки: шагом и во весь рост; пригнувшись и уже семенящим шажком; перебежками; на карачках; ползком. А раз ползком – значит, муравьи.

«Муравей» живёт от силы пять-шесть суток, хотя штурмовик и того меньше. Слава богу, я не штурмовик, поэтому у меня в запасе не менее четырёх суток фронтовой жизни, если останусь в бригаде. Четверо суток на войне – это целая вечность. Или мгновение. Это как посмотреть.

* * *

Я не собирался становиться «муравьём». Я вообще с «муравьями» и рядом не стоял. Я сугубо гражданский, а они армия. Я думал, что меня встретят с распростёртыми объятиями и под белы рученьки препроводят в Волчанск на агрегатный, где я с кем-нибудь поговорю, напитаюсь мужеством, проникнусь героическим моментом и выдам что-нибудь пафосное в «телеге», а потом и на странице очередной книги. Конечно же, поснимаю дозволенное, а заодно и сам запечатлеюсь непременно с мужественным лицом и пламенным взором. Но «муравей» на час? Даже на минуточку? Да никогда. Ни-ког-да и ни за что! И вообще я же не контрактник и даже не волонтёр. Я вообще по другой части. Вовсе не блажь и не погоня за адреналином – я за сюжетами. Я должен прожить жизнь «муравья», чтобы потом писать о нём. Пусть даже мгновение жизни, но «муравья».

Я приехал в штаб, как и договаривались, перед рассветом. Комбриг обещал дать сопровождение в Волчанск на агрегатный, где его батальоны дрались, выживали, погибали. Где ФАБы заживо хоронили в развалинах и своих, и укров, разбирая их на молекулы. Где наша арта заколачивала смертоносные снаряды в уже взятые, но пока не зачищенные многоэтажки наперегонки с укропами. Конечно, не по злому умыслу, а по ошибке.

Комбриг грозился обеспечить впечатлениями для будущей книги, а пока распекал комбата-два, совсем мальчишку с прилипшем ко лбу чубчиком и распахнутыми голубыми глазами. Нереально голубыми и по-детски чистыми. А ещё у комбата был перебит нос, и ротный санитар налепил ему блямбу из ваты и бинтов так, что она мешала ему смотреть, и он медленно поворачивал голову на забинтованной шее то влево, то вправо, потому что не мог охватить одним взглядом всё пространство.

За впечатлениями для будущей книги

– Да что ты, б…, вообще видел?! Ну, разъе…ли вас пару раз «хаймерсами». Ну, заполировали на х… минами да артой. Ну, прошлись, б…, стрелковкой. Ну и что?! Что ты мне тут размазываешь всякую сопливую хрень?! Достоевщину свою и нытьё оставь для слезливых барышень. Заруби себе на носу: настоящая война жесткая и даже жестокая, хотя на войне это не жестокость, а необходимость, вызванная страстным желанием выжить.

Я наслаждался слогом комбрига: сочно, экспрессивно, густо просолено и сдобрено перцем. Ну, просто Пушкин, а Александр Сергеевич знал толк в крепком словце. Да что там знал – виртуозом был наш светило русской словесности. Ну и поэзии, конечно.

Комбат просил дать разрешение на вывод своих бойцов из девятиэтажки рядом с заводом, потому что третьи сутки у них не было еды и воду они брали из батарей отопления, рыжую от ржавчины и пахнущую чем-то кислым.

– На штурм идут голодными совсем не потому, что в случае ранения в живот есть шанс выжить. Вытащили кишки, прополоскали в луже и обратно запихнули: живи, воин! Главное – не обоср…ся прямо в штаны. Иногда так накроют артой, что кишечник сам опорожняется без команды. А когда живот пуст, то штаны сухие. Беречь надо казённое имущество.

Комбриг грубиян, циник и матерщинник, но прав на все сто.

Это было позавчера, после полудня. Комбат не остался в госпитале и вернулся к своим, прихватив две полторашки воды и два цинка патронов. Утром его снял снайпер: вогнал пулю в сломанную переносицу, но вытащить его не смогли. Он так и остался в девятиэтажке вместе с остатками батальона, а к вечеру ФАБ-1500 похоронила их вместе с прорвавшимися украми.

Комбриг мужик настоящий, слово всегда держит. Только вот на месте его не оказалось: четверть часа назад полковника увезла скорая. Повезли его в госпиталь снижать давление, взмывающее вверх до немыслимых высот и падающее в преисподнюю: после контузии оно скачет, как гимнаст на батуте. Слава богу, что напоследок он успел распорядиться пропустить меня в штаб бригады.

Вместо него сидел незнакомый мрачный майор с перевязанной шарфом шеей: фуникулярная ангина лишила его возможности разговаривать и даже нормально дышать. И как он умудрился схватить эту детскую болезнь в такую жару? Говорил он едва слышно густой хрипотцой, дырявил мрачным взглядом, и казалось, что ещё секунда – и он погонит меня трёхэтажным матом, чтобы не путался под ногами. Эти товарищи военные при всех потугах изъясняться высоким штилем в минуты эмоционального подъема легко переходят на доходчивый русский матерный. Но что-то сдерживало его: может, то, что я был приятелем комбрига, может, воспитание не позволяло, хотя на воспитанника института благородных девиц он явно не тянул. Жёсткий мужик, без сантиментов. Со страдальческой гримасой на заросшем щетиной лице, он пожал протянутую руку и кивнул на топчан – присаживайся покуда, чёрт тебя подери. Я было начал рассказывать об обещании комбрига отправить меня с оказией в город, но он резко оборвал: – Забудь. И вообще, пока я здесь, то никого из посторонних в бригаде не будет. И тебя тоже.

* * *

Заместитель комбрига не хотел и слушать, чтобы я оказался в Волчанске. Во-первых, без согласования с пресс-центром армии ни один военкор не мог находиться в расположении бригады. Во-вторых, доставлять гумку вообще, и медикаменты, в частности, в Волчанск посторонним дядей не первой свежести никакой надобности нет. В-третьих, судьбу испытывать не стоит. Придёт время, и она сама так испытает на излом, что еще и не рад будешь.

Но я был упрям. По-своему упрям, и моё упрямство шло не от характера, а от стыда: сам же вслух сказал, что пойду на агрегатный, причём в присутствии начштаба, комбата разведосов и радистов. Это свидетели, хотя старательно и делали вид, что не слышат нашего разговора. Никто за язык не тянул, а теперь в кусты? В глаза никто ничего не скажет: что с гражданского взять? Да к тому же запредельно возрастного, но смотреть будут с долей скрытого превосходства. Во всяком случае, я считал, что моя честь требует защиты действием.

Замкомбрига был неумолим. Дежурный проводил меня к машине, крикнул часовому на КПП, чтобы выпустил, попрощался и ушёл. Нет, ну, так не пойдёт! Мы так не договаривались! Я что, за просто так встал в такую рань несусветную и ни свет ни заря припёрся сюда, чтобы мне под нос сунул кукиш этот хрен с майорскими звёздами? Хоть кровь из носу, но я должен быть в Волчанске, и я там буду!

Я поднял капот и тупо уставился на двигатель, прокручивая варианты. Сцена для ребят на блокпосту строго по Станиславскому. Пусть думают, что у машины какая-то поломка и крупнейший спец мирового автопрома пытается её ликвидировать. Хотя ко мне они давно привыкли – примелькался уже, выпроводить меня команды они не получали, так что, может, напрасно комедию ломаю?

Рядом резко затормозил уазик, взбив пыль. Дверца резко распахнулась и на пружинящий слой рыжей хвои, ковром покрывшей песок, спрыгнул Лёшка, комбат разведчиков. Поджарый, с круглой, наголо остриженной головой, рассечённой от виска до затылка шрамом – осколок разрезал шлем, как ножом масло, а заодно и Лёшкину черепушку, и пришлось ему полгода проваляться в госпитале. Его лукавая монгольская рожа будто светилась счастьем встречи.

Меня осенило: вот с кем проберусь в город! Господь услышал мои молитвы и послал спасителя в лице комбата. А ведь он знает об обещании комбрига помочь мне пробраться в город! Сегодня мой день, а значит, никто и ничто мне помешать не может.

Конечно, с точки зрения нормального человека, идти в город, который разбирают по кирпичику, который задыхается от трупного смрада, который изнывает от жажды, который корчится от боли – это авантюра, безбашенность, безрассудность и самоубийство. Это только внешне храбрость напоказ, а внутри загнанный под самые пятки страх. Это распирающая гордыня – грех человеческий, страшная сила, всепоглощающая и таящая саморазрушение. Это подавление комплексов, которые мы страшимся показывать – неуверенность, слабость духа, страстное желание покорить окружающих безотносительно – мужчина или женщина, ребенок или старик тем, что у тебя напрочь отсутствует. Хотя нет, это ответственность за свои слова: раз назвался груздем, то полезай в кузов. И вообще, в мужчине должен доминировать мужчина, а не размазня.

Я сугубо гражданский

Это я так оправдывал себя, потому что никто, случись что, оправдывать не будет. Скажут просто: дурак, нормальные так не делают…

– Привет, Лёш! Ну, тебя сам Господь послал, а то думаю, кто же меня проводит в город? Возьмёшь? – тискаю его за плечи и заглядываю в глаза.

Комбат радостно жал руку и кивал головой. Гляди, и комбриг оценит проявленное им уважение к его приятелю.

– На блокпосту могут прицепиться из военной полиции, так что я впишу вас в бээрку[26] как… – И комбат назвал чужую фамилию. – Запомните, хотя наверняка не пригодится.

Ну вот, не хватало ещё, чтобы какой-нибудь служака попросит предъявить документы. Тогда наверняка без комендатуры, а потом и интеллектуальной беседы в контрразведке не обойтись. Ну, да Бог не выдаст, свинья не съест. Обошлось: с блокпоста ребят из военной полиции словно корова языком слизала.