Дикий мед твоих губ

Корректор Александр Барсуков

Дизайнер обложки Кирилл Берендеев

Художник картины на обложке Тиффани Лондон

© Кирилл Берендеев, 2026

© Кирилл Берендеев, дизайн обложки, 2026

ISBN 978-5-0071-3500-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие автора

Иллюстрация Алекса Бона

Нуарный детектив отличается от классического прежде всего тем, в какой среде живут его герои. Для них преступление это не рутина, не служебная обязанность, но нечто из ряда вон выходящее, то потрясение основ, от которого не всякий человек быстро оправится, что там говорить о попытке найти нужный выход или сориентироваться в резко изменившихся обстоятельствах, подстроиться к новым действующим лицам, подчинив собственную линию поведения к их требованиям, а на деле ловко манипулируя этими вторженцами. Подобное дано не всякому, что же удивляться, что мы, оказываясь наедине с преступниками, ведем себя подобно агнцам, направляемым на заклание. Но совсем иное дело, когда речь идет о уже матерых волках, для которых жизнь вне закона это нечто само собой разумеющееся. Для таких самая непредсказуемая перемена участи лишь повод проявить себя, иногда с неожиданной стороны — повод собраться, выдвинуться, доказать и себе и окружающим, на что они способны, что они поджидали именно этой минуты, в которую и поставили все на карту, дабы либо выиграть нечто неизмеримо большее имеющегося, либо — да пропади оно пропадом! — проиграться в пух и прах, отдав все, включая саму жизнь.

Вот о таких героях и пойдет речь в нижеследующем сборнике. О тех, для кого само преступление это кодекс действия, кому риск — единственная радость в жизни и у кого в жилах течет азарт вперемешку с жаждой смерти, неважно, своей или чужой. Повести и рассказы, получившие название «Дикий мед твоих губ», происходят далеко не всегда в наше время. В некоторых случаях я сознательно ушел от него в прошлое — в те годы, которые сейчас принято именовать «лихими девяностыми», хотя их лихость далеко не всегда столь гипертрофированно велика, как ныне, порой, наше время очень с ним схоже. Но для сюжета, завязки или развязки той или иной истории был необходим или флер того времени или техническая оснащенность, вернее, отсутствие таковой в сравнении с нынешним десятилетием. А еще герои, их поведение, общество, его мысли и идеалы, без которых подчас невозможно создать ту или иную историю. В некоторых случаях для вполощения сюжета так и вовсе приходилось использовать другую страну с другим уставом жизни, с законами, кардинально отличными от наших, с пережитой недавно гражданской войной, ее расколовшей надвое, память о коей не дает покоя жителям — как не дают и правители, придумывавшие те законы, что легли в основу сюжета цикла рассказов и повестей «Гражданская война Глеба Макея» — речь я веду именно о нем. Это не совсем обычный нуар, в него я внес несколько фантастических с точки зрения уголовного права нашей страны допущений (о них я подробно расскажу на страницах цикла), легших в основу жизни тамошнего общества. Но я посчитал необходимым внедрить их не просто для сиюминутного упражнения в изящных задумках и их воплощениях, напротив. Тем важнее для меня показать, насколько может измениться, и далеко не в лучшую сторону, общество, если оно примет ряд условий, поражающих в правах одних и позволяющих преследовать их другими, теми, кто посчитали себя победителями — хотя какие победители могут быть в гражданской? Считайте этот цикл своего рода предупреждением всем нам — к сожалению, никакое общество не может считать себя полностью защищенным ни от диктатуры, ни от распада, ни от иных самых страшных проявлений человеческого упадка; не является исключением и наше нынешнее. Хотя в основе цикла лежит история Югославии — об этом напоминают и события и имена героев. Но важно понимать и осознавать, откуда пошел распад этой страны, почему он случился и какие печальные уроки преподнес всем нам.

Но даже в таких условиях правосудие может не просто работать, но защищать интересы граждан. Даже в самые темные времена, когда закон не на их стороне, законность существует, пусть в виде исключений, пусть отдельными подвижниками, спасающими мир от полного самоистребления. Воистину, на праведниках земля держится, ими существует, от них проходит отсчет наших добрых дел. Трудно сделать только первый шаг, а дальше пойдет как бы само собой, стоит только начать или даже пожелать сделать мир лучше. Еще и об этом я стараюсь рассказать в последующих за этим кратким предисловиям историях. Надеюсь, они придутся вам по сердцу.

Приятного чтения!

Искренне ваш, автор

Штутгартер ризен

В половине восьмого Гидич разбудил Глашу. Девочка вскочила было, но Юрий тотчас уложил ее обратно.

— Я поехал, — предупредил он, — хозяйничай без меня. Завтрак на столе, не забудь зубы почистить, знаю я тебя. Если задержусь, стукни тете Жене, она разогреет обед. Но я постараюсь вернутся к часу или двум.

«Я буду ждать, а ты не опаздывай», — жестами показала девочка. Гидич кивнул.

— Постараюсь. Мне бы успеть на восемь двадцать две до города. Больно несуразно электричка ходить стала. То гонит, то стоит, не подстроишься.

Поцеловав Глашу в лоб, велел ей досыпать, а сам вышел в коридор. Евгения Ивановна, соседка, только проснулась. Гидич еще раз попросил присмотреть за Глашей.

— Обед подам, а смотреть времени нет, — по привычке ворчливо ответила она. — Это у вас суббота, а мне надо к скорому из Москвы успеть и пассажирскому до Новосибирска. Авось игрушки кто купит. Тоже мне мода пошла, натурой платить. А мой и рад, все в дом тащит, прям коробками.

И прошла торопливо в ванную. Было слышно, как она, чистя зубы, что-то напевает про себя, бравурно-маршевое. Ее муж Валентин еще досматривал сны, не придя в себя после вчерашнего.

Гидич закрыл дверь, стараясь, чтоб замок не громко щелкнул, и спустился на улицу.

Апрель миновал середину, деревья покрылись зеленым пушком, хоть снег еще не везде стаял, в тени дворов-колодцев громоздясь талыми глыбами, с которыми так не хотели связываться редкие ныне дворники. Почерневшая масса лежала и у второго подъезда, из которого вышел Гидич. Покрытая обертками, окурками слежавшаяся горка все не исчезала, хоть на улице стояло весеннее тепло, вчера температура подобралась к пятнадцати.

Ничейная дворняга Найда, с которой любили возиться окрестные ребятишки, уже вышла на охоту за объедками в контейнерах; завидев Гидича, подбежала к нему, мотая обрубком хвоста, обнюхала штанину.

— Вечером приходи, — негромко заметил Юрий, гладя собаку по ржавой с проплешинами шерсти. Поспешил к автобусу. Найда какое-то время еще шла за ним. Старенький «ЛИАЗ» подошел, едва Гидич добрался до остановки. Сев у окна, Юрий невольно глянул на проплывший мимо дом, вглядываясь в окно, еще не задернутое зеленью черемухи, надеясь увидеть Глашу. Окно чернело пустотой, наверное, девочка легла досматривать сны. Или он ее не успел разглядеть?

Дом скрылся за поворотом. Наверное, спит.

Глаша была тихой, напуганной девочкой, очень медленно обретающий себя после четырех лет жизни в детдоме, куда ее сдали органы опеки, отобрав грудным младенцем у спившихся родителей. Как ее там содержали, лучше не знать; впрочем, условия в доме призрения выходили немногим лучше. Глаша родилась немой, врачи диагностировали у нее непорядок с голосовыми связками, который можно вылечить, имей родители желание и деньги. В детдоме было не до подобных излишеств, вырастить до совершеннолетия и отправить во взрослую жизнь, с плеч долой. С Глашей никто не занимался, языку жестов не учил, как следствие, ее почитали тупенькой и держали в черном теле; сверстники ей житья не давали. Гидичу понадобилось почти три года, чтоб ее удочерить. Директор был рад от неполноценной избавиться, да по казенному обряду без волокиты и взятки содействовать не желал, пришлось подмазывать и обзаводиться уймой бессмысленных справок. Глаша почти три года жила у Юрия, да все не могла отойти. Здорово досталось.

Электричка до Спасопрокопьевска пришла по расписанию, три минуты опоздания не в счет. В субботу утром на их станции останавливались все больше экспрессы, Гидичу же требовалось выйти за остановку до города, на «Раздолье» — в весенние дни невдалеке от этой станции собирался большой базар, где торговали всем, начиная от китайских пуховиков, завозимых челноками, и заканчивая снедью и семенами. За последними, стоившими не в пример дешевле, нежели в их глухомани, до которой не всякий рынок захочет добраться, он и отправился с утра пораньше. Гидич наметил купить лука-севка и картошки, семена огурцов, патиссонов, укропа и кинзы, всего в чем выходила недостача после перепроверки осенних запасов или требовался гибрид, потомства не оставлявший. Глаша любила хрусткий лучок сорта штутгартер ризен, его Юрий планировал взять побольше. А еще саженцы ремонтантной клубники мурано — порадовать летом малышку. После того, как Гидича спровадили на пенсию, огород перестал быть способом отвлечься от дурных воспоминаний, перейдя в средство выживания.

Недавно ему предлагали вернуться — военным советником или специалистом. У комиссованного после ранения капитана запаса имелся хороший послужной список и две медали за афганскую кампанию, где он прослужил три года, вплоть до вывода войск в восемьдесят девятом. Затрещавшая по швам новая федерация вербовала интернационалистов для отправки в мятежную Чечню. После провозглашения той независимости в прошлом году, республика разделилась на оппозиционную северную, согласную признать Россию в качестве сюзерена, и южную, верную самозваному президенту, желавшую сохранить независимость любой ценой. Этой весной между группировками запахло столкновением. Москва, открыто поддерживающая Временный совет Чеченской республики, готовилась к неизбежному началу новой бойни, будто прошлогодней, в центре столицы, ей оказалось недостаточно. «Товарищ» из службы контрразведки, предложивший ему «работу по специальности», как он выразился сам, пообещал легкий заработок за пару месяцев службы отечеству, вряд ли эта война продлится больше и еще одну медаль, ровно в ее получении заключалась высшая цель. Гидич напомнил о своем ранении, показал увечную ногу, укоротившуюся на три сантиметра, на что службист лишь руками развел:

«Вы же не в танке воевать будете, — заметил он, — а при штабе работать, планировать для оппозиции их штурмовые операции. У вас большой опыт борьбы с моджахедами, а в горах такая сборная солянка шушеры собралась. Президент Дудаев наворовал уйму и теперь вербует чеченских наемников по всему миру».

Сумма выглядела солидной, платить обещали в долларах, целых полторы тысячи в месяц. За эти деньги можно купить квартиру в Спасопрокопьевске или дом на выселках. Но Гидич, покусав губы, отказался. Объяснять не стал, контрразведчик вряд ли бы его понял. После разговора прошелся проветриться, купил в ларьке шоколадный батончик, будто извинялся перед Глашей за отказ. Будто она поняла, зачем приходил «модный дядя», едва уловимо пахнущий лавандой. Слышала, конечно, речь шла о деньгах, но в последнее время все разговоры папы сводились к этой теме. Их катастрофически не хватало, пенсию не платили с марта, а до июня и первой зелени на участке еще надо было дожить. Приходилось всеми способами выкручиваться. Чтоб выгодно вложить стремительно дешевеющие рубли, соседи собрали деньги с друзей и родственников, ездили в Москву, где купили акции общества «МММ», торговавшего компьютерами и оргтехникой так, что курс их билетов вырос в десятки раз и останавливаться не собирался. Полтора года назад соседи прогорели на ваучерах, но это их только раззадорило.

Раздолье встретило Юрия непривычной пустотой. Обычно в выходной день уже на платформе толпились люди: что-то продавали, предлагали, покупали, менялись. Подобную картину, верно, можно было увидеть на любой станции по всей стране. Держава как в двадцатые, как во времена нэпа, пыталась высвободиться из железных тисков прошлого и схватившего за горло настоящего, не столько нажить капитал при первой возможности, сколько прокормиться в давно запамятованных условиях существования. Сейчас же коробейников было по-будничному мало. У Юрия неприятно защемило сердце. Гидич двинулся к рынку «Садовод», располагавшемуся в помещениях бывшего депо, закрытого в последний год советской власти, а ныне превращенного в барахолку. Увы, на входе его встречали запертые ворота и наспех написанный от руки листок бумаги, извещавший арендаторов и покупателей, что «по санитарным соображением торговля прекращена до девятнадцатого числа», то есть вторника, понедельник у рынка выходной.

По-хорошему ему бы повернуться кругом и подождать поезд в десять десять, но возвращаться с пустым не хотелось. Если проехать на тридцать втором автобусе до спасопропокьпевских выселок, он доберется в магазин «Семена», где тоже за недорого можно разжиться почти всем необходимым, гибриды он купит точно. Заодно посмотрит Глаше куртку на осень, старая уже маловата. А ей в пора школу. Гидич куснул губы: он еще не договаривался с директором, все оттягивал, понимая, что неприятный разговор рано или поздно надо провести. Она сообразительная, пусть копуша и дикарка. Глаше пора заводить знакомых, общаться — хотя бы записочками как она пытается делать с парой знакомых по двору. Ездить в спецшколу в Спасопрокопьевск нет никакой возможности, да и какое там образование.

Даже сейчас он начал репетировать речь, шевеля губами и не обращая внимания по сторонам. Пока не понял, что обращаются к нему.

— Мужчина, да помогите же!

Обернулся. Он прошел мимо женщины, верно, тоже с поезда: молодая, вряд ли больше тридцати, хорошо одетая, совершенно не вписывающаяся в потертую толпу прибывших в Раздолье, в руках модный розовый чемодан на колесиках. Одно из них отломалось — асфальт на дорожную грязь насыпали небрежно, мигом слез.

— Помогите до автобуса дотащить. Спасибо. Кого ни спрошу, никто не остановится.

Городская фифа, пахнущая кокосом и разодетая как на праздник, вызывала у местных почти естественное отторжение, которое они даже не пытались скрывать.

— Вам на тридцать второй? — спросил он. Дама кивнула. — Странно, что вы в таком наряде и по такой грязи…

— И вы туда же!

— Простите.

Набойка на левой, искалеченной ноге разболталась, он начал чуть заметно прихрамывать. Этого еще не хватало! Гидич стеснялся увечья, первое время после выписки заперся в четырех стенах, стараясь реже выбираться в люди, прекратил общаться с однополчанами, стал поддавать, чего не позволял себе никогда прежде. Даже в Мазари-Шарифе, куда был переброшен брать то и дело сдаваемые моджахедам деревни. Первое время он уговаривал, улещивал, чуть не подкупал афганских солдат, приданных в усиление, потом, плюнув, стал поступать с ними как все, загонял на высоту и минировал пути отхода. Будто это могло что-то поменять. За десять лет всем настолько осточертела эта бессмысленная по сути, бесконечная война, что республиканские войска шли на любые уловки, лишь бы не участвовать в ней. Десять лет стрелять в родных, близких, знакомых и незнакомых, но своих — от этого любой свихнется.

На его ногу обратила внимание и спутница. Произнесла с сомнением в голосе:

— Может, вам лучше не стоит…

— Не обращайте внимания, давно зажило, — он правда очень хотел, чтоб женщина переключилась на что-то другое, более приятное.

— Так это что, ранение? Вы воевали?

Кивнув, он дотащил до остановки эффектный чемодан. Во взгляде спутницы явственно зажглось нечто большее, чем слабое сочувствие, уже хорошо. Тридцать второй не торопился, какое-то время они стояли на холодке в одиночестве. Гидич разглядывал спутницу, та заметно нервничала, потом не выдержал, спросил, далеко ли ей.

— До Селятинской улицы, — ответила она, хотела еще что-то сказать, но вдруг оборвала себя на полуслове, прибавив: — Третья остановка.

Подошел автобус. Юрий сделал шаг вперед.

— Позвольте, я вам помогу… с чемоданом.

— Спасибо.

Снова молчание. По опыту Гидич знал: человек в такой ситуации либо сразу высыпает все на невольного собеседника, либо молчит до конца. Женщина села через проход и теперь решала, заговорить или оставить в себе скопившееся треволнение. Оценивающе поглядывала на Юрия, понимая, что попутчик все видит, но все не решалась. Гидичу вдруг захотелось помочь, он понятия не имел, что попутчицу гложет, но, разговорив, может облегчить ей душу. Бойцы отряда частенько называли Юрия «Батюшкой» — именно за способность выслушать, а вникнув, подсказать. Опыта капитану было не занимать, воевал он с восемьдесят четвертого, тремя командировками.

Гидич помог ей выгрузиться из автобуса. И пока решал, помочь добраться до дома, двери торжествующе хлопнули прямо за спиной.

— Видимо, мне суждено проводить вас до места, — улыбнулся он. Женщина вдруг выдохнула. Резко обернувшись, шагнула к нему.

— Вы должны мне помочь, — выдохнув жарко, произнесла она.

Всю дорогу на автобусе Гидич ловил себя на мысли, что не хочет расставаться со своей попутчицей. Вроде не было в ней ничего особенного: невыразительное лицо, щедро прикрытое слоем яркого макияжа карминовых оттенков, каштановые волосы завиты в стиле «взрыв на макаронной фабрике», в ушах большие серебряные кольца. Пальто в широкую винную клетку с белоснежными отворотами и джинсы мышиного цвета, на ногах белые кроссовки, успевшие заляпаться. За последние годы по возвращении на гражданку подобных фиф он повидал множество, но от этой не хотелось отходить. Надо признаться, сказал он себе, что я просто дурак, у которого давно не было общения с женщинами. Евгения Ивановна не в счет, склочнице под пятьдесят, а память о фигуре и привлекательности она потеряла лет двадцать назад. С Таней он расстался перед последней командировкой. Последние годы общаясь с одной Глашей, думал, все уже позади. И на тебе.

— Вы должны меня понять, — продолжала она, тревожно глядя в глаза Гидичу. — Кроме вас никто вообще ко мне не подошел. Мне надо вам все рассказать, во что я влипла.

Юрию почему-то подумалось, сейчас попутчица поведает слезливую историю про измену и окажется брошенной бабой, выставленной за порог, но не тут-то было.

— Понимаете, я должна много денег одному бандиту, — женщина обернулась по сторонам, но хотя прохожих поблизости не было, продолжила вполголоса. — Вы знаете, что такое «поставить на счетчик»?

Юрий кивнул.

— Со мной… моим братом такое случилось. Он оказался должен, — по какой-то причине женщина не стала озвучивать размер недоимок, — но отдать в срок не смог. Теперь его держат в Раздолье как заложника, пока…

— Вы обращались в милицию?

— Шутите? Она же вся куплена. Кое-как я собрала нужную сумму, а теперь мне надо ее передать, чтобы освободить брата. Потому прошу вас помочь. Вы мужчина, вас воспримут всерьез.

Гидич изумленно воззрился на нее. Никогда бы не подумал, что эта крикливо раскрашенная особа окажется в подобном положении. Конечно, ему приходилось сталкиваться с местной мафией, если ее можно назвать таким выспренним словом. Юрий пытался торговать газетами в электричке прошлой осенью, как раз после расстрела парламента — отбоя от свежей прессы тогда не было, — но его пыл быстро охладили ражие молодчики, от души измолотившие афганца. Весь в грязи и крови, он едва добрался домой, приведя в ужас даже соседку, что говорить о Глаше. «Нашли чем торговать, — сказала Евгений Ивановна, в кои-то веки помогая промыть раны. — О таких вещах надо договариваться, а не лезть на рожон». Позднее Гидич сообразил найти нужных людей, сведших его с неким Мустафой, прошедшим горнило афганской, а сейчас торговавшим книгами. По сродству душ тот пристроил Юрия на доходную точку возле автовокзала, где дачники влет раскупали любое чтиво в дорогу. Жаль, торговля продлилась недолго: в апреле на Мустафу напали конкуренты, отправив того в больницу, хорошо, не к праотцам. Тот обещал вернуться, когда придет в себя, парень он был упертый и двужильный, да и книготорговля приносила немало. Пока приходилось искать подработки, вот только человека с инвалидностью брали неохотно, хоть физический труд не составлял для Гидича проблемы. Раз его пробовали вышибалой, именно как афганца, жаль, проиграл более внушительному соискателю.

— Объясните, что вы хотите сделать? Просто придти и передать?

Юрий понятия не имел, как устроена преступность, когда сталкивался с ней, то всегда с самыми ничтожными ее представителями. А тут женщина предложила добровольно отправиться в осиное гнездо.

— Мне так сказали, — резко кивнув, подтвердила она. И видя нерешительность попутчика, пошла с козырей. — Я ведь не просто так предлагаю, я заплачу. Сто долларов за полчаса вашего убедительного присутствия. Нет, даже двести.

Отчаянным движением она достала из кармана объемный кошелек, вынула оттуда две бумажки, протянула Гидичу. Юрий невольно отшатнулся. Это его примерный заработок за последние полтора месяца. Все эти сотни тысяч рублей, которые он собирал, над которыми трясся, выкраивая и пересчитывая, теперь свободно уместились в паре банкнот заокеанского казначейства. До июня можно будет дожить спокойно, а там Мустафа оклемается. Зимой он здорово помог.

— Согласны? — нетерпеливо спросила женщина. Гидич, все никак не в силах оторвать взгляда от серо-зеленых бумажек нового образца, молча кивнул. — Вот и хорошо. Тогда идемте…. Ну что же вы, идемте скорее.

Как завороженный, Юрий последовал за ней.

Идти было недалеко, их цель располагалась в конце Весенней улицы, углом отходившей от начала Селятинской. В гостинице «Заря», с недавних пор заселенной магазинчиками и коммерческими предприятиями самого разного рода, располагалась контора товарищества «Импринт» — офисная и компьютерная техника в розницу и мелким оптом, — куда они направлялись. По пути Гидич затребовал подробности, на какое-то время они остановились все обсудить. Ида, Аледаида, так звали попутчицу, поначалу рассказывала неохотно, но, уверившись в собеседнике, засыпала деталями.

Ее брат вляпался в авантюру с продажей драгоценных камней, ничего толком не смысля в изумрудах и александритах, он пытался торговать ими, был облапошен и теперь за долги содержался в одном из подвалов Раздолья. Ида собрала нужную сумму буквально за три дня, но идти одна боялась, как не решалась подставлять близких.

— А друзья от меня отвернулись, едва запахло жареным, — честно заметила она, искоса поглядывая за реакцией Гидича. — Вот как они после этого называются? Мне пришлось идти одной на сделку… стрелку. Хорошо, вы попались.

— Сколько человек будет на встрече? — Юрию претил воровской жаргон собеседницы, он предпочитал говорить нормальным русским языком.

— Понятия не имею. Мы идем в официальное представительство этого баднита, Хромой его кличка. Наверное, три-четыре. Мне главное получить брата, остальное неважно, — с нажимом произнесла она, останавливаясь и поворачиваясь к Гидичу. Тот кивнул. — Лишь бы он жив был.

— За восемьдесят тысяч долларов, конечно, будет. Но вы правы, одной вам лучше не соваться. И далеко в здание не заходить, чтоб в случае чего…

— Да понимаю я, понимаю. Но о каком выходе вы говорите, если брат останется у этих гопников? Вы с оружием хорошо обращаетесь?

— Забудьте! — резко произнес он. — Если начнется заваруха, вашему брату не жить.

Она согласилась. Когда оба добрались до здания «Зари», бетонной коробки в десять этажей, затерявшегося среди себе подобных безликих параллелограммов, Гидич предложил перейти на «ты» — пусть считают его близким другом Иды. Та благодарно кивнула.

Лифт не работал, в нем самом располагался крохотный металлоремонт. Но хоть офис «Импринта» находился на третьем этаже. Добравшись до него, Гидич постучал, открыл дверь, но входить не стал. Наконец, к ним вышел «продавец» — громила под два метра с лицом, требовавшим бритвы. Компания продавала технику, но по таким заоблачным ценам, что покупатели обходили ее десятой дорогой. Видно, на то и был расчет, случайные люди беспокоить работников вряд ли станут.