Цыган под половицей, или Всё началось с крысы

От автора

«Моему родному городу с благодарностью за все его «да» и за все его «нет».

Глава 1. Такие разные мечты

Ежедневно, с трёх до пяти гнусавый голос вещал через рупор о переменчивых погодных условиях, даже если на улице стоял полнейший штиль. Просто это стало традицией. Представьте себе только, что где-то на просторах нашей страны живёт и здравствует городок, где не гремят железные пути, не летают пассажирские лайнеры над головой, нет давки в метро, потому что нет самого метро и даже пригородных электричек нет, как нет и самой суеты. Зато есть морские кассы на теплоходы, небольшой колхозный рынок, узкие улочки и аллеи с пальмами. А также пляжи – пустынные, присыпанные инеем зимой и засыпанные людьми летом. А также при большом желании вы можете обойти весь городок от начала до конца и обратно исключительно на своих двоих. Городок Южноморский не смотря на свою туристическую привлекательность совсем не спешил прощаться с советским и даже дореволюционным прошлым. Но это вовсе не означает, что прогресс это место обошёл стороной. Просто многие жители с прогрессом этим организованно решили бороться: повально игнорировать терминалы, предпочитая оплачивать квартплату на главпочтамте, покупать местную газету в ларьке «Союзпечати» и молоко в стеклянных бутылях с сельских рук, при этом бойкотируя супермаркеты и полиэтилен. Так что не удивляйтесь, когда в центре города увидите толпу у здания с вывеской «Переговорный пункт». И не важно, что там вместо телефонных будок уже давным-давно процветает склад-магазин капроновых колготок, дамских лифчиков и старых кнопочных звонилок. Главное, что у всего этого есть душа.

Благодаря такому тихому «протесту» Южноморский не теряет своей индивидуальности и шарма на фоне соседних населённых пунктов. Нельзя сказать, что город не застраивается. Новые «человейники» и «коробки», как вражеские разведгруппы осторожно подбираются с окраин всё ближе и ближе к центру, оставляя всё меньше и меньше отходных путей для почтенных многоэтажек и пристроенных «курятников» … Но не будем о грустном. Помимо суровых сталинок и уставших хрущёвок, городку придавал своё очарование старый райончик близ прибрежной полосы, некогда именовавшийся ремесленной слободой. Здесь можно было увидеть такие «чудеса», которые не вписываются в современный мир. Это были затерянные среди зигзагообразных улиц типичные «одесские» дворы и дворики с их неординарными жильцами. Местные ласково звали свои дома «палубами», весело развешивая пёстрое бельё от опор веранды до ближайшего дерева. Причём никто не краснел, когда на ветру развевались гипюровые панталоны, семейные плавки в мелкий рубчик или наволочки с поездным штампом. И если ещё каких-то пару веков назад это была дача какого-то купца, то со времён прихода советов всё это богатство было наспех перекроено в общаги и коммуналки. Десятками лет интеллигенты и работяги уживались в спартанских условиях под одной крышей, в доме с изношенными сетями и бурной историей. Часть жильцов предпочитала пользоваться удобствами во дворе, нежели драться с соседями за очередь к удобствам из фаянса и чугуна под крышей. Да, поверьте, такое возможно даже в XXI веке.

Для Селиверстовой Валентины Петровны, уроженки Сталеварска, переехать в Южноморский было делом принципа. Или даже делом всей жизни. И причина была далеко не в желании тихой пенсии у моря. Дела обстояли намного серьёзнее.

Комната в палубной коммуналке старого района в Южноморском досталась семье Селиверстовых совершенно случайно. Просто очень дальняя родственница, троюродная сестра бабушки со стороны матери Валентины – Ольга Агафоновна Белкина перешла на небеса, сразу после того, как справила 103-й день рождения. Валя, как единственная родственница получила наследство на радость своей семье. А счастью действительно не было предела. Но никто и не думал менять большой развивающийся промышленный Сталеварск на провинциальный, хоть и курортный Южноморский. Разумеется, кроме бунтарки Вали.

Конечно, за такую кроху много не выручишь, но как говорится с миру по нитке, и можно добавить в общую казну на очень нужные вещи. На предпоследнем этаже десятиэтажки в скромной двухкомнатной квартире Валентина Петровна обитала с сыном Евгением, невесткой Полиной, внуком Иваном, вредной таксой Геком и собственным огородом на балконе. Сталеварск для Вали был слишком консервативным и серым, тягостным и гнетущим. Прямо как застарелая рана. Именно так она всегда говорила о месте, где прожила добрые сорок лет. Просто за это время город, считавшийся родным, успел отстраниться и стать чужим.

Сын Валентины давно мечтал продать свою старенькую «Ладу» и пересесть на иномарку, невестка грезила сменить всхлипывающую «Элегию» на японский синтезатор, а внук Ваня смог бы отправиться на учёбу в Москву. Хотя бы в более-менее приличный институт или даже техникум. Но Валентина Петровна заартачилась, запоров всю инициативу. На тот момент пятнадцатилетний внук Ваня был единственным, кто безоговорочно поддержал её, что означало существенный перекос голосов. Единственный сын всё-таки. Так коммуналка осталась за Валей, а Жене и Поле она уступила свою комнату в квартире.

И дело было вовсе не в эгоизме с её стороны. Это было крайней необходимостью.

В Сталеварске Валентине Петровне жилось вполне неплохо. Эффектная пенсионерка, подрабатывающая в театральной кассе, фигуристая шатенка, безудержная искательница приключений, которые, увы, с ней никогда не случались. Зимой минимум два раза в неделю с коньками на плече она едет на «гармошке» (так в детстве называл трамваи Ваня) к катку, летом тайком одалживает невостребованную сыном удочку и отправляется загород, к озеру, за карасями. И конечно, неписанное правило: при любом раскладе в послеполуденное время пятницы и воскресенья – уроки вальса. Невестка как-то раз принесла Валентине листовку школы классических танцев, и Валя зажглась, как бенгальский огонь. И стала ходить на вальс ровно до тех пор, пока вальс не стал ходить к ней. Несмотря на врождённый авантюризм, к любовным историям она относилась прохладно. Дошло до того, что Валькины ухажёры толпились под подъездом, а один изрядно накатив даже пытался признаться ей в высоких чувствах. Всем отказала. Слишком навязчивые и слишком неинтересные. Да и ничего серьёзного она не искала. Наверное.

Она была счастлива в браке. Муж её, заведующий городским архивом Тимофей Васильевич был просто золотым человеком: тихо жил, тихо умер. Но это не означает, что за все тридцать пять лет счастливого брака её не одолевало чувство что ей чего-то не хватает.

На паркете в гостиной сонно разлёгся туркменский ковёр, а за стёклами советской стенки среди фарфоровых котиков-рыбок и хрустальных салатников прислушались бережно переклеенные фотографии. Один из таких портретов выделялся на общем фоне: это был Валькин отец, капитан северных морей Пётр Павлович Луговой. Такой статный, широкоплечий мужчина в военном морском мундире. Морщинистые уголки глаз, напряжённый, суровый взгляд. И если внук Ваня всякий раз проходя мимо глядел на портрет прадеда с гордостью, то Валька напротив, тупила взгляд в восточные узоры под ногами или на ковёр с оленями на противоположной стене. Ей казалось, что отец смотрит на неё с укором, да так, что мурашки бежали по всему телу, а в ушах вновь звенел его строгий, но сдержанный голос: «Ну что, Валька, так ничего и не сделала? А ведь могла. Могла!». И она тоже так считала. За всю жизнь от силы раза три была на море. И то, давным-давно. Так давно, что кажется неправдой. Но и этого хватило, чтобы мечтать о нём обыденными вечерами. Когда-то в юности Валюша мечтала поступить в мореходку. Но как-то не срослось. Отца в живых уже не было. Мать работала в две смены на консервном заводе. Вместо хождения по морям Валя получила смешную, как ей казалось, профессию художника-декоратора, работа которого сводилась к украшению музеев, выставок и сельских клубов аппликациями из цветной бумаги и картона. Приехав из посёлка в город украшать городской архив на День Архива она познакомилась со своим мужем. И почти сразу она заразила его своей мечтой. Даже вместе пытались строить планы на переезд к морю, правда, после выхода на пенсию. Но всё время что-то мешало. Родился сын, потом выучить его надо было, потом женился, потом уже и внука аист принёс. А потом и мужа Валиного не стало. Сердце у него всегда слабым было…

Жить с сыном, невесткой и внуком Вале нравилось. Тем более, что в семье конфликтов не было. Всех подпирала тёплая обстановка, но опять-таки – скучная для Вали. Знакомые вторили ей: «С жиру всё это, с жиру!». Она фыркала. Ничего они не понимают в жизни. Сплетни на лавочке никогда не были ей интересны, соседи в её глазах были серыми и затюканными, живущими на автопилоте. Дом-работа, дом-работа. Всё по струночке, всё по полочкам.

С невесткой Полиной тоже был относительно порядок. Просто Валя считала её немножечко «не от мира сего» и даже на толику не лезла в её мир. Полина – особа невротичная, погружённая в музыку, ратующая за продвижение русских классиков в массы. Она руководила хором в местной филармонии и кроме морковных котлет ничего готовить не умела. Валя никого никогда не пилила, а просто покупала полуфабрикаты в гастрономе на углу. Так даже проще было. Хоть и сама прекрасно умеет готовить. Просто желания не было. Да и некогда. И бабушкой она была «неформальной»: не гоняла внука от гаджетов, не заставляла корпеть за учебниками и не соглашалась отзываться на «бабушку». Уж лучше по имени, или на крайний случай – «Ба». Кстати, внуку приглянулось именно последнее.

Всякий раз, когда Полина бралась за распев нотной грамоты, Валя помимо воли посматривала на трофейный армейский пистолет отца, спрятанный в тумбочке, и набожно крестилась от дурных мыслей. Нет, она, конечно, любила музыку и даже была рада что сын женился по любви, но целостность барабанных перепонок ей была дороже. Всё также без скандала и ворчания, она тихо запиралась в своей комнате, не забыв подложить валик из махровых полотенец под порог.

Сын Женя – тихоня, живущий в мире бухотчётов и финансов. Весь в отца. Бесконфликтный, спокойный, немножечко слабохарактерный. Женя всё время пытался оптимизировать семейные расходы, и каждый раз осознавал, что эта наука для него ещё непостижима. Деньги как-то ускользали словно сквозь пальцы, и вероятно, этому способствовал сын Ваня. То ему вздумается новый скейт, то новую приставку, то какую-то новомодную компьютерную мышку, то смартфон. И главное, поиграет и бросит. Словом, домашний расточитель. Весь в веснушках, высокий такой, голубоглазый, добрый и немножечко бестолковый паренёк. Фонари не бил, курить-не курил, по тусовкам не шарахался – и на том спасибо.

Родители требовали от сына Вани усердной учёбы. Но он, как и его эксцентричная Ба, был безудержным мечтателем и тоже мечтал о море. Секретов с бабушкой Валей было больше, чем с кем-либо из сверстников. Просто она считала, что если что-то приносит удовольствие, то это не может быть впустую. Душу питает радость, а радость – основа здорового сна и хорошего аппетита. Валя наотрез отказывалась понимать, зачем детей гоняют по кружкам и репетиторам, если по итогу они всё равно не смогут одновременно пинать мяч по полю на Олимпиаде, стучать по компьютеру в крупной фирме и управлять дирижаблем в ранге капитана. Сын хотел сделать из Вани делового бухгалтера, мать пророчила ему филармонию. Валя тайком закатывала глаза и не вмешивалась. Ваня вообще не протестовал, пытался делать, что велят. И просто был собой. Ещё в детстве выяснилось, что на ухо ему наступил медведь и натиск со стороны матери отпал сам собой, а «дровяной базар» из колов в дневнике по алгебре и геометрии окончательно развеял все иллюзии отца.

У Вани тоже была своя мечта. Стать моряком. Хотел отслужить на корабле, желательно – на каком-нибудь ледоколе, дойти хотя бы до старпома, помотаться по морям и океанам. А после – даже купить свой собственный корабль. И когда он узнал о планах Вали, был рад за неё. Рад, что хотя бы она стала на шаг ближе к своей мечте.

В семье все знали, что запретная черта – это застеклённый балкон. Это личная Валькина территория. И пощады не будет никому, кто её переступит. Валя грудью держала оборону от всех: от невестки Поли со своей пластмассовой поливалкой, от скверного характера Гека, до сих пор сгрызающего всё на своём пути, от сына Женьки с советами по оптимизации полива и освещения. Ну Ванька ясное дело не лез. Ба ведь не лезла в его стрелялки на компе. А она вечерами пыталась разгадать тайну «Золотого ключика». Так сорт роз назывался. Никак не приживались.

На балконе том росло даже то, что никогда бы не выросло в подобных условиях. Были и короли лиан – клематисы, и экзотические орхидеи, и разноцветные петунии, и флоксы и герань и ещё много-много чего. Это была её отдушина. Её личное маленькое царство света, цвета и аромата среди серой пустыни монотонных дней.

Для Вали точку поставила её любимая оранжевая настурция, её личное оранжевое солнце, которое в один прекрасный день без видимых тому причин просто погасло. Вот так просто – завял цветок, померкло солнце. Несмотря на полив, прикорм и тепло застеклённого царства. И Валя начала бояться вот так просто и без причин увянуть в апогее лет, так и не исполнив свою мечту.

И стала ещё чаще мечтать о море. Раз не удалось в своё время ходить по морю, так теперь остаётся жить на море. Её мечта заключалось в том, чтобы вновь ощутить дух приключений, пойти наперекор устоям. Пока все вторили: «Да кто уже меняет жизнь в таком возрасте?», она гордо задирала нос к потолку, словно корабль, и брала курс на юг. А если серьёзно, то был ещё один секрет, о котором не знала ни одна живая душа. Даже Ванька не знал. В кино сняться хотелось. Пускай на пару минут, но чтоб запомниться. И обязательно, чтобы показали по «Первому». Чтобы вся эта серость воскликнула: «Да это же Валька Селиверстова из пятого подъезда! Ох, какая же дама!». А роль любая бы устроила. Пускай какую-нибудь графиню, мать короля или даже… бандитского главаря, а ещё лучше женщину-следователя. На юге это казалось ей более реальным, даже просто попасть в массовку уже было бы достижением. Подобные объявления в интернете крутились часто, она просто кидала их в избранное и ждала своего часа. А вдруг, а вдруг и её когда-нибудь занесёт на юг. И таки занесло. Словом, что бабуля, что внучок – ещё те мечтатели.

Валю даже не останавливало осознание того, что в межсезонье в таких провинциальных городках делать, откровенно говоря, нечего. Легко взывать не хуже самого голодного волка. Но она была стойко уверена: если не в городке, то хотя бы в палубной коммуналке жизнь не останавливается никогда. И не прогадала.

В Южноморский Валя переехала почти полгода назад. Купальный сезон, увы, застать не успела. В сентябре пошла низовка, потом ливни, а потом осенние шторма. С собой из Сталеварска Валюша взяла только сменку, нарядное платье, в котором ходила на вальс, новый «олимпийский» купальник и неприхотливый молочай, которому дала прозвище Кондрат. Вот так налегке. Хоть и невестка пыталась всучить ей пол квартиры в придачу. Почему-то Полине казалось, что на юге жить дорого и опасно, а потому нужно быть «во всеоружии». Набитая до треска аптечка, сыпучие кашки-малашки, баночки-скляночки с вареньем, мёдом, тушёнкой и ещё чем-то серо-зелёным, и конечно куда без него – «Доширак» всех вкусов и видов. Бедная Поля так нервничала, будто это ей переезжать, а не свекрови. Потому весь этот караван бытия Валя оставила ей. Сын до последнего не хотел отпускать Валю, до последнего пытался отговорить от опрометчивого поступка. И дело было не в иномарке. Женя считал, что такой «тепличный» цветок не создан для жизни посреди суровых южных реалий. В его словах была доля правды. Но в силу мягкости характера, ничего сделать не смог. Его главным аргументом было: «Мам, ну какой переезд, как ты будешь жить в коммуналке среди чужих людей? Ты вспомни фильм «Покровские ворота», ты же всегда его ненавидела!». Так себе аргумент. И он это понимал.

За полгода в Южноморском Валентине Петровне нужно было оформить комнату, познать порядки коммуналки и устроиться на работу, так как одевать халат и плевать семечки на палубе ей было вовсе не интересно. Ваня до последнего хотел ехать с ней, но любимая Ба сказала, что первее должна обустроиться на новом месте, посмотреть – что, да как. Приезжай, мол, через год, на каникулы, а там видно будет. Нужно же школу закончить. А потом техникум. А потом и поработать надо. «А потом и жизнь пройдёт», обижался Ванька. А Валька просто боялась сбить его с толку. Ведь одного баламута на семью более чем достаточно.

Глава 2. Ну здравствуй, море!

Всю дальнюю дорогу Валюшу тревожило только одно: видно ли с окна её нового пристанища море? Даже спать не могла от этого. Всё мучило её. Как так – жить на море, а его не видеть?

В волосах табачный дым, а вносу до сих пор стоит аромат копчёной курочки и амбре перегара из соседнего купе. За плечами два дня в пути в душном и шумном вагоне, после – почти три часа тряски в тесном автобусе и как итог – высадка на автовокзале Южноморского. Наконец, ступив на твёрдую землю, Валя вдохнула полной грудью: добралась. Смогла. Ну здравствуй, море!

Конечно, с порога автобуса море она не увидела. Зато ощутила резкую смену климата. По лицу выступила какая-то испарина, в носу слегка защекотало от влажного ветерка. Зато с какой важностью Валюха прошла мимо бегущих вслед людей с табличками «Жильё у моря». И гордо, очень гордо отвечала всем и каждому: «У меня есть своё. Прямо на море». И вскочила в троллейбус до конечной: «Автовокзал – ост. Морская. ЦЕНТР».

Жить у самого моря, конечно, хорошо. Но Валя сто раз пожалела, что не согласилась на дорогущее, как ей показалось, такси у платформы. Сейчас она была готова заплатить даже больше. Да не кому. Отыскав с третьей попытки добрых людей, ей подсказали, как добраться до адреса. «Набережная – налево, пляж – направо. А вам, дорогуша, вверх. Всё время вверх. Видите верхушки сосен? Вон там церквушку на горе видите? Ну крест на куполе? А дом зелёный, гостиницу с круглыми окнами? Ну что же вы, глядите выше! Нет-нет, не настолько, туда вам ещё рановато. Чуть ниже. Вот ровно между небом и маленьким леском середина холма. Там старый Южноморский отпочивает. И вам не повредит».

Когда в коммуналку на улице Верхней Прибрежной прибыла дама в лыжном костюме (ну не ехать же было в платье) в обнимку с долговязым молочаем, где-то высоко-высоко раздался коварный смешок Ольги Агафоновны. Усопшая родственница Вали 65 лет прожила в своей комнате, все 65 лет продержала жильцов в страхе и благочинии, и прослыла женщиной твёрдого характера, генералом в юбке-плиссе, эдаким коммунальным диктатором. После её ухода былые порядки быстро пали. Валентина была другой, все сразу это поняли с первого её шага, и сразу же возжелали умоститься поудобнее на её макушке. Только вот сама Валюша поняла это не сразу. Она ведь изначально думала так: мать её жила в коммуналке раньше, так почему и она не сможет? И приехав, обнаружила себя в среде новой, неизведанной. Как подросток, вырвавшийся из-под крыла родителей.

Сама коммуналка была ещё тем Франкенштейном. Во-первых, тесный маленький дворик со стеночками из ракушника на средине ухаба. Во дворике – сарайчиков пять, а может и семь. Всё-таки, семь. Только эти два – вовсе не сарайчики. Это уборные. Как на даче, в деревне, или пионерлагере. Сбив носок любимого кожаного сапога, Валюша чуть не развесила собственные кудри на суровой железной проволоке. Это для белья. Но почему так низко? Почтовые ящики. Все открытые, жалкие, ржавые. Хотя нет, скорее, насмешливые. Будто языки показывают. Так, запах кошек. Точно кошек. Кошачьи метки. Кошачья шерсть. Кошачье мурчание. Прямо под ногами. Бросились сразу трое, откормленные и наглые, трёхцветные такие, с длинными усищами. Опять чуть не запнулась. Что б их, хвостатые! Снова запнулась, прям по больной мозоли. Осторожней, Валентина Петровна, так и хорошую обувь загубить недалеко! Что захрустело у вас под сапогом? Пластмассовые пистоны? Голова куклы Барби? А, так в доме живут дети! Игрушки разбросаны. Мячики, мишки, пластиковые формочки. Ну что ж, Валентина Петровна, будет весело, вы ведь любите цветы? А дети – это цветы жизни. Что дальше? Почему всё вокруг белым бело? Голова в наволочку нырнула? Эй, не чудите, а то чуть Кондрата не выронили из рук! Лестница – деревянная, да крепкая. Вроде крепкая. Ступили наверх? Уже хорошо! Снова кот. Да уйди же ты, комок сострадания! Подымайтесь на второй этаж, голубушка. Снова леска, да что же это такое! Как, опять бельё? Нет, таранка! Застеклённая терраса, дверь. Открываем, идём. Нет-нет, вытереть ноги, а потом идти. Что, от коврика сапоги запачкались? Ничего, ототрёте потом. И сапоги, и коврик, и саму палубу. Так, кухня значит. Общая, естественно. С видом значит, и не важно куда. Чайник в горошек на раскалённой спирали хрипит. Запах какой-то странный, сушёный укроп что ли… Голова чья-то, седая как снег, кто-то склонился над ведром с картошкой. И… «Здравствуйте, так это вы покойницы Ольги Агафоновны сродница? А давайте знакомиться!».

Первый день прошёл хорошо. Валька до сих пор его помнит. Встретила её на той самой палубе Антонина Самуиловна Погорельцева. Или просто – тётя Тося. Местное сарафанное радио в галошах. Блондинистая, сзади куцый хвостик. На лет пять старше Вальки, но шустрая, ух! Худенькая, маленькая. Улыбается. Эх, маленькая собачка, и в старости щенок. Резвая, любопытная, сразу за стол на чай с печенюшками усадила. И всё возится с бельём. И с готовкой. И с котами. Всё успевает. Таранка, кстати, её была. Пообещала Валюше показать рыбные места за пирсами и даже вместе организоваться на рыбалку.

Вечер прошёл на общей кухне с видом на двор, грозные церковные купола и отчасти на горящие окна гостиницы. Милое чаепитие за столом. Чашечки с синими каёмочками, кружки с нарисованными персиками и яблоками, гранённые стаканы. Мука на столе. Фарш в пластиковом ведёрке из-под майонеза. Никак к пельменям?

Стены старые – уже хорошо, летом не будет жарко, а зимой будут держать тепло. Узкий коридор. Опять споткнулась. Велик детский. И самокат. И беговел. И ещё один велик. Не многовато ли будет? Наверное, семья многодетная… Чей-то старый ксерокс. Сломанный, наверное. Боже, что это? Чуть не свалилась. Шины. Видимо, кто-то свою жестянку к зиме переобувал. Но почему здесь? Не пройти, не проехать! Опять палец забила – и опять по мозоли. Кому в голову пришло натаскать камней в коридор? Наверное, дети. Ну и булыжники! Доска гладильная, но от чего не сложена? Опять только боком идти. Какой тусклый свет, как по глазам даёт. Ещё и мигает. Обои отошли слегка, ничего, можно подклеить. А можно и календарик красивый повесить. Или лучше со своим уставом не лезть? Ага, вот и комната 27. Она самая. Что Валюша, затхло и сыро? С ног не сбивает? Ан-нет, побежала сразу к окну – видно, видно! Море… Ах, как оно переливается, что перламутр! Даже отсюда видно. И провода не мешают. Вдалеке оно, плещется, волнуется, и маяк красным глазом мигает. А как вода окрашивается под цвет вечернего неба… Ой, чуть подсвечник с подоконника не сбила. Старинный такой, медный что ли. И книга. Но вместо Библии у Ольги Агафоновны – «Война и мир» Толстого. Занятно. Кровать простая. Прикроватная тумбочка. Перекошенный шкаф. Картина старая, в раме такой солидной. Но почему берёзы, а не морской берег? Так. Нужно и к ужину готовиться. Руки хотя бы помыть. И своим отзвониться, Боже, двадцать пять пропущенных! А ведь обещала, что с поезда сразу даст знать! Быстро щёлкнула фото с окна, и кратко настрочила: «Доехала. Устала. Хочу есть. Позвоню позже. МОРЕ ВИДНО. Фото прилагаю».

Рукомойник висел во дворе, но туда дорогу Валька снова не осилила бы. В коридоре тоже висел какой-то краник, покрытый конденсатом. Запах хозяйственного мыла… Да, такой брусок большой на краю умывальника лежит. А рядом, обмылочек белый, так нежно пахнет, ландышами. Ах, Валькины любимые цветы! Полотенца висят, и вафельное, и махровое, и почти все, как в солидоле вымазанные. Шахтёры живут? Или просто неряхи? А где же, пардон, уборная?

Опять пошла на разведку. В конце коридора дверь. Догадалась: на двери гипсовая лепнина – смущённая девочка на горшочке. Прямо как в детстве. Ну Валька и стала ручку дёргать, сразу то и не поймёшь, есть кто или нет.

«Хамлюга! Антоныч, прекратите ломиться, занято! И уберите свои покрышки из-под моей двери!» – слегка охрипший, но очень злой голос раздался из-за двери.

Валька, конечно, не Антоныч. Но как-то знакомиться через дверь уборной не очень хорошо. Ушла молча. Смущённая и недовольная. И стала ходить кругами по террасе, пока Тося картошку жарила. Уже и к столу скоро, а там всё «занято». Засмеялась, Тося, поняла, что тревожит новую постоялицу.