Иронические фантазии

Воспитатель.

Кузькин Василий Петрович был честным, как он считал, тружеником. Занимался он тем, что при каждом удобном случае вытаскивал портмоне из карманов особо легкомысленных граждан. Работу свою он не считал зазорной и даже подводил под неё свою теоретическую базу.

«Вор, он тоже не зря, получается, – рассуждал про себя Кузькин. – Он бдительность у граждан вырабатывает, у тех, которые рот по сторонам разевают. Увидит такой гражданин, что у него портмоне увели, в другой раз денежки поглубже спрячет, а не в задний карман штанов», – хмыкал он, вспоминая подобные случаи.

И вот однажды, когда Кузькин накануне трудовой смены отдыхал в своей собственной квартире, в дверь кто-то сильно позвонил. Кузькин посмотрел в глазок. Стоит какой-то в пальто и кепочке, и к груди коробку прижимает, большую. «Кто там? – спросил Кузькин строгим, на всякий случай, голосом. «Кузькин Василий Петрович здесь проживает?» – спросила кепочка. Кузькин открыл дверь. Милиции он не боялся. За руку его никто не хватал, а не пойман, значит, и разговаривать нечего. «Ну, я – Кузькин. А в чём, собственно, дело?». «Городская жилконтора провела лотерею среди квартир вашего района, – сказала кепочка, прижимая к себе увесистую коробку. – Выпала ваша квартира и вы как проживающий в ней, следовательно награждаетесь ценным призом. Вот ваш приз… тяжёлый, зараза. Платите три рубля и забирайте». «Как это – три рубля? За что?» – удивился Кузькин. Кепочка усмехнулась: «А вы хотели, чтобы вам задаром эдакую тяжесть приволокли? За доставку кто платить будет, по-вашему?». «Нет, я так не согласен, – Кузькин убрал за спину протянутые руки. – Почём я знаю, может вы – мошенник, и там, в коробке, какой-нибудь кирпич положен? Распечатай вначале, а потом и деньги получишь». «Ну, вы, гражданин, даёте, – возмутилась кепочка. – Я вам распечатай, а ежели вам приз не понравиться, мне что – обратно такую дуру тащить? Ну, уж нет. Либо платите, либо ваш ценный приз другому достанется. Желающих много». «Ладно», – Кузькин, скрепя сердце, отдал три рубля, занёс посылку в квартиру и вскрыл коробку. И что же вы думаете, братцы? В ней натурально оказался аккуратно завёрнутый в бумагу красный кирпич.

Кузькин схватил кирпич и выскочил во двор, на ходу напяливая тужурку. Во дворе дворник Никодим сгребал в кучу упавшие листья. «Где этот прохвост, куда пошёл, в какую сторону? – закричал Кузькин дворнику. «Кто?» – дворник недоуменно воззрился на Кузькина. «Ну, тип этот, в пальто с кепочкой?». «А этот, который с посылкой был, из городской жилконторы? Так ушёл он. Из подъезда выскочил и бегом, бегом… Видать, торопился». Кузькин понял, что мошенника ему уже не догнать. «Из какой там жилконторы? Мошенник он. Вот, кирпич мне подсунул. Выиграла, говорит, ваша квартира в домовую лотерею, а я и поверил… Только, как же он, шельма, фамилию мою прознал и отчество?». «Так я ему сказал», – пожал плечами дворник. «Ты?!». «Ну да. Он мне говорит – так и так: я, мол, должностное лицо при исполнении. В вашем, говорит, подъезде в восьмой квартире проживает Березкин Иван Иваныч?». «Нет, говорю. В восьмой квартире проживает как раз Кузькин Василий Петрович. Ну, а чего, представительный же с виду товарищ… ». «Тамбовский волк тебе товарищ», – плюнул Кузькин дворнику под ноги и ушёл в свою восьмую квартиру.

Непонятно, перестал ли Кузькин после этого случая воспитывать доверчивых граждан, но расстроился он, братцы, сильно. Да и как не расстраиваться, в самом деле? Где ж это видано, чтобы средь бела дня порядочного человека в такое заблуждение вводить! Да ещё и кирпичи подкладывать. Нет у людей, ни стыда, ни совести и таких надо на завод, на трудовое воспитание.

А то распустились, понимаешь…

История о кабачках или о том, как Антон Иванович не любил Карпа Ивановича.

Сильно, ох, как сильно не любил Антон Иваныч Карпа Ивановича. Чем тот не угодил Антону Ивановичу, было совершенно непонятно. Жил Карп Иванович на соседней улице, мусора к его воротам не бросал, куры его в огород к Антону Ивановичу не бегали и сам Карп Иванович даже не был толком знаком с Антоном Ивановичем. И вот, поди ж ты, такая неприязнь. Увидит, бывало, Антон Иванович Карпа Ивановича в новой шляпе и ворчит – ишь, вырядился,… где только деньги берёт, каналья. У Карпа Ивановича, правда, кабачки знатные в огороде росли. Он их всё поливал да какой-то дрянью подкармливал. Антон Иванович в это сильно не вникал. Огород у него тоже имелся, но Антон Иванович не был большим любителем возиться в земле и кабачки у него росли худыми и сморщенными, точь-в-точь как супруга Антона Ивановича, которой не под силу было таскать вёдра с водою, и она тенью ходила по дому, едва справляясь с домашними делами.

Так вот, бывало, погрузит свои кабачки Карп Иванович на телегу и вывезет в базарный день на площадь, а Антон Иванович и тут негодует, идя мимо – мол, наставили телег, пройти негде добрым людям. А дети? Дети Карпа Ивановича? Как приедут несколькими повозками в гости к родителям – ну, чисто цыганский табор – в огороде поработают, столы во дворе поставят, и давай песни горланить, на соседней улице слыхать. Как тут не раздражаться, скажите? У Антона Ивановича тоже сынок был. В городе подвизался, вроде писарем или негоциантом, не поймёшь. Так тот тоже частенько к родителям заглядывал. Бывало, как деньги заканчиваются, так и едет. Антон Иванович едва завидит пролётку городскую у своих ворот, сразу за сердце и хватается. Словом, совсем несладким было житьё у Антона Ивановича. А тут ещё Карп Иванович допекает. Ещё и кланяется при встрече, как только совести хватает!

Стали Антону Ивановичу мысли всякие в голову лезть, нехорошие, про своего раздражителя, даже о «красном петухе» подумывать начал. И вот однажды сам заснул на топчане с цигаркою в руке да с крамольными мыслями в голове, а топчан возьми и загорись от не потушенной цигарки. Столько дыму пошло, ужас! Тщедушная жена Антона Ивановича успела из дому выскочить да на помощь позвать. Антон Иванович от её криков очнулся в дыму, что, где не поймёт, куда идти не видно… Закашлялся сильно и вдруг чувствует – схватил его кто-то за шиворот и тащит к выходу. Выбрались на улицу и повалились на землю оба. Пришёл в себя Антон Иванович, на спасителя глянул, а у того обличье тряпкой мокрой замотано, чтобы в дыму легче дышать-то было. Начал было благодарить, а тут спаситель тряпку размотал. Увидел Антон Иванович прямо перед собою лицо ненавистного ему соседа и обомлел… А как пришёл в себя и отлежался немного, пошёл в огород кабачки поливать.

А и то дело.

Имя собственное.

Служил в Н-ском полку один поручик. Красавец и большой любитель женского полу. Ухаживал он за дамами отменно, особенно любил писать им длинные и воздыхательные любовные письма. Только подписывал он свои послания в каждом случае не своим подлинным именем, а всякими-разными вымышленными именами. То Модестом себя назовёт, то Варфоломеем, а то и вовсе Бенжаменом. А так как случаев у поручика было великое множество, то и имён, которыми он назывался, набралось препорядочно, равно как и разбитых женских сердец.

Неизвестно сколько бы забавлялся поручик своею игрою, да только встретилась ему в одном уездном городке барышня. Да такая, что все прошлые забавы вылетели разом из его головы. Долго ходил он вокруг ангела в женском обличьи не решаясь признаться. Наконец решился и принялся писать пространное объяснение, полное горячих, искренних чувств. Перечитав несколько раз, он уже хотел было подписать его своим собственным, невымышленным, именем, и вот тут-то, – о, ужас! – обнаружил, что никак не может его вспомнить. Промучившись напрасно около получаса, поручик набросил шинель и выскочил за дверь. Мимо пробегал, торопясь куда-то, молодой корнет. «Постой, корнет, – схватив его за рукав, вполголоса заговорил поручик. – Тут понимаешь, такая история… словом, хочу признаться…, а имени своего настоящего не могу вспомнить». «Как это?» – изумился корнет. «Да вот так, – нервно отвечал поручик, – забыл начисто. Денщик по старой памяти талдычит барин да барин… Хотел было у писаря спросить, так он, верно, дрыхнет уже, из пушки не разбудишь, а мне срочно. Ну, говори же скорей!». «Что говорить-то?» – никак не мог взять в толк корнет. «Имя, имя говори!» – уже громко выкрикнул поручик. «Да не помню я твоего имени, вот пристал, – корнет отцепил пальцы поручика от своего рукава, – мы же тебя всегда Ляпой звали». «Ляпой?!» – изумился поручик. «Да ты что, и вправду всё забыл, что ли?» – недоуменно глядя на поручика, проговорил корнет. «Ах, да, Ляпа, – что-то припоминая, пробормотал поручик, – но почему Ляпа-то? Непонятно. Тьфу! – внезапно возмутился он, – прямо кличка какая-то собачья. Бог мой, что же делать?».

Вернувшись к себе, поручик закрылся в комнате и, обхватив голову руками, отчаянно пытался вспомнить собственное имя. Множество разных имён, которыми он подписывал свои любовные послания, приходило в его в голову, но как узнать какое из них настоящее? Отчаяние поручика дошло до крайнего предела. В этот момент в дверь постучали. «Кто там?» – нервно выкрикнул безымянный поручик. Дверь приоткрылась и из проёма высунулась голова старого Герасима. «Барин, письмо вам. Днесь принесли. Забыл отдать». «Давай», – поручик взял конверт, распечатал его и автоматически стал читать: «Милостивый государь, Аполинарий Ефграфович, пишет Вам матушка Ваша Пелагея Матвевна. Дошли до меня слухи, голубчик Вы мой, что ведёте Вы себя вовсе несообразно тому, как я Вас наставляла. Посему повелеваю Вам уволиться с воинской службы и приехать ко мне в деревню, где я женю Вас на добропорядочной барышне… Пора, пора уж Вам остепениться, сударь Вы мой…». «Аполинарий! – стукнул себя по лбу поручик, – ну, конечно же! Как же это я запамятовал-то?» Почувствовав неимоверное облегчение, поручик выскочил в сени и, схватив на радостях в охапку Герасима, велел ему немедленно седлать лошадь. «Куда же, барин… ведь скоро стемнеет…» – затоптался на месте старый денщик. «Молчи, дурачина. За счастьем еду». И пришпорив осёдланную лошадь, поручик ускакал вдаль.

Вот ведь, братцы, как бывает. Порой так заиграешься, что и себя не помнишь. А жизнь, она, понимаешь, штука суръёзная. С ней шутки плохи.

Конфуз в городе N, или ищите под фонарём.

Случился намедни в городе N большой конфуз. Да не просто большой, а прямо-таки агроменный. Судите сами. Ведь ни абы какая деваха незамужняя, а дочка самого губернатора, замуж не вышедши, родила. Да оно бы ещё ничего, что родила, с кем не бывает. Только ребетёнок-то оказался – вылитый африканец! Лицо – чёрное, волосы – чёрные, руки-ноги тоже чёрные и глаза как уголья! Да-а-аа, история. Стали судить-рядить, как же оно такое вышло-то. Ведь что-что, а в нашем городке африканцев сроду не было. Родители, поначалу, понятное дело, факт появления в семействе экзотического младенца скрывали, но как же такое шило в мешке утаишь? Вскорости весь город гудел, обсуждая неслыханное доселе происшествие. То тут, то там публика собиралась кучками и горячо обсуждала произошедшее. Слухи, сплетни, споры перемежались одно с другим. И так все разгорячились, что пришлось городовому успокаивать не в меру разошедшихся обывателей путём приведения оных в участок. Некоторые даже угодили в кутузку за пререкания с городской властью. Словом, страсти были накалены до предела. И тут, совершенно своевременно, выступил сам губернатор и внёс полную ясность в возникшую неразбериху. Согласно его словам, приглашённые к пострадавшей дочери и младенцу доктора определили, что виною всему явился горячо любимый губернаторской дочерью чёрный кофий, который означенная дочь употребляла в никем не ограниченных количествах.

Тут, понятное дело, все выдохнули с облегчением. Как тут не понять: излишки, они, ведь, завсегда вредны, хоть водки выпей, хоть квасу. Все и успокоились, а если кто и заводил разговор, дескать, не слишком ли часто губернаторова дочка по заграницам разъезжает, и не в этом ли вся соль, а не в кофии вовсе, как на него тут же шикали и всячески закрывали рот. А оно и правильно. Если всё ясно объяснено, то зачем же в потёмки лезть? Сказано же, ищи под фонарём, там светлее.

Стоическая личность.

– Вот Вы говорите, сударь, что мало нынче на свете стоических личностей. А вот и неправда Ваша! Взять, к примеру, Кондратия Акакьича. Уж, каков стоик, скажу я Вам! Ведь сколь ужаснейшие недуги и обстоятельства посланы человеку злодейкою-судьбою. Другой бы на его месте давно уж… того, а Кондратий Акакьич ничего, держится, голубчик.

– Но позвольте, он же с виду вполне здоров – толст и румян даже.

– Э-э, не судите по внешности, сударь. Внешность, сударь, штука обманчивая…

Так беседовали между собой двое приятелей, сидя за пулькою в уютной зале с камином и канделябрами. Поинтересуемся же и мы вместе с Вами, дорогой Читатель, что же за жестокие испытания и страшные недуги были посланы предмету этого разговора.

Дело в том, что болезни других людей, к примеру, имеют свойство уменьшаться и даже порой совершенно излечиваться, но не таковы были болезни Кондратия Акакьича. Они вовсе не поддавались лечению, и Кондратий Акакьич заранее упреждал тех докторов, которые в силу либо своей молодости и неопытности, либо профессионального упрямства бросались бороться с ними, что все их усилия напрасны, и все эти ужасные болезни – это его, Кондратия Акакьича, тяжкое бремя, которое ему нести до конца дней своих. Доктора, намаявшись с твёрдо не желающим выздоравливать больным, отпускали Кондратия Акакьича домой, выписав ему с десяток каких-нибудь безобидных пилюль, и больной возвращался в родную обитель с видом безнадежной обречённости в печальных глазах. Оттого, наверное, Кондратий Акакьич категорически не переносил, когда кто-нибудь в его присутствии начинал рассказывать о своих болячках. Он тут же перебивал говорящего фразой: «Это что, ерунда, пустяки, яйца выеденного не стоит… вот у меня!». И всегда выходило, что у Кондратия Акакьича и мозоль больше, и хандра сильнее, а уж про бессонницу и говорить было нечего, по его словам получалось, что он вообще не знает, что такое спать по ночам. Заметим в скобках, однако, что дневному сну Кондратий Акакьич уделял пристальное внимание, и каждый день часика по три вздрёмывал после обеда.

То же было и с жизненными обстоятельствами. Собеседник Кондратия Акакьича, слушая его, непременно должен был усвоить, что таких ударов судьбы, которые стоически переносит несправедливо обиженный этой самой судьбою Кондратий Акакьич, ещё никто из людей никогда не переносил и вряд ли когда-либо перенесёт. Показывая палец, укушенный дурной лошадью, которую он, подошедши с видом знатока, намеревался потрепать за холку и принудить показать зубы, Кондратий Акакьич делал трагическое лицо и живописал, как он с риском для жизни спасал стоявших неподалёку дам, укрощая невесть с чего показавшее свой норов строптивое животное. А намедни, бывши в гостях у соседа, он вздумал сам починить привезённый из-за границы и вышедший из строя новомодный примус, вследствие чего случилось возгорание и огромный переполох. Дело кончилось порчею имущества, значительными ожогами кухарки и другой, оказавшейся рядом прислуги, и дворника, более всех способствовавшего тушению огня. Меньше всех, как ни странно, пострадал сам Кондратий Акакьич, впоследствии объявивший себя героем, спасшим из бушевавшего пламени разное ценное имущество и добрую половину соседских домочадцев.

А что говорить о спасении попавших в беду братьев наших меньших! Здесь Кондратию Акакьичу не было равных. Недавно он изловил в палисаде брошенного, как ему показалось, британского кота и унёс его домой. Правда, кот оказался выпущенным хозяйкою немного погулять и, сопротивляясь оказанной ему сердобольным Кондратием Акакьичем помощи, хорошенько оцарапал его. Хозяйка кота, тем временем, вся в слезах битый час искала его по всем окрестностям. Надо ли говорить, что несчастного британца Кондратий Акакьич вернул с видом триумфатора и долго после гордился собою, рассказывая всем и каждому про доброту души своей.

Да-а, что не говори, не всякому по силам быть стоической личностью.

А может, ну его этот стоицизм, и лучше лишний раз не лезть лошади в зубы и не починять то, в чём не смыслишь ни бельмеса. Так-то оно спокойнее всем будет. А Кондратий Акакьич – безусловно, личность стоическая. С этим не поспоришь.

Оратор.

В колхозном клубе станицы «Передовая» вот уже почти три часа шло собрание. Председатель с красным от натуги лицом звонил в колокольчик и силился перекричать разом говорящих и спорящих между собой и с ним, председателем, колхозников. Жаркий спор шёл из-за пятого пункта в повестке собрания, обозначенного, как борьба с недостатками строителей светлого будущего.

Дед Матвей, тряся куцей бородой и тыча пальцем в председателя, вопрошал надтреснувшим фальцетом: «Вот ты скажи мне, когда в прошлом годе у меня Федька колун брал, да вернул с зазубреной, это как? Недостаток, али нет?». «Да была у тебя там зазубрена, была», – выкрикнул с места худой и востроносый Федька и спрятался за спину соседа. «Брешешь, собачий потрох, сроду у меня на колуне зазубренов не было», – дед затряс сухими кулачками в сторону Федьки.

«Да што вы с колуном-то энтим, рази это недостаток? – председатель хлопнул ладонью по столу и крякнул с досады. – Объяснял же вам, недостаток – это когда, к примеру, хто гутарит чего лишнего, или слова употребляить такие… нехорошие», – председатель споткнулся, осознав, что сказанное в полной мере относится к нему самому, потому как, не далее как вчера, на глазах у сбежавшихся на берег реки станичников распекал утопившего колхозную снасть Митьку Воробья совсем не протокольными выражениями. Притихшее было собрание, вероятно вспомнив то же самое, разразилось хохотом. «Ну, будя, будя, – председатель с досадой попытался исправить положение, – вот можа, бабы, то есть, женчины, чего скажут про недостатки…». «Аль ты не знаешь, председатель, недостатков наших? – пропела молодая незамужняя казачка Настёна, глядя на председателя смешливыми глазами – казаков в станице не хватаить нежонатых, хучь бы на трудодни нам выписал, что ли…". "Иде это я вам казаков-то возьму, да ишо нежонатых, нарожаю можа?» – обиделся председатель. «Нарожать-то мы и сами могём. Только вот не от кого, рази токи от деда Матвея». От раздавшегося дружного хохота казалось вот-вот рухнут стены добротного клуба.

«А ну, давай по существу! – председатель вновь попытался взять бразды правления в свои руки, – по существу хто скажет, али нет? Есть такие – говори, а не то враз закрою собранию!».

Неожиданно руку вверх поднял казак Прокофий, известный тем, что из него и в добрую пору слова клещами не вытянешь. От неожиданности собрание замолчало, а потом разразилось смешками и выкриками. «Ишь ты, и Молчуна проняло!». «Глянь-ко, говорить хочет! Егорыч, так ты можа, заместо председателя и докладать пойдёшь? Вишь, у нево нервов на нас не хватаить!».

Прокофий встал. «Выходи, выходи, не робей, чево уж. Встань перед людями-то», – загомонили сзади. Прокофий осторожно вышел вперёд и стал перед собранием. Переступил с ноги на ногу, подумал немного и сгрёб с головы картуз. Пригладив косматый вихор, он исподлобья глянул на собравшихся и вздохнул. «Ишь, вздыхаить! Ничо, ничо. А ты как думал, перед обчеством-то нелегко гутарить», – вновь выступил со своего места дед Матвей. Молодёжь, сидящая на галёрке, шутками и хохотками подбадривала стоящего:«Давай, давай, дядя Прокоп, не боись. Вдарь, как следовает, по недостаткам энтим». «Интересно тольки, про кого гутарить-то собралси, – смачно сплёвывая семечную шелуху, сказала злая на язык Макариха, – не про то ли как с кумом вчерась к Комарихе три раза за самогонкой бегал… ». «Ой, брешет, ой брешет. Какая такая самогонка, не знаю ничево!» – завертелась на месте Комариха. Бабы подняли галдёж и дружно накинулись на Комариху, та отбивалась, вертя головой вправо и влево, молодежь свистела и улюлюкала на задних рядах, председатель снова схватился за колокольчик.

Прокофий вздохнул ещё раз, водрузил картуз обратно и, махнув рукой, сел на своё место. Собрание продолжалось.

Абориген Тимоха.

Тимоха, cонькин, очень любил выпить. Вся деревня об этом знала, а лучше всех знала об этом тимохина жена – Софья Панкратовна, в повседневном обиходе – Сонька. Сонька держала над мужем строжайший контроль, особенно на праздниках и прочих гулянках. Тимоха жену побаивался, так как по своей весовой категории значительно уступал крупной сонькиной фигуре, и поэтому, выпив на каком-нибудь застолье отмеренную ему Сонькой строгую норму, лишь с завистью наблюдал, как другие поглощают вожделенную жидкость безо всяких ограничений. Сидеть за столом то ли наполовину трезвым, то ли наполовину пьяным было неинтересно, и Тимоха придумал себе забаву – подначивать тех, кто уже и так дошёл до кондиции принять ещё «за мир во всём мире». Выпить после такого благородного тоста обычно никто не отказывался, а если отказывался, то Тимоха с болью в голосе начинал рассказывать о том, как несладко живётся аборигенам в непроходимых джунглях, и нужно обязательно выпить за облегчение их тяжёлой жизни. Почему-то рассказ об аборигенах имел безотказное воздействие на подначиваемого и даже порой выбивал у него скупую мужскую слезу. Конечно, Тимохе не всегда удавалось довести до конца свой коварный план,– не только у него был бдительный сторож в образе жены или тёщи,– но когда каверза удавалась и подначиваемый сваливался в угол, искуситель, враз погрустневший, но удовлетворённый содеянным, отправлялся домой под руку с разрумянившейся от веселья Сонькой

Неизвестно, сколько бы ещё предавался Тимоха своим злонамеренным козням, но однажды, будучи приглашённым с супругой на большую разгульную свадьбу, увидел среди гостей незнакомого здоровенного парня, который ел за троих и вовсе не притрагивался к полной стопке, стоящей перед ним. «Ты чего это, не пьёшь что ли совсем?»  – подсев к парню спросил Тимоха. «Мамка не велит», – простодушно шмыгнув носом, ответил парень. «Эка, – удивился Тимоха, – ты чё, дитё, что ли малое, чтобы мамку слушать. Тебе сколь годов-то, паря?». «Двадцать шестой пошёл… – поведя плечами, ответил парень, – а сам-то чего не пьёшь?» – исподлобья глядя на Тимоху, спросил он. «Так мне эта, врачи полжелудка оттяпали, – не моргнув глазом соврал Тимоха, – да и старый я уже для такого делу. А тебе-то молодому, грех не выпить». «Не-е, – гнул свою линию парень, – я мамке обещал… ». «Пожалуй, тут одними аборигенами не обойдёшься, – подумал Тимоха, глядя на бычью шею парня,– тут другая тактика нужна». «А ты чего один здеся, краля-то есть у тебя?» – вкрадчиво глядя в глаза парню, спросил Тимоха. «Нее-а, – с неохотой мотнул головой парень, – бегут они от меня, сурьёзный, говорят больно… ». «Так это мы мигом уладим, – обрадовался Тимоха. – Я это дело так организую,– какая понравится в момент наша будет. Смотри их здеся сколько, выбирай любую!». «Эт как это?» – не поверил парень. «Вот чудак-человек, говорю же, всё по-нашему будет. Только принять надо, для храбрости. Без этого нельзя». Парень нерешительно взял в руку стопку. «Давай, давай, – подбодрил парня Тимоха, – не робей». После трёх выпитых подряд – бог троицу любит – стопок, парень был готов к амурным подвигам. Он, пошатываясь выбрался из-за стола и стал пробираться к танцующим. Напротив круга остановился, повёл осоловелыми глазами и направился прямиком к Соньке, лихо выплясывающей среди молодежи. Тимоха, который вплотную следовал за ним в предвкушении предстоящих событий, дёрнул парня за рукав, дескать, стой, не к той направляешься… Парень, казалось, только легонько повёл плечом, но этого хватило, чтобы Тимоха, пролетев по воздуху, приземлился прямо на щедро накрытый свадебный стол, юзом проехал по нему, смахивая на сидящих гостей грибы, пельмени и прочую снедь. Парень же, недолго думая, сгрёб Соньку в охапку и смачно поцеловал прямо в губы. Сонька ахнула, вывернулась и влепила парню затрещину, от которой тот не удержался и повалился набок, опрокинув при этом несколько стульев вместе с гостями. Поднялся переполох. Молодёжь увела парня в сени, а Сонька, сдёрнув мужа со стола, отправилась вместе с ним на крыльцо, счищать следы праздничной трапезы. «Какой же это паразит Митяю самогонки налил, – выпутывая из тимохиной косматой гривы квашеную капусту, возмущалась Сонька, – ведь ему, дураку, совсем пить нельзя!». «Так я думал, он вовсе непьющий», – вылетело у Тимохи. «Так это ты, оглоед, парня подпоил. Ну, погоди у меня!» – Сонька отвесила мужу такой подзатыльник, от которого Тимоха скатился кубарем с крыльца и уткнулся головой прямо в сугроб. Оставив мужа барахтаться в сугробе Сонька, плюнув, вернулась к застолью.

С того самого дня Тимоха забросил свои подначки, да и сам пить вовсе перестал. «Не доводит до добра, зелье-то, – говорил он, сидя в сторонке от гуляющих и глядя на веселящуюся жену, – и без него прожить можно. Вон аборигены живут же. И ничево».