- -
- 100%
- +
1
Корней сидел над древним свитком в книжной келье при монастыре. Келья та была не велика, но вместительна. Только своды каменные низковаты казались. Они нависали, словно небо над грешником. Вдоль стен шкафы дубовые расставлены. В шкафах тех свитки разные лежат. Много свитков: и в коже тисненной, и медью окованы, и такие есть, что вовсе прикрас, временем изрядно потрёпаны. В углу кельи лампада теплится пред образом Перуна Громовержца. Монахи-то нынче такие пошли, что и старых богов чтят, и новых не забывают. На всякий случай. Посреди кельи стоит стол дубовый, широченный, весь испещрённый письменами да помарками чернильными. На столе чего только нет – свитки, гусиные перья, чернильница в виде головы змеиной, да горшок глиняный с кашей, что остыла уже и дух издаёт кислый.
Корней губами шевелил, уткнувшись носом в пергамент, строки вбирал, как медведь мёд из борти. Свиток тот с названием дивным «Сказание о бытовых заклинаниях и о том, как репа растёт да урожай множится», писан волхвом Богданом лет триста назад, а то и боле. Корней уже в третий раз его перечитывал, на полях пометки делал: тут «неясно», тут «противоречит опыту», тут «надобно проверить на грядке».
Лет Корнею двадцать восемь всего-то. А поглядеть – так все сорок дать можно, ибо десять лет просидел он в келье сей, света белого не видя. Ликом бледен, телом тощ, словно былинка осенняя. На нём рубаха холщовая, длинная, вся в пятнах чернильных – где клякса, где потёк, где и вовсе дыра, заштопанная кое-как. На носу – очки диковинные, в медной оправе, да только стекло в них треснуло и берёстой перемотано. Трещина та три года назад случилась. У Корнея всё руки не доходили исправить – и так, мол, всё вижу. Волосы русые, давно не стрижены, в хвост собраны, да из хвоста того пряди выбились, в глаза лезут, щекочут.
Вдруг раздался скрип двери. Тяжёлый, протяжный, как стон. Кого там принесло?
На пороге показался брат Гермоген, монах-библиотекарь, лет шестидесяти, полный, краснолицый, в рясе масляными пятнами украшенной. В руках его – поднос с кувшином кваса да краюхой хлеба ржаного, посыпанного солью крупной. Дышал тяжело, кряхтел, ибо лестница в келью крута, а годы своё берут. Поставил поднос с грохотом.
– О-хо-хо! Опять, книжник, кашу не ел? Глянь-ка, остыла уже, закисла. Я её вчерашнюю псам отдал – те хоть поблагодарили, хвостами виляли. А ты? Ни спасибо, ни здравствуй – ничего от тебя не дождёшься! Опять всё в свитки свои уткнулся...
Корней не поднял головы, водил пальцем по строке.
– М-м? Каша? Оставь, Гермоген. Потом. Тут место прелюбопытное. Богдан пишет, что заговор на квас токмо при луне растущей силу имеет. А при убывающей – мол, вовсе не действует. Но почему не действует? Взял и не дописал, окаянный. Как же так можно – не дописать-то?
– Репа? Опять репа? Корней, сколько можно? – Гермоген заглянул через плечо и поморщился. – Десять годков ты здесь сидишь, репу эту изучаешь, заговоры на неё записываешь. Может, хватит? Выйди на свет Божий, на людей погляди. А то скоро сам в репу превратишься – такой же бледный да корявый.
Корней оживился, аж перо из рук выпало.
– Ты не разумеешь, Гермоген! Сие же не просто репа! Сие – ключ! Ключ к пониманию всей магии бытовой! Ежели постичь, отчего одни заговоры действуют, а иные – пшик, можно формулу вывести! Формулу чуда! Понимаешь?
Гермоген мелко перекрестился, зашептал.
– Формулу... чуда... Господи, прости. Не кощунство ли сие? Чудо оно от Бога, а не от репы.
Корней отмахнулся.
– Бог-то Бог, да и волхвы не зря старались. Я, брат Гермоген, не на Бога покушаюсь, а на разумение. Отчего в одном селе заговор на дождь сработал, а в другом – нет? Оттого, что в одном селе репу сажали по луне, а в другом – как Бог на душу положит!
Корней, увлёкшись, махнул рукой и задел чернильницу – ту самую, в виде змеиной головы. Чернила разлились по свитку, растеклись чёрной змеёй по строкам, пожрали буквы. Корней схватил тряпицу, попытался спасти текст, размазал ещё больше. Руки тряслись, лицо побледнело ещё пуще.
– Пропало... пропало! Три дня работы! Богдан, прости меня, окаянного!
Гермоген достал из рукава тряпицу, невозмутимо вытер.
– Вечно ты так, книжник. Сядешь в лужу – так по уши. Вот идиот, – Гермоген достал из рукава тряпицу и невозмутимо вытер свиток.
Корней смотрел на испорченный свиток, и вздыхал тяжко. Гермоген покачал головой, ушёл, бормоча: «Чудотворец. Формулу чуда вывел. А простую кашу согреть не может». Корней остался один, глядел в окно – узкое, стрельчатое, за которым синело небо весеннее, да слышался шум ярмарочный – далёкий, как сон.
Корней отложил испорченный свиток, протёр очки, глянул в окно. За монастырской стеной – гомон, ржание, крики торговцев. Он не был там десять лет. Десять лет – как вечность. А мир, поди, не изменился.
Вошёл купец Фома. Шумно, громко, как будто не один человек, а целая дружина в келью ввалилась. Фома – мужик лет сорока, пузатый, красномордый, в кафтане ярком, с медными пуговицами, что на солнце горят. В руках – свиток, на поясе – кошель туго набитый. Глаза масленые, плутоватые, но добрые. Купец, одним словом.
– Эй, книжник! Где тут у вас... А, вот ты! Сказывали мне, ты у них главный по свиткам. Мне надобен заговор на удачу в торговле. Конкуренты, ироды, совсем оборзели! Торговлю отбивают, цены сбивают. Будь они неладны! – купец огляделся и перекрестился на образ Перуна.
– Заговоры на торговлю – во втором шкафу, третья полка. Заговор на удачу – номер сто семь. Токмо учтите, добрый человек: действует он, ежели совесть чиста, - Корней, не поднимая головы, продолжил перебирать свитки.
– Чиста? А у кого она, чистая-то, в нашем-то деле? Ладно, возьму. Слушай, книжник, а чего ты тут сидишь, как сыч в дупле? Выйди на ярмарку, на людей погляди, воздухом весенним подыши. Такие новости нынче по Руси идут! – усмехнулся в бороду Фома.
– Какие новости? Опять Кощей набежал? Аль Змей Горыныч село спалил? – равнодушно спросил Корней, перебирая свитки дальше.
– Хуже, книжник! Горше! Царь-батюшка указ издал! Великий указ! Слышь-ка: объявляется конкурс на подмогу государеву! Ищут, понимаешь, спасателей мира! Кощея одолеть, нечисть разогнать, порядок навести! – Фома так всплеснул руками, аж пуговицы на кафтане зазвенели.
Корней впервые поднял голову. Очки сползли на нос, глаза смотрели на купца – большие, серые, давно не видевшие солнца.
– Спасателей? А много ль желающих?
– Тьма-тьмущая! Волхвы, ведуны, колдуны – все лезут, всем грант надобен. А жалование-то, слышь, какое: золотом одарят, ингредиентами снабдят, и – главное-то! – доступ дадут к архивам закрытым! К свиткам, что ещё со времён Ярослава Мудрого лежат нетронуты! – вдохновенно замахал руками Фома.
При слове «архивы» Корней уронил свиток, который держал в руках. Свиток развернулся, покатился по полу, а Корней даже не заметил. Он встал, медленно, словно после долгого сна, подошёл к купцу, схватил его за рукав кафтана – тот аж попятился.
– Какие архивы? – голос его дрожал, но был твёрд. – Те самые, что в Приказе Великих Книг? Куда простым магам хода нет? Где свитки волхвов древних лежат, за семью печатями?
Фома испуганно выдернул рукав.
– Ну да, те самые. А ты что тоже собрался? Ты ж книжник, тебе бы всё за столом сидеть, свитки перебирать. А туда – спасатели надобны, силачи, герои, а не...
Он осекся, увидев глаза Корнея. В них горел огонь. Десять лет он сидел в тиши, изучая чужие знания. А тут – доступ к тому, что никто не видел. Там – его диссертация, его жизнь, его бессмертие. По крайней мере, в науке.
– Архивы... закрытые архивы... – прошептал он.
Вошёл Гермоген с новым свитком, увидел Корнея, который стоял посреди кельи с горящими глазами, и купца, который пятился к двери.
– Что случилось? Кто кого напугал?
– Я иду в Приказ, Гермоген, – сказал Корней. – Я подаю заявку на жалование.
Гермоген поскорее выпроводил купца. Сунул ему свиток с заговором, взял монету, перекрестил вслед, закрыл дверь. А сам повернулся к Корнею. Тот уже стоял у вешалки, снимал с гвоздя свою «выходную» свитку – перекошенную, мятую, с засохшим пятном на рукаве. Ещё от прошлого раза, десять лет назад.
– Очумел, книжник? Ты ж десять лет из кельи носа не кажешь! Там люди, там шум, там ярмарка! А ты в очках треснутых, в свитке пятнистой! Тебя ж за чучело примут! – Гермоген мелко перекрестился.
– Я должен, Гермоген. Понимаешь? Архивы. Те самые. Если я туда не попаду, моя диссертация – прах. Вся моя жизнь – прах, - Корней запутался в рукавах, надевая свитку.
Гермоген тяжко вздохнул, помог распутать рукав.
– Ох, знаю я, знаю, что добром это не кончится. Всё ты, книжник, не в своём деле. Тебе бы сидеть, перьями скрипеть, а ты – на рожон лезешь. Ну иди. Токмо обрядись сначала. И очки протри. И волосы пригладь – ровно воронье гнездо на голове.
Корней протёр очки. Стекло треснуто, но по-другому он не видел. Треснутое стекло – как треснутая жизнь, но он привык. Гермоген попытался пригладить ему волосы мокрой ладонью – они снова встали торчком.
– Держись, книжник. И помни: ежели что – беги назад. Здесь твоё место. Здесь тихо, здесь свитки, здесь я... А там... там люди. Опасные. И главное – не забудь: на жалование семейных токмо берут! Слышишь? Семейные! А ты, нешто, семейный? Как же ты... – вздыхал Гермоген, провожая его к двери.
Корней остановился на пороге.
– Семейные? – лицо его стало задумчивым.
– Ну да. Указ такой. Без семьи – ни-ни. Так что, может, и не ходить?
– Пойду. А там – видно будет.
Монастырские ворота – дубовые, окованные железом, тяжёлые. Корней с трудом отворил их и вышел. Он зажмурился от солнца. За воротами – мир. Гомон, крики, смех, ржание, мычание, скрип телег. И запахи – свежего хлеба, конского навоза, дыма, жареного мяса, кваса, мёда. Всё это обрушилось на него, как лавина.
«Изыде Корней из врат обители, – подумал он, – и ударил его свет солнечный по очам, яко мечом. И помрачился разум его от шума мирского, ибо десять лет не ведал он ничего, окромя шелеста пергаментного да скрипа перьев. И молвил он себе: "Господи, зачем я здесь? Зачем оставил тишину сию? Ах, архивы, архивы... Ради вас иду на муку сию"».
Корней споткнулся о порог – высокий, каменный, сбитый ногами многих поколений. Упал на колени, свитки из-за пазухи полетели в грязь. Проходящие бабы захихикали, зашептались, показывали пальцами. Корней покраснел, собрал свитки, поправил очки. Встал. Посмотрел на свою тень – длинную, тощую, с торчащими волосами. «Пугало огородное, – подумал он. – Вот я кто». Прохожий мальчишка с корзиной яиц задел его, пробежал дальше. Корней не упал – чудом удержался.
Всё же он дошёл до Приказа Великих Книг. Это было здание в три этажа, с колоннами белокаменными. Над входом – вывеска: «Казённый Приказ Чудес и Угля». Над вывеской – образ Перуна Громовержца в полный рост: грозный, в доспехах, с молнией в руке. Глаза сверкающие так искусно выписаны, что казалось следят они за каждым входящим.
Внутри – длинная очередь. Маги, волхвы, колдуны, ведуньи, авантюристы, просто мужики с топорами, которые уверены, что «топором нечисть тоже можно». Кто в медвежьей шкуре, кто в кафтане расшитом, кто в лаптях дырявых. Кто-то молился, кто-то шептал заклинания, кто-то ругался.
В углу – дьяк за столом, заваленным берестяными грамотами. Дьяку лет под пятьдесят, лицо скучное, глаза уставшие, веки тяжёлые. Перед ним – кружка кваса, надкусанный калач, куча перьев. Он принимал заявки, не глядя на просителей, бубнил одно и то же: «Следующий! Имя? Цель? Семейное положение? Грамоту сюда».
Корней оглядел конкурентов. Волхв в медвежьей шкуре – мощный, бородатый, сверкает глазами. Молодая ведьма с котом на плече – кокетливая, с заговорённой косой. Двое парней в разбойничьих шапках – видать, решили, что «спасать мир» легче, чем на большой дороге грабить. Корней чувствовал себя лишним. Овцой среди волков. Книжным червём среди воинов. Настал его черёд подходить к дьяку.
– Следующий! – не поднимая глаз, проговорил дьяк. – Имя? Цель? Семейное положение?
– Корней Шелест, книжник из монастыря... Цель – получить подмогу на исследование бытовой магии... Семейное положение... холост.
Дьяк поднял голову, оглядел Корнея с ног до головы, усмехнулся.
– Холост? Оно и немудрено, с такими-то данными? – он кивнул на перекошенную свитку, треснутые очки, торчащие волосы. – Ладно, не моё дело. Заполняй грамоту. Следующий!
Корней взял гусиное перо, обмакнул в чернильницу. Рука дрожала. Он написал: «Корней Шелест, лет двадцати осьми...» – помарка, перечеркнул. Рядом с его грамотой лежал калач дьяка. Дьяк, отвлёкшись на следующего просителя, смахнул калач локтем. Калач упал прямо на грамоту Корнея, оставив жирное пятно. Корней вздохнул, перевернул грамоту чистой стороной, начал заново.
– Готово? – сквозь зубы спросил дьяк. – Давай сюда. Жди. Три дня – ответ. Ежели одобрят – пришлют грамоту. Ежели нет... ну, сам понимаешь.
– Благодарствую, – поклонился Корней.
Корней вышел из Приказа. Солнце клонилось к закату, окрашивая облака в багрянец и золото. Людей на улице стало меньше, ярмарка стихала.
«И возвратился Корней к вратам обители, – подумал он, – и была душа его полна смятения и надежды. "Что я сотворил? – думал он. – Я, книжный червь, никогда не знавший битв, не ведавший походов, я подал заявку на спасение мира? Глупость сия... Но архивы! О, архивы! Ради вас пойду на дно морское, в огонь горящий, в толпу людскую"».
Корней уже почти дошёл до монастырских ворот, как вдруг услышал за спиной топот. Оглянулся. Прямо на него, разбрызгивая грязь из-под копыт, нёсся всадник в казённом кафтане. Конь храпел, взмыленный, всадник кричал:
– Эй, книжник! Ты – Корней Шелест?
Корней прижал грамоту к груди.
– Я... я...
– Приказ передумал! – всадник спрыгнул с коня, выхватил из-за пазухи свиток, сунул Корнею в руки. – Условие новое! Для холостых жалования не будет! А для семейных – будет! Понял? Семейные токмо! А ты – холост! Не видать тебе жалования!
Гонец вскочил в седло, унёсся прочь, оставив Корнея стоять посреди дороги со свитком в руке. Он развернул свиток дрожащими руками. Там, крупными буквами, было выведено:
«ВНИМАНИЕ! НА ЖАЛОВАНИЕ МОГУТ РАССЧИТЫВАТЬ ТОКМО СЕМЕЙНЫЕ. НЕЖЕНАТЫХ И НЕЗАМУЖНИХ – НЕ РАССМАТРИВАТЬ».
Он смотрел на свиток, на свои руки, на пустую дорогу, на монастырские ворота, которые уже закрывались на ночь.
– Семейные... – прошептал он. – А где ж мне взять жену? Не из свитка же вынуть?
Он стоял посреди дороги, один, в сумерках, с грамотой в руках и треснутыми очками на носу. А над ним – звёзды зажигались одна за другой, и где-то вдалеке слышался смех – чей-то весёлый, девичий, словно насмешка над его горем.
И стоял Корней, книжник, на распутье, и не знал, куда идти. Назад – в келью, где тишина и свитки? Или вперёд – в мир, где для жалованья нужна жена? А у него нет ни жены, ни надежды, окромя той, что сама судьба пошлёт. А судьба, она – хитрая. И посылает всегда то, чего и не ждёшь.
2
Солнце только-только краешком выглянуло из-за леса, облака румянцем облило, а роса на траве ещё обсохнуть не успела, а ярмарка уже просыпалась. Чей-то воз скрипел, кто-то лошадь бранил, а кто-то прилавок сколачивал. Пахло свежим хлебом, конским потом, дымком от первых костров. Купцы торопились – квасом из бочек к себе народ зазывали. В конце ярмарочной площади, у самой околицы, стоял прилавок Меланьин. Старый, скособоченный, накрытый старенькой скатертью. На том прилавке были расставлены в ряд пузырьки, склянки, горшочки глиняные.
Сама Меланья – девка молодая, лет двадцати с лишним от роду. Румяная, веснушчатая. Волосы – что лён, да с рыжинкой, пряди непокорные, вьются вокруг лица, щекочут. Глаза зелёные, живые, что у лесной кошки. На ней сарафан яркий, с вышивкой, на поясе – связка пузырьков, мешочек с травами да гребень заговорённый. Невысокая, ладная, да вся в движении: тут поправит, там подотрёт, там пошепчет.
Малаша пузырьки свои расставляла. Да каждому своё место указывала. А ещё тихонько с ними разговаривала, словно с малыми детьми:
– Ну ты, зелёненький, сиди смирно, не пенься. А ты, красненький, обещал не стрелять. Мы ж с тобой уговаривались, касатик? Хорошие мои, послушные...
А один пузырёк, с оранжевым зельем, уже зашевелился, забулькал, заискрился. Малаша его тряпицей накрыла, прижала пальцем:
– Тихо, тихо! Не время ещё. Вот народ подойдёт – тогда и покажешь себя.
Рядом с прилавком её стоит клетка пустая. Для поросёнка. Только нету его. Потому как вчерась Малаша зелье новое варила. «Обрати вспять» называется. Хотела лягушку в царевну превратить – для опыта, для науки. Но лягушки под рукой не оказалось, а поросёнок подвернулся... Теперь бегает где-то ёжиком колючим, фыркает. Малаша вздыхает, гладит пустую клетку:
– Ничего, Фырка, вернёшься. Я тебя вылечу. Вот только зелье доведу до ума.
Стоит Малаша на заре, на ярмарке, пузырьки свои расставляет, солнышку улыбается. И чудится ей: сегодня – день удачный. Всё получится. Не зря бабка-ведунья наставляла: «Коли с добрым сердцем зелье варишь – оно тебе добром и отзовётся». А у Малаши сердце доброе, ох какое доброе...
Подошла к прилавку старушка. Маленькая, сутулая, в тёмном платке, на клюку опирается. Долго смотрела на пузырьки, нюхала, морщила нос.
– Здравствуй, бабушка! Чего душа желает? Зелья у меня от всякой хвори: от головной, от ломотной, от бессонницы, от тоски-кручинушки... – кинулась к ней Малаша.
– А это что? Зелёненькое?
– То, бабушка, от тоски. Капнешь ложечку на язык – и полегчает, словно камень с души свалится.
– Ох, девонька, тоска у меня великая. Муж помер, дети разъехались по городам, внуков не вижу. Дай-ка зелёненького. Авось полегчает, - старушка вздохнула тяжко, аж плечи опустила.
Малаша налила зелья в глиняную чашку, подала ей. Та выпила. Сначала – ничего. Потом вздохнула. Потом улыбнулась. А потом как вскочила, клюку в сторону отбросила. Да как запела частушку про соседа, что «ходил-гулял, мою козу обижал». Голос у старушки – сиплый, скрипучий, но весёлый. Народ вокруг собирается, кто смеётся, кто хлопает. А она, воодушевившись, пустилась в пляс. Мужики свистят, бабы хохочут.
Тут подошёл торговец рыбой – мужик здоровенный.
– Это что за бесчинство?! Ты чего, девка, бабку опоила? А ну прекрати! – пригрозил он кулачищами.
– Так она ж веселится! Ей же хорошо! – Малаша только растерянно замахала руками.
– Хорошо-о-о! Ох, хорошо-о-о! Как в молодости! Девка, налей ещё! – старушка закричала на всю площадь, не переставая плясать
– Ещё?! Да я твой прилавок сейчас переверну! – заорал торговец.
– Не смей! Она сама выпила, а не насильно! – Малаша загородила пузырьки.
Тут подоспели две соседки, подхватили старушки под руки, повели прочь.
– Ещё раз такое увижу – воеводе пожалуюсь! Заберут тебя, колдунью, в Приказ! – пригрозил торговец рыбой.
– Какая ж я колдунья? Я ведунья. По наследству. Бабка моя знаменитая была... – Малаша обиженно поджала губы.
– Бабка-то может и была, а ты – поганка!
Малаша вздохнула, спрятала зелье под прилавок, покраснела до корней волос.
Тут подкатила к прилавку повозка расписная. Из неё вывалился купец – дородный, в кафтане парчовом, борода лопатой, глаза масленые. За ним служка несёт клетку с петухом. Петух – огромадный, красный, гребень огнём горит, глаза злющие. Купец жалуется:
– Слышь, ведунья, говорят, у тебя зелье есть, чтоб голос вернуть? Петух мой – три года полгорода будил своим пением. А нынче замолчал. Ни кукареку тебе, ни кудах-тах-тах. Жена грозится его в суп пустить. Выручай!
Малаша оживилась, заулыбалась.
– Есть, есть, касатик! Вот, красненькое. Зелье «Голос Ярилин». Капнешь на гребешок – запоёт, что соловей, что жаворонок! – оживилась Малаша.
– А не опасно?
– Что вы! Я на своём коте пробовала. Три дня потом разговаривал. Стихи даже сочинял.
Правда: кот после того три дня требовал сметану человеческим голосом. Да жаловался на жизнь. Но это ж не опасно совсем, и купцу знать необязательно. Малаша капнула зелье на петушиный гребень. Петух сначала замер. Потом открыл клюв. И запел. Но не «кукареку».
А запел он голосом человеческим, баритоном густым:
– Ой, мороз, мороз! Не морозь меня!..
Купец аж сел. Петух продолжал:
– А я в Питере была, там такие мужики... Ой, была я в Питере, на Невском проспекте...
Народ валит со всей ярмарки. Кто хохочет, кто удивляется, кто крестится. Петух, воодушевившись, заводит на публику:
– А купчиха наша, Марья Степановна, с калёным Степаном...
– Это что за пакость?! Ты чего, девка, моего петуха испортила?! Он теперь про всех частушки петь будет! Позор на мою голову! – побагровел купец и схватил клетку.
– Так вы ж просили, чтоб пел! Он и поёт!
– Да не такое! И не про мою жену!
Купец швырнул Малаше горсть монет и унёс клетку. Петух, удаляясь, продолжал орать:
– Свободу попугаям! Свободу канарейкам! Свободу всем пернатым!
Купец споткнулся о камень и клетку из рук выпустил. Довольный петух вылетел и уселся на крышу повозки. Народ валом повалил на петушиный концерт. А Малаша со стыда закрывает лицо руками.
Пока народ слушал петуха, подошёл к прилавку Демьян – торговец кожей, парень молодой, ухмылистый, глаза плутоватые. Он уж не раз у Малаши зелья покупал: то приворотное, то отворотное, то «любовное томление». Ни разу не подействовало, потому как он вместо кваса в самогон капал.
– Ну что, колдунья, есть чего покрепче? Чтоб уж наверняка?
– А тебе зачем? – насторожилась Малаша.
– Да Любава-красавица всё нос воротит. А я ей и так, и этак... Дай, говорят, у тебя зелье есть «Сердечное томление».
– Есть. Только оно сильное. Капнешь в квас – полюбит. Но если не искренне, то...
– Что «то»?
– Может, корова причудится. Или конь. Или... баран. Баран, Демьян, это тебе не шутка. Он потом ходит за тобой, блеет, любовь свою объясляет. Не надо, Демьян, не бери, - Малаша понизила голос до шёпота.
Да только Демьян не послушал. Схватил пузырёк, кинул монету и убёг.
– Демьян, погоди! Не капай в самогон! Только в квас! И чтоб сердце чистое было! Демьян!.. – крикнула Малаша ему вслед.
И тут из-под прилавка, из пустой клетки, вылез ёж. Маленький, колючий, фыркает. И шасть под ноги торговцу рыбой. Тот так подпрыгнул, что рыба из корзины во все стороны полетела. Ёж метнулся к торговке пирогами. Та ахнула и пироги рассыпались. Ёж с перепугу в ноги толпе кинулся. И что началось… Народ в разные стороны разбежался, бабы завизжали, мужики заматерились.
– Гляньте! У неё ёж из-под стола вылез! Сам собой! Колдовство! – крикнул мальчишка, что на заборе сидел.
– Это не ёж! Это мой помощник! Фырка! Он учёный! Он зелья пробует! – Малаша объяснялась и пыталась поймать беглеца.
Ёж уворачивался, бегал между ног, пугал народ. Наконец Малаша накрыла его сарафаном, схватила и сунула за пазуху. Ёж там фыркает, шевелится, щекочет.
– Вон отсюда, колдунья! Вон! Со своим зельем! Со своим ежом! Со своими петухами! Вон! – заорал перепачканый рыбьей чешуёй торговец.
Крик, гам, суматоха. Петух на крыше продолжал орать частушки. Ёж под сарафаном фыркал. Бабка плясала где-то на задворках. Купец с петухом грозился судом. Демьян убежал с зельем. Народ смеялся и ругался одновременно.
И тут, откуда ни возьмись, пристав появился. Здоровенный мужик с дубиной, в казённом кафтане, красномордый, злой. Протолкался сквозь толпу, встал перед Малашей, руки в боки.
– Это кто тут бесчинствует?! Кто людей портит?! Кто покой на торжище нарушает?! А, это ты, ведунья! Я тебя предупреждал!
– Я не специально, дяденька пристав! Это всё случайно! Петух сам запел, бабка сама заплясала, ёж сам вылез...
– Случайно? А прошлый раз у тебя баба голосом мужика заговорила! А позапрошлый – коза стихи стала читать! А месяц назад после твоего зелья все лапти в пляс пошли!
– Ну лапти же танцевали... красиво... – Малаша виновато опустила глаза.
– Вон отсюда! Вон с ярмарки! Чтоб духу твоего здесь не было!
Пристав схватил прилавок и перевернул его. Пузырьки полетели на землю и разбились. Зелья смешались в одну разноцветную лужу – зелёные, красные, синие, жёлтые. Из лужи поднялся странный дым. Запахло мятой, дёгтем, мёдом, чесноком и чем-то сладким. Народ закашлялся. У кого-то волосы встали дыбом. Кто-то захохотал без причины. Кто-то заплакал. Кто-то кинулся обниматься с незнакомыми.
– Убирайся, говорю! Не то в Приказ заберу! К самому Перуну на допрос! – пристав замахнулся на девицу дубиной.
Малаша собрала пару уцелевших пузырьков, сунула их в котомку. Её вещи – узел с одеждой, мешок с травами, ступку медную – кто-то бросил вслед. Она отошла, оглядываясь. Прилавок перевёрнут, зелья растеклись, народ стал расходится.