Выбор Золушки

Глава 1. Ночь в оранжерее

Рождественская ночь выдалась удивительно тихой и по-настоящему морозной. Ещё днём выпал снег, который так любила Марион, но теперь безлунное небо было совершенно ясным, и там, на улице, звёзды сияли нестерпимо ярко, заглядывая прямо в душу. Едва ступив за порог дома, где больше не было сил находиться, барон Эдрик Рейнарт поспешил спрятаться — от звёзд или от самого себя — под стеклянным куполом оранжереи. Даже здесь зима брала своё — в свете магических огней на стёклах сверкали яркими искрами тонкие перья морозных узоров, повторяя пронзительный свет безжалостных звёзд. Розы, за которыми с такой любовью ухаживала Марион лично, ещё держались, но края лепестков на крепких бутонах, припорошённые такой же вездесущей искрой, уже завтра увянут. Всех в этом доме ждёт долгая и холодная зима. Такая же долгая, как эта страшная рождественская ночь, когда барону Рейнарту пришлось сделать невозможный выбор.

Он ни о чём не жалел, нет! Вместе с Марион они сумеют пережить эту зиму и это горе, и у них ещё будут дети. Они ещё будут счастливы.

Барон ходил быстрым шагом по узкой дорожке меж розовых кустов — от двери до дальней стены и обратно. Туда и обратно. Один раз, два, десять… Пробовал считать шаги, но счёт не заглушал тревожные мысли. Непроизвольно касался пальцами нежных розовых лепестков, иней таял от тепла рук, а лепестки становились мягкими и жухли на глазах, будто это он, а не мороз, убивал любимые цветы Марион.

Отключиться от звуков дома, которые тонкий слух мага улавливал даже отсюда, тоже не удавалось. Он чётко слышал быстрые шаги, глухие голоса, сдержанные распоряжения. Все эти люди не просто выполняли свою работу, они на что-то надеялись. Лишь он один знал исход, потому не надеялся, а только ждал. Слуги носились по лестницам от кухни до спальни Марион и обратно, будто от того, насколько быстро они принесут наверх ещё ведро горячей воды, что-то зависело. Сама Марион давно не кричала, выбившись из сил. Он попытался уловить её эмоции, чтобы, как в самом начале этого кошмара, разделить на двоих, растворить, притупить. Но и эмоций уже не осталось, только боль и пустота.

И вот с верхнего этажа ударил вскрик, резкий, раздирающий. Барон остановился, развернулся к двери оранжереи и двинулся навстречу горю — Марион и своему собственному. Теперь он был почти спокоен. Время бездействия прошло.

Плотно затворив дверь оранжереи — пусть это не спасёт цветы от зимы, но Марион всегда до последнего стремится их защитить — он уверенно направился по дорожке к дому, уже не замечая звёзд. Он давно утратил способность жалеть о содеянном. Резко распахнул дверь в дом, скинул с плеч меховой плащ, который тут же подхватил подскочивший слуга, топнул сапогами о пол, стряхивая налипший снег, и направился вверх по лестнице к их с Марион спальне. И там — как на стену налетел.

Из дверей ему навстречу вышла сияющая от счастья акушерка с орущим свёртком на руках.

— Ваша милость, — радостно вскричала она, — девочка!

— Жива?!

Из свёртка выпросталась сжатая в кулачок ручка, а на предплечье — барон замер, словно увидел змею, — был повязан огромный для такой крошечной ручонки белый бант.

— Что это? — почти беззвучно прошептал барон.

Но акушерка услышала и охотно ответила:

— Госпожа баронесса завязала. Девочка не дышала сперва. Мы, как обычно в таких случаях, по спинке стучали, по пяточкам, а госпожа баронесса вдруг сдёрнула ленту с волос, да как прикрикнет: «Дайте сюда ребёнка!», ленточку вот к ручке привязала, и девочка ожила. Не иначе чудо!

Не дослушав акушерку, барон кинулся внутрь спальни, подбежал к кровати, обхватил руками и, поняв, что опоздал, сначала неистово затряс, а потом прижал к себе безжизненное тело супруги.

Награждая его умением предвидеть смерть, духи Зеркальной пещеры даровали ему возможность всего один раз за всю его долгую жизнь спасти кого-то близкого от неминуемой гибели. Спасая жизнь, он должен будет вернуть дар предвидения смерти. Но это ничтожная цена. Он стойко пережил кончину родителей, понимая, что стариков нужно отпустить, когда пришло их время, и потом вспоминать с теплотой. Он научился проходить мимо обречённых детей, зная, что духи справедливо сочтут ребёнка не близким и не помогут. И потом, спася всего одного чужого ребёнка, он всё равно не сумеет вырвать из лап смерти остальных. Хотя, как «научился проходить мимо»? Он неизменно помогал самим детям или их семьям хотя бы деньгами, чтобы последние дни маленького человека в этом мире прошли более радостно. Он не стал отводить смерть даже от лучшего друга, скорее, уже по привычке беречь свой обременительный, ценный, но такой бесполезный дар. Вот тогда он ещё умел сожалеть. Всё думал, что зря, что уж друга-то можно было считать близким, что надо было попытаться спасти. Но месяц назад, почувствовав, что и его жена, и ребёнок, которого она носила под сердцем, умрут в рождественскую ночь, он понял: время пришло. И, проклиная жестокость духов, поставивших перед таким страшным выбором, всё же, не колеблясь, выбрал жену. Без неё он просто не сможет жить.

Когда начались схватки, он вдохнул дар духов в белоснежную ленту, что лежала на столике у кровати супруги, перехватил этой лентой её волосы и приказал не снимать, пока всё не закончится.

Марион распорядилась по-своему. Она всё поняла и не приняла его дар, передав его своей новорождённой дочери.

Крепко сжимая в объятиях тело Марион, он не слышал, как вокруг снова поднялась суета. Раздались крики. Опять забегали слуги. Барон уставился в одну точку невидящим взглядом и не замечал ничего. Кто-то мягко заставил его разжать руки, и он наконец поднялся и двинулся к выходу. Его жизнь утратила смысл.

У самых дверей, но теперь не в коридоре, а внутри спальни, стояла акушерка с ребёнком на руках. Радость стёрлось с её лица, уступив место скорби. Девочка уже не кричала, затихла. Маленькая ручка с повязанным на предплечье непомерно большим бантом тихо лежала поверх пелёнки.

Барон протянул руки, и акушерка без слов передала ему дочь.

— Ваша милость? — несмело позвала стоявшая неподалёку экономка.

Барон отреагировал. Повернулся.

Экономка решилась задать вопрос:

— Как вы назовёте девочку?

Он посмотрел на крошечное сморщенное личико.

— Её послало нам само небо. Значит, небесная. Селесте.

— Селесте, — тихо повторила экономка. Её рот некрасиво изогнулся, из глаз потекли слёзы.

Барон вернулся к постели жены, наклонился и поцеловал лоб Марион — ледяной, как стекло на рассвете.

— Я исполню твою последнюю волю и буду жить. Ради тебя. Для неё.

Глава 2. Мелодия света

Первые месяцы маленькой Селесте в этом мире её сопровождал шёпот. То был не шёпот слов, а беззвучная мелодия света. Барон укачивал дочку сам, почти сутками, выпуская из рук, только чтобы передать ненадолго кормилице, или няньке, которая мыла малышку и меняла пелёнку. Лишь тогда он садился в кресло, чтобы провалиться в короткий сон, а потом снова клал дочку на локтевой сгиб и беззвучно шептал ей её колыбельную, где каждая нота знала её вес, её имя. Её щеки касалась накрахмаленная ткань рубашки, и через эту ткань она слышала, как у него в груди ровно и спокойно бьётся сердце — только для неё.

Мелодия, гладкая, как поверхность полноводной реки, лилась, слышная лишь им двоим, не меняя темпа, не путаясь, но в самом конце всегда исчезала, так же тихо, будто отец завязывал её на узел и прятал, чтобы в следующий раз снова беззвучно спеть только им понятную песню семейного счастья с налётом тихой грусти.

Дети растут быстро, незаметно. Вот только что, совсем недавно крошечная девочка легко умещалась на одной согнутой руке, а теперь зазвучала новая мелодия — мелодия торопливых лёгких шажочков. Они следовали за бароном Рейнартом по всему дому, заставляя улыбаться. Иногда Селесте бежала за отцом, не скрываясь, дёргала за полы камзола, требовала внимания, а иногда пыталась спрятаться за его тенью и заливисто смеялась на весь дом, стоило ему резко обернуться, подхватить её на руки и отнести в любимое место — библиотеку.

Им везде было хорошо вдвоём, но в библиотеке лучше всего.

Там барон сажал Селесте на колени и одну за другой читал ей чудесные сказки, где добро всегда побеждало зло, прекрасный принц находил и спасал свою принцессу, а потом жил с ней долго и счастливо. А ещё отец обязательно читал ей сказки по вечерам, прямо в спальне, пока она не уснёт, и обязательно улыбался. Эта светлая добрая улыбка шла из самого сердца, и Селесте, засыпая, тоже улыбалась.

Лишь иногда, когда, проснувшись от какого-нибудь шума, Селесте выскальзывала из детской и находила отца в кабинете, она успевала увидеть на его лице грусть. В такие моменты барон Рейнарт сидел за своим массивным рабочим столом, а перед ним обязательно стоял большой резной ларец. Обычно барон успевал захлопнуть крышку до того, как Селесте удавалось заглянуть внутрь. Барон запирал ларец на ключ и там, внутри, оставлял свою грусть. Он мягко улыбался, но непреклонно брал девочку за руку и отводил обратно в детскую.

— Ложиться спать нужно вовремя, — строго говорил он.

— Почему? — удивлялась Селесте.

— Потому что в доме должен быть порядок.

— Почему?

— Потому что Марион любила порядок.

Селесте не знала, кто такая Марион, но это имя казалось ей очень вкусным, и она послушно отправлялась спать, стараясь не огорчать Марион.

А однажды ей удалось заглянуть внутрь ларца. Она, как иногда бывало, проснулась от звука закрывающейся двери. От отца ей передался тонкий магический слух. Он дочитал сказку и, решив, что она уснула, тихонько вышел из детской. Селесте честно попыталась снова заснуть, но не смогла и, накинув халатик, направилась к отцовскому кабинету. Дверь была приоткрыта, а вот отца внутри не оказалось. Зато на столе стоял раскрытый ларец, и Селесте не удержалась, заглянула внутрь. Там она увидела разложенные в идеальном порядке в специальных углублениях удивительной красоты колечки и серьги, а сверху — аккуратно свёрнутую белую шелковую ленту.

Про колечки она уже понимала. А вот лента… Селесте обернулась к вернувшемуся в кабинет отцу.

— А это зачем?

— Чтобы помнить.

В тот вечер он почему-то не стал сразу отправлять её обратно спать. Отец разрешил ей взобраться к нему на колени и достать и повертеть в руках каждое колечко и каждую серёжку. Потом отец показал, что колечки лежат вовсе не на дне ларца, а в разделённой на ячейки коробочке, которую можно достать. Внизу обнаружилось ещё несколько уже закрытых коробочек, и, заглянув по очереди в каждую, Селесте увидела ещё более удивительные вещи. Отец объяснял, как они называются:

— Вот это диадема. Ей украшают причёску.

— Я видела. У тёти Нивалии. А это?

— Колье. Его…

— Да, да, я тоже знаю! Его вешают на шею. А бумажки?

— Селесте, это не бумажки. Это письма.

— Аааа… Докумееенты… — разочарованно протянула она.

Отец улыбнулся, аккуратно сложил все сокровища в ларец и, улыбнувшись Селесте, сказал:

— А вот теперь точно спать!

Она не возражала. Давно уже тёрла кулачками глазки.

Им было очень хорошо вдвоём. Лишь изредка, раз в два-три месяца к барону приезжали гости. Это мог быть старый друг барона, граф Люмар. Или его тётушка, вдовствующая баронесса Нивалия Фирнбрук. Тогда дом как будто натягивал на себя, словно перчатку, другое, совершенно чужое лицо. Селесте приходилось сидеть под присмотром няньки, потому что она была ещё слишком мала, чтобы долго оставаться в гостиной. Её приглашали на несколько минут, восхищались милым личиком и восклицали:

— Ах, крошка…

— Ах, копия Марион…

— Ах, бедняжка…

Потом ей дарили новую куклу и отпускали.

Селесте озадаченно уходила прочь. Слово «бедняжка» её всегда удивляло: жили они с отцом очень даже богато. Кухарка у них была, горничные…

В детской сидеть было скучно, и Селесте сбегала на кухню. Там она улавливала обрывки ещё более странных разговоров служанок, на которые сначала не обращала внимания.

— Барону нужна хозяйка…

— Дом большой, да и девочка…

— И держит он всё на себе, так нельзя, мужское сердце тоже устаёт…

— Без женской руки всё стынет…

Селесте не понимала. Вкусную похлёбку ей накладывал сам повар — мужчина. И именно остывать эта похлёбка всё никак не хотела. Приходилось дуть в ложку. А уж про хозяйку вообще было не понятно. Её папа барон, а не слуга. Это слугам полагается иметь хозяев… Но все эти странности быстро выветривались у неё из головы, стоило Селесте покинуть кухню.

В те дни Селесте успевала так соскучиться по отцу, что, стоило ему зайти в детскую, как она с громким визгом кидалась ему на шею, и никакие причитания няньки, что «баронессы так себя не ведут», не могли помочь.

Отец подхватывал её на руки, улыбался и говорил:

— Селесте ещё успеет стать баронессой, а пока она просто ребёнок.

А потом он укладывал её на кровать, укрывал одеялом и доставал книжку. Он не знал, как сложится судьба дочери, но в день её рождения, расставаясь со своим даром предсказания смерти, он увидел, что жизнь её будет долгой, и делал всё, чтобы она была ещё и счастливой.

Летом они иногда спускались в оранжерею. Отец почему-то не любил там бывать. А Селесте с восторгом разглядывала розы, вдыхала прохладный влажный воздух и оглядывалась на отца, приглашая вместе с ней восхититься этой красотой.

Он улыбался и говорил всегда одно и то же:

— Марион любила вот эти, белые.

Как та лента, что хранилась в ларце у отца. Наверное, Марион любила всё белое. И Селесте думала, что белый цвет — это и есть память. О Марион. О маме. Она не тосковала о маме. Разве можно тосковать о том, чего у тебя никогда не было? Но она любила память о ней, так как во всём повторяла отца.

Когда Селесте исполнилось пять, она могла уже сама открывать ларец. Отец разрешал ей входить в кабинет. Нельзя было только открывать ящики стола. Но Селесте этого и не хотелось. Она знала, что там лежало всё самое скучное — документы.

Из ларца первой она всегда доставала ленту. Блестящие камушки её заботили мало, а вот холодный шёлк манил с невероятной силой.

Отец заметил это и однажды сказал:

— Ты можешь забрать её в свою комнату.

Селесте прижала ленту к груди.

— Правда?

— Конечно, — улыбнулся отец.

А потом добавил что-то совсем непонятное:

— В этой жизни нужно уметь отпускать.

Глава 3. Советы у очага

В ту зиму гости стали наведываться к ним чаще. Тётушка Нивалия перешла на еженедельные визиты, для которых облюбовала четверг. Она требовала пододвинуть её кресло поближе к очагу, ставила ноги на скамеечку, продевала руки в пушистую муфту и принималась учить племянника уму-разуму. Барон Рейнарт терпеливо слушал.

— Я понимаю, что ты у нас достаточно взрослый, чтобы решать самому, — мягко увещевала его тётушка, — но девочка растёт. Ей нужна женская рука.

— Материнская рука, — мягко поправлял барон.

— Я понимаю, память — это свято. Но ребёнка нельзя растить памятью. Память не научит манерам, не выведет в свет, не соберёт на первый бал.

— Селесте всего пять, — улыбнулся барон. — Ей ещё рано думать о балах.

— Сейчас рано, — отмахнулась тётушка, — но ты и не заметишь, как станет поздно.

В очаге мирно потрескивал огонь, тётушка продолжала приводить всё новые аргументы, и барон Рейнарт потихоньку поддавался. Он перестал отрицать саму мысль о том, чтобы в его доме поселилась чужая женщина. Теперь он начал сомневаться. Вдвоём с Селесте им хорошо. А будет ли хорошо, если здесь появится незнакомая дама, которая примется наводить в доме свои порядки?

С другой стороны, Марион тоже когда-то была для него незнакомой девушкой, встреченной на балу, а стала самым близким человеком. И да, она ввела в его доме свои правила. Но разве ему это не нравилось? Десять лет, проведённые с ней, — самые счастливые годы его жизни… А может, пять лет, прожитых в обществе маленькой Селесте, оказались не менее счастливыми?

Тётушка Нивалия уезжала, не прощаясь. Она была не сильным магом, но очень опытным. Знала, когда нужно остановиться и дать племяннику подумать. Её дар убеждения не мог преодолеть преграду стойкого отрицания, но как только отрицание сменилось сомнением, вдовствующая баронесса поняла, что своего добьётся. А спешить было некуда. В этом доме и без неё найдутся те, кто напомнит упрямому барону о том, что ему нужна супруга. Как и все маги, она обладала очень тонким слухом и знала, о чём перешёптываются слуги.

Граф Люмар навещал своего друга по-прежнему нечасто. Но, когда появлялся, устроившись в любимом кресле тётушки Нивалии и потягивая вино из старинного бокала, он каждый раз поднимал ту же тему, что и пожилая родственница барона.

— Тебе надо жениться, друг.

— Зачем? — не сдавался барон Рейнарт.

— Ну, хотя бы затем, чтобы было, с кем встретить старость.

На губах Рейнарта появлялась улыбка.

— Для этого у меня есть Селесте.

Друг лишь качал седой головой.

— Это сейчас она есть. А вырастет, выскочит замуж, да уедет от тебя. Хорошо если не в другую страну.

От одной мысли барона охватывал ужас. Его девочка? Одна в другой стране? Потом он спохватывался. Во-первых, она будет уже не маленькой девочкой, а во-вторых… Во-вторых, с ней будет тот, кто полюбит её так же, как он любил Марион, и будет оберегать… Но убережёт ли?

— Может, ты и прав. Вот только стар я уже по балам бегать невесту искать. Я и на Марион женился не мальчишкой. Ты вон внуков нянчишь, а ведь мы с тобой ровесники.

— Да зачем же обязательно по балам? — удивился граф Люмар. — К чему тебе девчонка? Присмотрись лучше к какой-нибудь молодой вдове.

Распрощавшись с графом, с которым засиживался допоздна, барон Рейнарт неизменно поднимался к дочери, чтобы почитать той вечернюю сказку — никогда ведь не засыпает без сказки, егоза!

А по пути в детскую слышал с кухни осторожный шёпот:

— Да, обязательно нужна нашему барону баронесса.

Неужели действительно нужна?

Селесте неизменно выскакивала из постели и кидалась в его объятия с радостным криком.

— Папа!

Строгая нянька неизменно отчитывала свою подопечную:

— Леди никогда не должна кричать.

Потом нянька уходила спать, Селесте забиралась под одеяло, а барон открывал изрядно потрёпанную книгу сказок и начинал читать.

— Я тоже хочу увидеть дальние страны, — сквозь сон пробормотала Селесте.

У барона перехватило дыхание.

— А как же я?

— Ты поедешь со мной! — удивлялась Селесте. — Ведь правда?

— Правда, — соглашался барон, прекрасно зная, что никуда он не поедет.

И ещё именно в этот момент он осознал, что Селесте придётся отпустить.

А потом снова наступал четверг, и на пороге появлялась тётушка Нивалия, величественной походкой проходила в гостиную, устраивалась у камина и вновь начинала твердить о «женской руке», которой не хватает «этому дому».

— Я понял, тётя. Я сделаю выбор, но не стану… — слово «предавать» так и не прозвучало, барон его проглотил, — торопиться.

Тётушка снисходительно улыбнулась.

— Никто не говорит — завтра. Но весна ближе, чем кажется. А судьба… судьба не любит пустоту. Если не выберешь ты сам, выберут за тебя.

И он решился.

— А что, тётя, нет ли у вас на примете достойной молодой вдовы, которой мы могли бы нанести визит?

— Почему вдовы? — удивилась тётушка Нивалия.

— Ну вы же не предлагаете мне ходить по балам и приглядываться к дебютанткам? – усмехнулся Рейнарт.

— Гм…

Оказалось, что так далеко тётушка не заглядывала. Но она согласилась с доводами барона, признав, что средних лет вдова подойдёт её племяннику лучше, чем молоденькая или не очень девушка.

Уже в следующий свой визит она ещё с порога радостно заявила:

— Нашла! Некая госпожа Мерроу. Гвелинда. Репутация безупречна. Правда, без титула и без громкой родни. Точнее, совсем без родни. Но дочь третьего сына барона, так что этикету обучена, а титула и твоего вам за глаза хватит. Хозяйство после смерти мужа ведёт сама, причём безупречно. И детей новых с тебя требовать не станет, если ты не захочешь. У неё своих две девочки, четырёх и пяти лет.

— Без титула — это, действительно, не страшно, — кивнул барон. — А как она, эта… Гвелинда с детьми обращается?

— Говорят, заботливая, но не мягкотелая. Девочек своих любит.

— Но хватит ли её любви и на Селесте?

Тётушка Нивалия лишь махнула рукой.

— Любви Селесте и твоей достаточно. А вот научить себя вести в обществе…

— Я понял, — кивнул барон. — Я готов с ней встретиться. Поговорить. Большего пока не обещаю.

— А большего и не надо, — обрадовалась тётушка Нивалия. — Я устрою визит. Без лишних глаз.

Глава 4. Гвелинда

В начале весны в жизни Селесте произошло что-то немыслимое. После завтрака отец вдруг сказал:

— Селесте, мне нужно уехать.

Маленькая баронесса, которую не слишком баловали прогулками за пределами сада, окружённого высоким забором, очень обрадовалась.

— Ой! Как здорово! А куда мы едем?

Но отец покачал головой.

— Нет, Селесте, ты останешься дома. Уезжаю только я.

Это был, наверное, самый долгий день в её жизни. Он тянулся, будто пасмурный осенний вечер, хотя Селесте знала, что уже начиналась весна, да и солнце светило ярко-ярко.

Барон Рейнарт вернулся после ужина, когда Селесте уже укладывалась спать, и, конечно же, зашёл в детскую, чтобы почитать вечернюю сказку. Он казался довольным и даже счастливым. Выбрал самую добрую сказку. Дочитав, не спешил уходить — долго смотрел на Селесте с нежной улыбкой. Она очень быстро уснула беззаботным детским сном.

А потом барон начал уезжать регулярно, оставляя её одну.

Селесте сбегала от няньки и бродила по пустому дому, словно гонялась за давно ушедшей мелодией, заглядывая в комнаты на верхнем этаже, где мебель была укрыта белыми чехлами, а возле окна, прямо в солнечном луче танцевала вековая пыль. Выбравшись из пустых комнат, она останавливалась у главной лестницы и глядела в большое зеркало на площадке. В нём отражались пустота и сама Селесте, похожая в этой полутьме не столько на девочку, сколько на призрака. Смотреть в зеркало было страшно, и Селесте отворачивалась. Дом был тих. Он ждал своего хозяина, а вместе с домом ждала и Селесте.

Барон неизменно возвращался — неуловимо изменившийся, безупречно одетый, улыбающийся и… какой-то чужой.

Он всё так же поднимался в комнату Селесте. Всё так же читал ей сказку перед сном. Всё так же ждал, когда она уснёт. И всё-таки он стал другим. Селесте пыталась выведать, что происходит.

— Отец, куда вы всё время уезжаете?

Он лишь загадочно улыбался и говорил:

— Пока это тайна, но очень скоро ты всё узнаешь.

— Когда — скоро? — не унималась Селесте.

— Скоро, — не сдавался барон. — В самое ближайшее время наша жизнь изменится.

— Почему?

— Потому что так правильно.

Селесте верила и ждала. И вот однажды обещанный отцом день наступил. Утром барон распорядился нарядить дочь в лучшее платье и ждать его к обеду.

Вернулся он не один. Под руку с отцом шла незнакомая дама в сером платье. Дама эта сразу не понравилась Селесте. Точнее, не сама дама, а то, как по-хозяйски она держалась за локоть отца. Следом в дом вошли две девочки, которые испуганно жались друг к другу. Селесте подивилась тому, что кто-то может бояться их дома. Она медленно и чинно, как её учили, спустилась по лестнице и направилась к отцу.

— Гвелинда, — обратился к своей спутнице барон, — позволь тебе представить мою дочь, баронессу Селесте Рейнарт.

Селесте присела в реверансе.

— Милая, я бы хотел тебя познакомить с госпожой Гвелиндой Мерроу и её дочерями Эмилиной и Адрианной.

Селесте ждала ответного реверанса от ровесниц и хотя бы кивка головы от Гвелинды, но девочки только хлопали глазами, а их мать всё же улыбнулась и сказала:

— Здравствуй, Селесте. Надеюсь, мы с тобой подружимся.

Та поспешила улыбнуться в ответ и заверила:

— Конечно, госпожа Мерроу.

Барон радостно заявил:

— Вот и славно, потому что очень скоро госпожа Мерроу станет баронессой Рейнарт.

— И будет жить у нас? — уточнила Селесте.

— Конечно.

— И вы перестанете уезжать?

— Перестану, — улыбнулся барон. — А Эмилина и Адрианна станут твоими сёстрами.

Селесте забыла всё, чему её учила недавно нанятая гувернантка, и радостно запрыгала, хлопая в ладоши.

— Как замечательно!

Вот только Эмилина, старшая девочка, почему-то нахмурилась. Зато младшая несмело улыбнулась, и именно ей Селесте протянула руку.

— Пойдём?

— Пойдём, — кивнула та.

После обеда взрослые отправились осматривать дом и обсуждать какие-то свои неинтересные дела, а девочек отпустили в детскую к Селесте.