Мы из Кронштадта. Том 3.

Глава 1. Команда лекаря. Война никогда не меняется! Потому стоит учить историю

Громыхает на разные лады – даже мои уши отличают звонкий лай зенитных автоматов, гулкий, металлического звона бой минометов, треск пулеметов – слитный, длинный грохот и короткий грубый стук работающих автоматов.

Враг явно пытается прорваться, не получилось у них отсидеться в устроенном ими укрепрайоне.

И это отлично: потеряв базу со всеми запасами, они станут куда слабее, да еще им придется удирать во враждебную местность, их же стараниями густо замертвяченную.

И чем меньше у них этих запасов останется – тем нам же в будущем легче.

Во всяком случае, так меня учили на многих давних примерах.

Нет запасов – хрен повоюешь.

Про Полтаву, например, все помнят, а то, что король свейский Карлуша продул сражение в немалой степени по весьма прозаической причине – это мало кто знает. Жрать армии Карла было нечего. Стрелять нечем. Поиздержались, забравшись в глубины Украины. По плану-то кампании шел к Карлуше генерал Левенгаупт на помощь.

И сила его была в семи с большим хвостом тысячах телег, везжих жратву, казну, порох и прочие припасы для армии Карла. По расчетам должно было хватить до Москвы, да. А для защиты этого богатства шло 16000 чистокровных шведов, отборные ребята. При 17 пушках. МОЩЬ! Да в придачу – что уж совсем мало кто знает – с хорошим агентурным обеспечением.

Эту силу как раз Петр Первый лично с летучим корволантом отправился громить, пока она не соединилась с основными силами Карлуши. А из-за того, что шведская агентура не зря хлеб ела, русский конный корволант получал фальшивую информацию о продвижении Левенгаупта, отчего чуть не провалилась вся затея перехвата – они чуть было не разминулись. Однако и русская агентура тоже была не лыком шита. В итоге поставщики ложной информации оказались развешенными на деревьях, а корволант обоз Левенгаупта нагнал и вцепился в него, как собака в медведя.

К слову, шведов было на 6000 человек больше, да и в артиллерии было полное превосходство. Оказалось, что Петр лучше знал, что делать, и навязал Левенгаупту баталию в лесу, где шведское умение штыкового боя в строю и лучшая подготовка солдат оказались неприменимы. (Впрочем, ровно то же самое, было дело, устроили германцы римлянам, вырезав легионы в Тевтобургском лесу). Здесь, под Лесной, ровно то же вышло, и все умение полководца Левенгаупта оказалось без толку. Обоз очень длинный, и равномерно его не прикроешь. Потому русские, перебрасывая силы, били шведов по частям.

Обоз полз, как медленный сытый удав. А его кусали со всех сторон, выдирая куски мяса, валя офицеров стрельбой из-за кустов, вырубая кавалеристами ослабевшие группы. Создавая перевес сил на конкретных участках сражения.

Левенгаупта переиграли. Меньшими силами русские шведов разгромили наголову. Пока каролинги отражали атаку в голове обоза – навал шел на хвост колонны и посередине, и опять спереди, как только свеи оттуда снимали и перебрасывали солдат…

В итоге вышло, что явился Левенгаупт пред светлые очи короля своего, имея всего ДВЕ телеги обоза из почти восьми тысяч, потеряв полностью казну, жратву, артиллерию и боеприпасы и приведя всего 4000 голодных солдат. Русским в плен сдалось 2673 солдата да 703 офицера.

Остальные из 16000 остались валяться в лесах. Чему немало помогли и местные жители, с удовольствием резавшие блуждавших по лесам гостей. Успели шведы, как и положено культурным европейцам у нас в гостях, выбесить своим поведением местных жителей до высшего градуса ненависти.

Дальше шведская армия положила зубы на полку, и даже артиллерию применить не могла – стрелять было нечем… Голодные, раздетые-разутые и с малым количеством боеприпасов. Некоторые историки считают, что малое количество пороха не шибко повлияло на само сражение, потому как викингу Карлу и его головорезам нравился именно рукопашный бой холодным благородным оружием. Но для того, чтобы пороть штыком и тесаком, нужно быть сильным и хорошо кормленым. А голодный рукопашник сильно уступает в драке тому, у кого сил много.

Сам Петр величал победу под Лесной матерью, а победу под Полтавой – младенцем. Так что армии без жратвы и боеприпасов – каюк.

Партизанам же это не так страшно, да и пробиваться в одном направлении у них силенок маловато, потому они дергают в разных направлениях – это и называется звездой. Кому-то не повезет, а кому-то повезет, потому что кольцо окружения равномерным сделать не получается. Где-то слабые места по определению будут. Вот, значит, тут то же самое получается. Разбегаются крысы с корабля, и это замечательно. Наша берет! Только бы не нарваться нам на таких крыс, которые посильнее нас окажутся.

Сказать, что я в восторге от полученной боевой задачи, будет сильным преувеличением. Совсем не в восторге. Разумеется, и хуже задачки бывали, и гаже, но все равно не радостно. Чертов калека и глазом не моргнул, мне же – на своих ногах стоящему – совсем невместно было бы отказываться. Не по-мужски выйдет. Был бы один – начал бы упираться, потому как сидеть в засаде посреди леса весьма неохота. Как ни печально, а вояка я тот еще. Очень бы хотелось быть проницательным и умелым, но увы… Да еще и убогое мое выступление сегодня днем… Действительно, сняли бы меня с ножа – и все. Уже бы, глядишь, кушали свежатину… Из меня нарезанную…

Меня передергивает – как-то не привык я себя считать ходячим мясным набором, и гастрономические притязания к моей персоне всяких разных меня не радуют. Вообще-то зря, наверное, я так уж переживаю: боевые действия вещь такая – неизвестно, кому повезет, а кому – нет, тут как карта ляжет. Да и дед мне говаривал, что приказания надо исполнять, вот добровольцем лезть не стоит… Поглядываю искоса на конного спутника – он едет сзади, немножко поодаль. Невозмутим, как конный памятник, позвякивает уздечкой. Лошадка тихо пофыркивает и больше уже не устраивает мелких пакостей, идет спокойно. Да и вообще выполнение боевой задачи нами похоже больше на прогулку по лесу. На удивление – ни одного зомби нам не попалось, пока двигались с лужка. Если забыть, зачем мы тут – чистое удовольствие в этой прогулке. Темные стволы деревьев, прозрачная под солнцем ярко-зеленая листва и рассыпанные по земле солнечные зайчики. Лес гасит звуки, но я вроде бы слышу и дальнюю перестрелку, и гул моторов из динамиков. Или в ушах шумит?

Лес заканчивается, начинается кустарник, видимость падает, но лошадка спокойна – значит, нежити рядом нету. Лезем через кусты – перед нами неширокая речка, я вижу красивое песчаное дно – тут глубина-то сантиметров двадцать. «Детей тут купать хорошо было бы» – приходит нелепая мысль в голову.

– Нам надо на том берегу засесть, там дорога, – тихо говорит красавец.

– Всю жизнь мечтал, – бормочу в ответ.

– Могу тебя взять на лошадь, чтобы берцы не мочить, – неожиданно предлагает спутник.

Пару секунд очень хочется согласиться, но благоразумие перевешивает: слишком уж хорошей мишенью мы будем. «И одною пулей он убил обоих», как пелось в каком-то романсе.

– Спасибо, Боливару не вынести двоих, – отшучиваюсь я.

– Тогда я поехал, а ты прикрывай, – говорит он мне и трогает лошадку остатками ног. Та спокойно вышагивает в прозрачной, быстрой, блестящей на солнышке воде. Вся переправа проходит без сучка и задоринки. Подождав, когда всадник въедет в кусты на том берегу, чапаю за ним. Вода неожиданно быстрая, но теплая. У противоположного берега оказывается промоина, и приходится вымокнуть почти до этого самого – некоторым, короче говоря, по пояс будет. Но это все пустяки, а то, что никто не стрелял по нам и никто не лезет кусаться – куда как радует. На берегу делаю то, что предлагается, когда надо быстро вылить воду из сапог: сбрасываю рюкзак, падаю на землю и задираю ноги вверх. Земля мокрая, черт ее дери. А вот и дорога, которую нам надо перерезать. С первого же взгляда видно, что ею давненько пользовались – следы полузамыты, да это и понятно: она сильно заболочена, ямы с водой такие, что не всякий джип одолеть сможет. А вон в той яме и трактор застрянет. Стараясь не слишком отчетливо наследить, перебираюсь через дорогу к красавцу – он неплохо укрылся в кустарнике. Тыкает пальцем на что-то у меня за спиной, но спокойно, без напряга. Я с удивлением обнаруживаю на тонком деревце несомненную видеокамеру наблюдения. Тубус повернут как раз на дорогу, хотя и не туда, откуда мы переправились.

К моему удивлению, блондин совершенно спокоен. И на мой вопросительный взгляд вполне себе вполголоса внятно говорит:

– Бред собачий.

– Тсс. Они же услышать могут! – по возможности шепотом предупреждаю я его.

Он хмыкает:

– А питание для этой камеры ты видишь? А оператор где или прибор для видеозаписи? Балаган для идиотов… – тут он спохватывается и исправляется: – В смысле, обманка для совсем уж не разбирающихся. Тупая фигня.

– Но это же видеокамера? – уточняю я.

– Это несомненно. Только она одна сама по себе, без источника питания и без передачи данных, банально ни к черту не годна. Ты ж поршнем от шприца лекарство внутрипопочно не введешь? Весь шприц нужен, в сборе?

– Ну да, и лекарство в придачу, – соглашаюсь я с ним.

– А тут некомплект. И давно висит – вон, уже паутиной заросла.

Я уже замечаю сиротливо болтающиеся проводки. Правда, я слыхал про то, что вроде как есть камеры, которые могут передавать информацию не по проводам и даже энергию получать тоже не по проводам, но тут я не авторитет, а раз красавец так считает, то будь, как он говорит. Ну, мне же спокойнее, если никто не видел, как мы тут переправлялись.

Место для засады нам найти не удается – вся эта сторона, включая дорогу, сильно заболочена. Местами торчат груды земли, но мое предложение укрыться за ними красавец отверг с ходу – по его словам, пуля из банального АК этот бугорок просадит, ну а за упавшими деревьями прятаться совсем не годится: древесину, тем более гнилую, даже укорот пробьет без натуги. Вижу, что ему место не нравится категорически. И на мой взгляд, тут не шибко-то устроишься: все как на ладошке, да и кустарник жидкий. Для засады место никак не подходит. Неизвестно, кто кого первым заметит: мы врага или он нас. Даже камуфляж на красавце тут не годится – выделяется он на этой болотине. Не так, как белый зимний маскхалат, но тоже лезет ярким пятном в глаза. Я-то теперь умный, поднатаскали меня сослуживцы, потому гляжу уже со смыслом на местность, понимая, что выбрать место для засады – очень непросто, много всего надо учесть. Особенно в нашем случае, когда неизвестно, сколько врагов попрется и потому к требованиям по засаде добавляется и проработка отхода. Нам тут отходить некуда.

– Давай-ка вперед продвинемся, там поудобнее будет, – говорит красавец, еще раз критически оглядев сырую низинку.

Я соглашаюсь. Осторожно продвигаемся по обочине.

– Ты под ноги смотри, а я поверху, – рекомендует калека.

– И что я должен смотреть под ногами? – уточняю я.

– Например, мины. Например, растяжки.

– Дык эта, – искренне удивляюсь я, – не обучен. И как тут в такой грязище мины разглядишь? Помнится, трава над минами жухлее, так эти сукины дети не мины, а самострелы применяли. И кстати – вот проволоки чертова куча, поди пойми, что тут где!

На дороге и впрямь вывалено несколько размахренных мотков тонкой проволоки, уже поржавевшей. И мне здорово везет – у дохловатой на этой болотине березки замечаю какой-то зеленый вырост, оказывающийся примотанной к стволу гранатой Ф–1. И проволочина от нее отходит в общую кучу, и усики чеки разогнуты.

Всадник минутку оценивает эту картинку, потом мотает головой – мы обходим, сильно взяв в сторону. Под моими ногами и под лошадкиными копытами сочно чавкает. Демаскируем мы себя изрядно.

Мне очень неуютно. Еще и потому, что промок до задницы – не подумал, бойко выливая воду из берцев лежа, что она стечет вполне естественным путем. Мокрая одежда липнет к телу, и ноги, наверное, сотру: сырые носки для этого подходят лучше наждака. Чертова промоина, будь она неладна. Надо было не выдрючиваться, а на лошадке форсировать, благо спутник предлагал внятно. Не стрелял же никто. Хотя это я сейчас знаю, а тогда… Впрочем, мне есть о чем беспокоиться и так, без стрельбы. На жаре эффект мокрых портков чреват массой всякой гадости, особенно же часто у мужиков бывает такая неприятность, как потертость. Кожа-то мокрая разбухает, мацерируется, верхний плотный роговой слой становится рыхлым, и потому там, где трется обо что-нито, ссаживается за милую душу. И раньше всего – аккурат между ягодицами, в междупопии. А с такими ссадинами не то что бегать – ходить больно. И заживает потом неделю. У меня, правда, есть при себе вазелин, но что-то кажется мне, если я встану и начну себе задницу вазелином мазать (а это единственное, что от потертостей таких спасает), мой спутник этого не поймет или поймет, но не так. А что-то предпринимать надо, потому как слышу я уже первые звоночки: и ноги собью до кровавых мозолей, и с задницей непорядок будет. А это уже не боец. С потертостями-то…

Видимо, я всерьез стал праздновать труса. Мне становится страшно до озноба. Еще хуже – мне просто жизненно важно скинуть мокрые портки и усесться орлом, потому как медвежья хворь накатывает волной. Только лютый стыд перед красавчиком не дает мне это сделать. На мое удивление, всадник решительно, хотя и нервно, заворачивает лошадь и очень быстро (вроде как рысью это называется) просто-напросто дает стрекача. Бегу за ним, не понимая, что это такое с ним и со мной.

Через полста метров мне является чудо: страх пропал совершенно, и молниеносного желания гадить – нет как нет. Я спокоен и внешне, и внутренне. Как-то неловко. Красавчик тоже мнется и чувствует себя уже не так вальяжно, как раньше, – во всяком случае, не смотрит на меня сверху вниз. Ну, то есть фактически именно так и смотрит, потому как на лошади сидит, но взгляд стал растерянным. Что-то с ним тоже не того. Ну, в конце-то концов корона с меня не свалится. Да и как медику мне можно быть в меру бесстыжим, потому я и спрашиваю его напрямик:

– Я сейчас впал в панику и чуть не обосрался от страха, пардон за мой французский. Ты что-то тоже не в лице. Есть какие-нибудь мысли на тему этой моей внезапной паники?

– У тебя, значит, то же самое? – осторожно спрашивает красавец, лицо которого постепенно розовеет. И даже краснеет.

– То же. Если б не привычка утром делать все дела до самого большого включительно, я бы позорно навалил себе в штаны. Спасло то, что просто нечем. И со мной такого не бывало раньше никогда. Эманации зла, что ли?

– Не знаю, тут подумать надо. Я-то не так дешево отделался, – виновато признается калека.

– Фигня делов – если у нас есть десять минут времени, мы тебя умоем. Вода теплая, почти как в ванне, – говорю я.

Вообще-то хороши мы гуси, и засада у нас – просто заглядение выходит. Орлы, ага! С другой стороны, боец с проблемой в штанах – не вполне боец, а после испытанного мной безотчетного ужаса я буду последним, кто станет смеяться по поводу случившийся с напарником неприятности.

Он минуту размышляет, потом машет рукой и сдается. Собственно помыв проходит очень быстро, он справляется сам, я только охраняю его, пока он приводит свой костюм в порядок, да помогаю стянуть накидку. Трусы, правда, он просто закидывает в кустарник. Поглядывая по сторонам, помогаю ему выбраться из речки.

– А ведь этот Чечако чертов, наверное, прав! То есть, разумеется, не прав, но направление мысли у него было то самое! – несколько странно заявляет красавец. И вид у него такой, что впору рисовать картину «Архимед орет: „Эврика!“ из ванны».

– Пояснишь? – спрашиваю у него.

– А то! Чечако был уверен, что у людоедов есть какой-то эликсир, который они не то пьют, не то обмазывают себя и этим отпугивают зомби. Слыхал он что-то, что эти самые людоеды умеют пугать зомбей и управлять ими. Но это чушь – с эликсиром. Обо всем говорить не буду – сам знаешь, что для зомбов людоед – самое сладкое мясо, так что с эликсиром Чечако явно путанул. Но мысль была в тему. Я бы, может, и не догадался, но тут еще то, что ваши ребята захватили склад с МВД-шным оборудованием всяким и так там насиренили черемухой, что дышать нечем, это и подтолкнуло, – с радостным возбуждением громким шепотом выдает умытый блондин.

– Ну погодь, они там что, спецсредства применили? «Сирень» и «Черемуху»? Но это же слезогоны в чистом виде. Ничего общего, – резонно возражаю я радостному напарнику.

– А про генераторы инфразвуковые – не доводилось слыхать? Для разгона демонстраций? Ну, хоть про те, которые ультразвуком крыс отпугивают – слыхал? – беззлобно подначивает инвалид.

– Ну, я думал, что это слухи… – растерянно отвечаю я.

– Хороши слухи… Если кому скажешь, что я обделался, – не знаю что с тобой сделаю, – моментально мрачнеет компаньон.

– За это не волнуйся, – успокаиваю его.

– Тогда ладно. Ясно, что тут где-то генератор пристроен. Надо бы его обойти, у него же радиус действия ограничен. А по дороге этой, значит, они не ездят, так что задача чуток меняется. Ну давай, где там лошадиная сила эта? Подсадишь?

Теперь становится немного легче, когда понимаешь, с чем имеешь дело. Потыкавшись, находим промежуток, где действие чертового прибора не так впечатляет, и просачиваемся дальше.

Впереди становится светлее – неожиданно речушка разливается вширь, этаким перекатом метров в пятьдесят шириной. Осторожно высовываемся из кустов – перед нами луговина и вдали вполне себе симпатичный коттедж. За ним проглядывают еще несколько домиков, ангар какой-то, но этот коттедж стоит наособицу.

– Вот коттедж бы занять, – тихо говорит красавец.

– Местность открытая, как на ладони, – возражаю я ему.

– Это как смотреть. Если ползком, под бережком – вполне можно подойти незаметно вообще. Хотя можно долбануть из пулемета по окнам в качестве «Здрасте!»

– Хорошенький приветик получится – тихо шепчу в ответ, просто чтоб что-то ответить.

Блондин улыбается хмуро. Но так, вскользь. Лошадку мы привязали к кусту, теперь лежим в гуще и сквозь выщипанные в листве просветы смотрим на домик. Вроде бы нас никто не обнаружил. Вдали все еще трещит и бабахает, теперь минометные выстрелы и разрывы я опознаю. Что-то тарахтит громко, но незнакомо – красавец скупо обронил, что это явно 23-мм пушка. Автоматы перебрехиваются, но тут – вдалеке от эпицентра – тихо на удивление. Лежим, наблюдаем.

Мне очень неуютно в насквозь промокшей одежде – хоть и жарко, но это очень неприятно. Чертова промоина, будь она неладна. Неловко у меня вышло.

Глава 2. Команда лекаря. Хлопоты десантирования и опять про каролингов

Оно хоть и не так гадко вышло, как у шведов, которые через пару лет с момента основания Петербурга собрались этот городишко снести. Ровно так же, как русские снесли их Нотебург. Собрали шведы флот. Артиллерию и пехоту загрузили. Для спокойных действий и ликвидации Петропавловской крепости и городишка при ней требовалось снести сначала недостроенный форт на Кроншлоте – том самом острове, где сейчас стоит Кронштадт, Корона-город. Дойти до форта мешала выставленная на самой западной косе батарея Толбухина, да еще то, что буйки и вехи на фарватерах злые русские коварно переставили, так что приходилось идти с опаской и перемерять глубины.

Вот и отправились 24 вымпела с десантом вынести батарею и по сухопутью спокойно взять форт – с суши он был укреплен недостаточно. Разведку не провели толком: посчитали, что и так справятся с дикими варварами легко. Даже то, что ночью там, на косе, в кустарнике окопалась пара полков пехоты, не заметили. Начали свеи помпезно: адмиральский корабль гордо пошел ближе к берегу, чтоб снести укрепления одним мощным залпом. Вместо этого пять орудий из пятнадцати Толбухинских влепили ядра аккурат в ватерлинию здоровенной мишени. В трюм флагмана бодро пошла через дыры вода, экипаж засуетился, перетаскивая орудия, меняя центровку корабля «для наклонения оного на штюр-борт», чтобы задрать битые места повыше уровня моря.

Крен помешал шведским артиллеристам бить как следует: слишком близко подошли, да и постоянно влетавшие в корабль ядра не споспешествовали, а другим кораблям туша флагмана загораживала цели.

«Неприятель начал всею своею силою, из верхних и нижних пушек, с обеих сторон с кораблей против острова стрелять, на что наши, как добрые солдаты, им ничем должны не остались» – доложили потом Петру участники боя.

Не преуспев, побитый флагман отвалил прочь, вместо него в дело вступили бомбардирские суда, но из-за меткости береговой батареи держались они в отдалении и потому их огонь хоть и был частым, но весьма неточным. Даже пехота, которой командиры велели лечь – и та серьезных потерь не понесла, благо шведы садили бомбы в белый свет, как в копеечку.

Наконец, шведы выложили главный козырь: пошел десант на многочисленных шлюпках и маленьких судах. Под интенсивным огнем с берега пушек и вставшей на ноги пехоты (из-за боязни поразить своих шведы огонь с кораблей прекратили) десантники бодро высаживались на отмели и, стоя по колено в воде, умело строились под командой опытных офицеров и унтеров.

В безукоризненном боевом порядке формации шведов стремительно двинулись к берегу по отмели. Идти было легко: становилось все мельче и мельче. Обученность и превосходство в силах должны были принести успех – в этом шведы нимало не сомневались. Страшная мощь обстрелянного умелого войска, единого в действиях как отлаженный механизм, должна была снести русские войска, которые хоть и находились в наскоро устроенных укреплениях, но под Нарвой было разгромлено куда большее войско варваров и куда лучше укрепленное – это все участники помнили.

Совершенно неожиданно передние шеренги шведов провалились с головой в воду, а на них, не успев остановиться, валились следующие – офицеры и унтера не успели отдать команду «стой»: кто сам угодил в воду первым, кто растерялся. Шведская пехота в бою была отличным механизмом, и без приказа командира пехотинец не имел права что-либо делать самостийно. Все дальнейшее выглядело как погружение точнейшего хронометра в стакан с пивом – неотвратимо и губительно десант оказался в глубокой промоине, которую прихотью течений ехидного Финского залива пробило в отмели у самого берега. Задние шеренги не успели ничего понять, да и команд не было, и по инерции, словно поезд на обвалившемся мосту, задние разделили судьбу передних. Все вместе с оружием оказались на глубине до двух метров, мушкеты и пистолеты «хлебнули воды», порох промок, одежда вмиг набухла и стала пудовой. Многие, особенно те, кто не бросили оружия в этой дурацкой промоине, захлебнулись тут же в образовавшейся куче малой. Остальных приняли на картечь батарейцы Толбухина, и тут же пехотинцы взяли вылезающих на берег ошеломленных шведов в штыки. Разгром был моментальный, нелепый и полный.

Доблестных – тех, кто вылез на русский берег – перебили, закололи штыками. Растерявшимся – тем, кто побежал назад, к шлюпкам – стреляли в спины. Да и разозленный адмирал шведской эскадры, получивший поутру неприятное ранение в ходе артиллерийской перестрелки, велел расстреливать трусов. Под перекрестным огнем первые добежавшие до шлюпок рванули, не дожидаясь раненых и отставших. Остальные попали в плен или утонули, пытаясь добраться вплавь до кораблей. Противник, как изящно указано в донесении о бое, «пришел в полную конфузию».

Флот с позором отступил. Солдаты полков Гамонтова и Мякишина принялись собирать трофеи, считать убитых и вылавливать утонувших десантников.

Данные, как обычно, расходятся – в донесении царю Петру учтено: «Нашими солдатами выловлено из моря 330 шведов, побитых и потонувших; ныне еще достали 90 тел; взято в плен семь офицеров и до 60 рядовых».

По шведским источникам, у них убитых оказалось 400, раненых 170, в плену 7 офицеров и 28 рядовых. Потери русских были: 29 убитых и 51 раненый, считая и артиллеристов, и пехотинцев.

Адмирал Крюйс, донося государю Петру Первому о результатах боя, необычно для рапорта написал образно: «Можно верить, что из бывших на лодках побито более половины. Памятен этот день будет шведам. Я тебе, Великому Государю, истинно сказываю, что неприятель от нас до сего времени ни одной кошки или собаки, не то что человека не достал языком; а мы знаем всё, что у них делается. Взяты нами в плен три капитана; у одного 11 ран, у другого семь; четыре поручика и прапорщика. Сказывали, что во время двукратного боя на Толбухиной косе погибло да ранено до 1000 человек. Сам главнокомандующий свейский ранен. Среди трофей этого дня было 500 ружей, найденных на берегу и мели, которые были заряжены пулями, рассечёнными на четверо, и обвитыми конскими волосами, что значительно усиливало опасность раны».