Ночная смена. Крепость живых

Фанфик к «Эпохе мертвых» А.Круза.

(Любые совпадения чего бы то ни было с кем бы то ни было являются случайными. Весь текст – сугубая фантазия.))

Ночь – начало прихода Беды.

Ночное дежурство обещало быть с сюрпризами – в одной из бригад «Скорой помощи» заступил молодой специалист, к которому накрепко прикипело прозвище «Басаев». Уж на что Светка Куренкова была доброжелательным и спокойным диспетчером, но даже ее он сумел довести до белого каления.

«Да это же Басаев какой-то – как он на дежурстве, так теракт вместо дежурства получается!» – в сердцах высказалась она после очередного художества. То ли потому, что врач был брюнет с юга, то ли потому, что из-за ранней и обширной лысины он брил голову и носил бороденку, то ли потому, что явно наркоманил – но кличка прилипла намертво.

Выгнать его было невозможно – даже и потому, что за него ходатайствовали с такого верха, который обидеть никак нельзя. Начальство выбрало соломоново решение: «Басаева» посылали только на самые примитивные, наипростейшие вызовы. В водители ему дали меланхоличного «дважды Теодора Советского Союза» – Теодора Теодоровича, дорабатывавшего последний год до пенсии.

«Хорошенькая парочка никудышников получилась», – съехидничал на эту тему патриарх подстанции Гарифуллин. Ну, совсем назвать никудышником Теодора Теодоровича было бы нельзя, но все знали, что он едет куда бы то ни было вдвое дольше, чем любой другой водитель. Тот же Гарифуллин утверждал, что пешочком с отдыхом и беседами он доберется быстрее, чем с «Дважды Теодором». Предлагал побиться об заклад, но все поопасались. Действительно – проиграть было легко.

Сейчас парочка никудышников отправилась на вызов к Безмозговой. В диспетчерской нависло ожидание. Безмозгова была тоже легендой. Сухонькая маленькая старушонка, полностью соответствовавшая своей фамилии, очень любила лечиться. Она постоянно вызывала «Скорую помощь», особенно ночью. Это было еще до того, как Гарифуллин пришел на подстанцию молодым специалистом, и продолжалось уже лет тридцать.

Гарифуллин утверждал – со слов своих коллег еще того, «досюльного времени», – что бог на самом деле сначала создал Безмозгову, а уж потом – Адама и Еву.

Сначала бабку считали просто головной болью, но потом оказалось, что эта «ровесница крейсера “Аврора”» и «ветеран Куликовской битвы» отличается от ей подобных в выгодную сторону: она одинаково воспринимала любые методы лечения, и ей было без разницы, сделали ей йодную сеточку или забабахали магнезию внутрипопочно – главное, чтоб лечили.

Поэтому она стала своеобразным полигоном для молодежи, и многие поколения фельдшеров и врачей отрабатывали на ней свои навыки.

Сейчас на традиционный вызов бабки отправился «Басаев». С одной стороны, бабка выдерживала такое, о чем предпочитали не знать ни начмед, ни главврач подстанции.

Чтоб не поседеть сразу и не рехнуться…

С другой – все знали, что «Басаев» – может невозможное.

Ну, и конечно, он отмочил. И как отмочил!

Звонок поступил почему-то с его мобилы. Он вопил так, что не только Светка, но и все бывшие в комнате слышали его вопли.

– Мы прибыли!!! Тут была «смерть до прибытия»!!! Я только собирался писать документы, а она восстала из мертвых!!! Она меня укусила и обцарапала!!!! Я в ванной!!!

Тут нет защелки!!! Она дверь тянет!!! Помогитеее!!! Хоть кто как!!!! Я не удержусь долго!!! Она лезет!!! Влезла!!!!»

Пошли короткие гудки…

Молчаливая Вера Сергеевна вполголоса высказалась: «Это уже не похоже на героин. Вероятно, ЛСД. Может быть, и ЛСД, и героин».

Светка отозвалась: «Да не важно. Все записано – он по городской связи говорил. Отмажут и это, конечно, но, наверное, дорогонько встанет».

Вера Сергеевна хмыкнула – очевидно, представив в лицах, как молодой обалдуй героически сражается с сухонькой, «метр тридцать в цилиндре и на табуретке», старушонкой.

Куренкова попыталась связаться с «Басаевым» по номеру его мобилы, но там были короткие гудки. Тогда она стала вызывать «Дважды Теодора», и тот минут через десять отозвался. Очевидно, в пешем строю он тоже умел поспешать.

По его словам, «Басаев» был на вызове трезв – ну, во всяком случае, от него не пахло.

Перспективу сходить и проверить, что там такое произошло, Теодор Теодорович воспринял совершенно без энтузиазма, и Светке пришлось применить к нему весь свой арсенал – от воркования до угроз административного характера.

Наконец, она положила трубку и заметила: «Теперь через часик можно будет узнать новости – как-никак на второй этаж подниматься…»

Вера Сергеевна опять хмыкнула, а смешливая Ирка прыснула, но негромко, чтоб не нарушать рабочую атмосферу в диспетчерской.

Бредовость сообщения «Басаева» была и впрямь высшего градуса. Если действительно смерть была до его прибытия – кто ему открыл дверь? Восстать из мертвых – это еще веселее.

Иисус и Безмозгова…

Ну, а уж ворваться в ванную к бугаю, вцепившемуся в дверь…

Вспомнили о миссии «Дважды Теодора» гораздо позже, чем через час.

Во-первых, вызовы посыпались, как из дырявого мешка, во-вторых, пропала со связи бригада Лозового, посланная на серьезное ДТП. И все попытки связаться с никудышниками ни к чему не привели.

Посовещавшись с девчонками, Светка стала названивать в милицию. Там, судя по всему, тоже было что-то неладно, но они пообещали разобраться и послать кого-нибудь из освободившихся сотрудников. В общем, ночка была та еще…

Впрочем, бывали и похуже…

Утро первого дня Беды

Если я что и не люблю – так это телефонные звонки рано утром. Это означает, что от меня кому-то что-то нужно. А мне как раз нужно совсем другое: продолжать спать, если быть точным. Я понимаю, что уже практически день, но мне сегодня во вторую смену, и потому за компом я вчера засиделся до сегодня…

Но назвался врачом – бери телефон…Страждущие, бнах, страждуют…

Звонил братец. Неожиданно серьезный.

– Дарова! Сразу говорю: я совершенно трезвый и не потреблял ничего. Кроме булки с чаем. И уже щипал себя в разные места до синяков.

– Я за тебя рад! А попозже ты позвонить не мог? У тебя там что – штаны горят?

– У меня все хужей. Я это предисловие сделал, чтоб ты не подумал, что у меня бельканто или я у кого из своих клиентов нашел в нутре кило кокаина и тут же все вынюхал.

– Звучит ободряюще. Ты б покороче – я еще бы часик поспал!

Братец шумно, по-коровьи, вздохнул.

– Если коротко, то я сегодня пришел на работу. Прозектор дверь не открыл – стал смотреть в окна и стучать: у нас звонок еще при Александре Освободителе, похоже, поставили – музейная вещь – думал, не слышит. А теперь не кидай трубку: все мои мертвецы вместе с прозектором – я его по белому халату узнал – жрут вчерашнего мотоциклиста в секционном зале. На мои стуки – ноль внимания, но я-то все хорошо разглядел: у нас форточка не покрашена, так что с моим ростом видно отлично. Они его просто жрут. Я. Понимаю. Что. Это. Невозможно. Это если ты что-то сказать хочешь…»

– Ты точно не пил, не нюхал, не вкуривал, не колол?

– Я как новорожденный. Причем новородок старорежимный – без послеродового похмельного синдрома.

– А может, репетиция 1 апреля? Ты ж сам прикалывался – ну, когда тебя выперли из кафедральных лаборантов и заодно с пятого курса?

– Я был бы щщщастлифф… Но они его просто жрут. Рвут из него кусками мясо. И это тоже невозможно – человек так сырое мясо жрать не может. Челюсти не те и зубы не те… Это не прикол.

– А друг из друга они куски не рвут?

– Не-а. Токо мотоциклисту весь решпект с увагой. Правда, может потому, что ему нечем кусать – 160 км, да плюс бетонная стена, да минус шлем…

– Так. Ты не сердись, но как-то не верится в это. Честно. Это розыгрыш?

Братец опять вздохнул. Сейчас уже, скорее, как кит. Он вообще-то хороший парень, хоть и приколист. Работает судмедэкспертом в Петродворцовом бюро судмедэкспертизы. Что всю семью удивляет – его там ценят и всерьез уважают. Шуточки-то у него бывали всякие, но, во всяком случае, не злые. И если его раскусывают, то сразу признается… В целом – совершенно невнятная ситуация. И на «белочку» вроде не похоже…

– Нет. Не розыгрыш. Я понимаю, что надо милиципунеров вызывать. Если я им все это расскажу, то они пришлют бригаду из ПНД. Тех я никого не знаю. Пока разберутся – наколют галоперидолом, и буду я Лером Новодворским… Мозги свои жалко. Я, собственно, совета хочу попросить – как мне их вызвать, и чтоб приехали. Своими глазами глянут – будет проще.

– Я бы сказал, что, похоже, морг обнесли ночью. А когда к тебе выедут, отзвонился бы еще раз и сказал, как есть: типа, не считайте меня сумасшедшим и выехавшим не говорите, а если они скажут то же самое – значит, дело плохо, и Армагеддец с Апокалипсисой нагрянули.

– Ну, в общем как-то наверно так. У меня как-то сейчас плохо с соображательностью… Я тебе отзвонюсь…Слушай, у прозектора с лицом что-то неладно… Ну, отбой, связь кончаю.

Гм… Сумасшедших у нас в роду не было. Если это не шизофрения и не острое отравление всякими порошочками, то даже и не знаю, что думать. Да не, быть этого не может.

Все равно не засну. Поставлю чайник.

Так. Или братец стал умом скорбен. Или что-то другое. Что может быть другое?

Ожившие мертвецы… Ромеро… Зомби… «Мооозги»…

Что с гаитянскими зомби? Они ведь тоже умирают. Лежат в могиле. Потом их вынимают оттуда «колдуны» и ожившего человека используют на тупой и тяжелой работе. Заодно, помимо бессловесного раба, что полезно в хозяйстве, еще и запугивают своей некромантией окружающих до поросячьего визга. А суть – в подборе нейротоксинов, которые вводят бедолагам – они всасываются в слизистые, когда тем в лицо бросают или выдувают порошочек… Стоит вдохнуть – и конец человеку… Потом тяжелейший шок, кома с минимальными признаками жизни – и выздоровление… Только без большей части коры головного мозга. Она от тесного знакомства с нейротоксином рыбы фугу гибнет…

Даже фильм, помнится, был про американского фармаколога, который эту штучку разгадал… «Змей и радуга», точно.

В Петродворце завелся колдун-вуду? Бред, конечно… Хотя после перестройки чего только не было… Или все клиенты судмедморга отужинали в японском ресторане с неудачливым поваром? Там ведь эта самая рыба фугу – деликатес, только готовить ее может специально обученный повар экстра-класса… Но все равно в Японии периодически кто-нибудь или дохнет, или становится глубоким инвалидом, сходив в ресторан с рыбной кухней…

Чайник, сволочь, не закипает. Наверно, потому, что я на него таращусь. По совету Джерома надо не смотреть на него, а наоборот – показывать всем своим видом, что чай – последнее, чего бы ты хотел…

Что еще может быть у братца? Про сумасшествие буду думать в последнюю очередь: пока симптоматика не каноническая – отложим эту версию. Что может быть еще?

Может, они потому и стали жрать мотоциклиста, что у него расквашена голова и, соответственно, мозги наружу? Но по классике – они любят свежие «мооозги»…

Глупости какие в голову лезут… «Пэрис Хилтон не страшны зомби! У нее нет мозгов!»

Позвоню-ка я ему сам! Вот ведь дьявольщина – мобила разрядилась. Опять совсем про нее забыл. Ладно, по домашнему.

Братец отвечает тут же – словно держал трубу в руке.

– Ага!

– Что нового?

– Менты прибыли. Чешут затылки. Судя по всему, после переговоров – не они одни.

– А службу ПНД за вами всеми не выслали?

– Не-а. Нас тут слишком много. Это во-первых. А во-вторых, тут тебе не проклятый тоталитаризьм! Прав у ПНД сейчас нет никаких… Ждем начальство – сержант туда соваться без начальства не хочет. Приедет Гутковский – будет решать. Он, к слову, не поверил. Считает, что тут все формалину напились.

– Ну, у него есть некоторые основания. Как эти зомбы выглядят?

– Да как обычные покойники. К слову, не все восстали – кроме мотоциклиста, так же неколебимы подснежники и месячной давности топляк. И баба зеленая подвальная – тоже лежит. Жрут почему-то только байкера. И вообще – все вчерашнего вечернего поступления поднялись, которых уже без меня привезли.

– Они, случаем, не ходили в японский ресторан?

Братец ржет. Похоже, не ходили.

– Это бомжи-подзаборники. Вчера заморозки были – эти олухи так ловко запалили печку в дачном домике, что траванулись угарным газом. Их поздно вечером всех четверых и привезли. Одна баба, трое мужиков. А тут с чего-то и прозектор к ним присоединился. У него, к слову, обгрызена рука. И знаешь – точно у него что-то с лицом. Этих четверых я вчера не видал, а у него морда стала как лошадиная. И, по-моему, челюсти заматерели…

– Ну, если ты не шутишь, то сырое мясо так просто не откусишь… Так что челюсти – понятно…

– Слушай, позвони родителям, а? Пусть они пока особенно из дому не выходят. Только так – осторожненько… Не хотелось бы, чтоб они тут же примчались, на деток сумасшедших любоваться…

– Принято. Позвоню. И тебе тоже.

– Отбой, связь кончаю.

Родители уже убыли на дачу. Чтоб нам не мешать. Жениться уже нам пора бы, а мы с братцем все вольными казаками. Нам уже ненавязчиво намекают, что пора бы и о внуках подумать.

Южан в пример ставят. Нет, все, конечно, верно – оно, конечно, и надо бы. Но пока еще можно не впрягаться в семейное тягло – почему б и не пожить в собственное удовольствие?

Дача – обычный деревенский дом предвоенной постройки. Деревня – забытая богом дыра в Новгородской губернии. Но родителям там почему-то нравится. Вот со связью там хреновато – всучил я им мобилку, но пользуются они ею с опаской, да и прием неуверенный. Особенно утром.

С третьей попытки дозвонился. Трубку взяла мама. Это хорошо. Она не то чтоб разумнее отца, но с ней договориться проще. Отец фыркнет, выбросит из головы и сделает все по-своему. Маму убедить легче.

Разговор получился короткий: они переживают, что минута разговора стоит как буханка хлеба, но вроде удалось убедить не болтаться сегодня вне дома. Ну, да и погода у них с утра мерзостная, так что удержать отца будет не сложно.

Ага, чайник засвистел! Свисти, свисти, гад! Я еще посмотрю – пить сегодня чай или нет.

Ладно, выпью. Правда, в холодильнике брать нечего. «Оскудела Земля русская!» Надо бы в магазин после работы забежать… Ничего, хапнем пустого чаю. Не впервой.

И все же, что там с братцем? Если б это была шуточка – родителей он втягивать не стал бы. Ну-ка, до выхода на работу еще есть время.

– Ага?

– Ты не обижайся… Не то что я тебе не верю…

– Или верю. Хотя я тебе не верю! Ты что хотел-то? Я бы тебе не поверил, перевернись ситуация зеркально. Ну?

– Ты говорил, что там твои приятели из милиции рядом. Может, дашь с кем-то поговорить?

– Слушай, попробую…

Дальше я пару минут слышу, как он уламывает кого-то, говоря, что я его брат, ни разу не журналист, никакой огласки, никаких фамилий, никакой записи… Уломал, наконец.

– Что тебе нужно? – голос неприветливый, даже, пожалуй, неприязненный, с хрипотцой.

– Брат рассказал такое, во что не верится. Хотел бы понять – свихнулся брат или и впрямь там чертовщина.

– Как зовут брата, когда родился, как зовут тебя. Твой адрес и место работы?

Несколько опупеваю. Потом доходит: мент не хочет попасть в идиотскую ситуацию (хотя похоже, что уже попал) и старается перевести разговор в привычное русло. Заодно убедиться, что это не подстава и я – именно тот, за кого себя выдаю.

Подавляю желание съязвить и бодро рапортую. Шутковать с ментами, патрулями, часовыми, таможенниками и погранцами, когда они при исполнении – глупо и не полезно для здоровья.

– Докладываю, – говорит хриповатый голос, – морг заперт, в форточку видно, как четыре покойника в гражданской одежде и пятый – в медхалате поедают шестого. С аппетитом.

Остальные наблюдаемые покойники ведут себя прилично. Сроду такого не видал, и зрелище поганое.

Далее собеседник выдает грамотно составленную руладу, не относящуюся к делу – видно, чтоб душу облегчить, и передает трубку братцу.

– Ну, вот так. Двое из троих патрульных блеванули, полюбовавшись, а они всякие виды видели. Так что зрелище пикантное. Что еще добавить?

– Мне на работу пора. А ты, когда они начнут двери открывать, – не лезь вперед.

– И не подумаю. Им сказал, чтоб с кинологом приехали. Полезно будет надеть этот собачий прикид – ну, в котором собак дрессируют. Но есть сомнения. Гутковский – он немного отморозок, считает себя пупом земли и больше всего боится, что кто-нито в его крутизне усомнится. Так что не уверен, что тут все будет пучком… Но я поостерегусь.

Ну, удачи! Связь кончаю! Да и сам поостерегись!

Вылез из дома такой груженый, что чуть не влетел под колеса на перекрестке. Облаяли – и, к сожалению, заслуженно: попер я на красный самым дурным образом. Потом ловил ртом ворон – и почти пропустил зеленый.

Не, так дело не пойдет – надо встряхнуться. Вот и маршрутка, кстати. Водитель «шайтан-арбы» сегодня не слишком джигит, почти нормально водит.

Что там у братца? Что там у него может быть? Если все это не бред… А к слову – может, это я свихнулся, а свой бред украсил братцем с его бредом? Может, сплю?

Закрываю глаза, трогаю руками подлокотник. Выше стекло. На пальцах остается внятный слой пыли. Открываю глаза – так-таки «Газель». Ущипнул себя за руку – больно. Ущипнул сильнее – еще больнее, но ничего не поменялось. Интересно – а как понять, что у тебя бредовое состояние? И почему бы в бред не включить боль от щипков?

На подходе к поликлинике ощущение бреда усилилось. Стоянка для автотранспорта почти пустая – сроду такого не было! И ни одной машины «Скорой помощи»! А они всегда ставили свои таратайки здесь, хотя официально их служебная стоянка – с другой стороны подстанции. Но им тут удобнее и на пару десятков шагов ближе, потому всегда с ними были свары. А тут – пусто.

Дальше – больше. Двери заперты, стоит кучка посетителей и посетительниц – человек пять – галдят, дербанят звонок, но, похоже, без результатов.

Чертовщина какая-то.

Отхожу назад – о, со второго этажа на меня кто-то смотрит, машет рукой и исчезает в глубине кабинета. Подхожу к двери, с трудом пробиваюсь поближе сквозь эту толпу, созданную всего пятью человеками, и меня заподозривают в разных черных помыслах, но объясняю, что я врач и, на мое счастье, кто-то из пятерых меня узнает.

В тамбуре за дверями появляется наш ГО-шник – Сан Саныч. Вид у него жуткий: лицо серое, мокрое, волосенки прилипли к коже и, чего никогда не видывал у него, – подмышки халата промокли от пота двумя здоровенными полукружьями – чуть не до пояса. Сам халат изгваздан в грязи, здорово замаран кровью и порван. В руке у Сан Саныча палка от швабры и вид злобно-грозный.

Приоткрыв дверь, он тут же напустился на тетку, стоявшую самой первой:

– Я тебе, дура, уже третий раз говорю: поликлиника закрыта, у нас опасная инфекция, и до проведения полной дезинфекции поликлиника работать не будет! Тебе палкой по башке твоей дурной врезать, чтоб поняла?

– Доктор, ты полегче, – заступается за тетку мужичок средних лет. – Нехорошо так орать!

– А три раза подряд толковать одно и то же – хорошо? Идите вы все отсюда подобру-поздорову, а то сами заболеете! Заболевание смертельно и легко передается!

– Мне назначено! – визгливо и как-то привычно вопит тетеха.

– Шваброй тебе, дура тупая, по башке назначено. Сейчас выпишу! – звереет милейший и добрейший Сан Саныч.

Между тем, из пяти страждущих двое улетучиваются. Мужичок, видя это, тоже смывается.

Сан Саныч и впрямь трескает бабу по башке палкой, отчего баба затыкается в своем базлании, ловко разворачивает ее спиной и молодецким пинком посылает с лестницы в кусты. Шмякнувшись, баба быстро вскакивает и с визгом улепетывает…

– А Вы чего – особого приглашения ждете? – поворачивается он к последней из посетительниц.

– Хочу узнать, что за инфекция и что рекомендуете делать, – довольно спокойно отвечает пожилая женщина.

– На манер бешенства. Передается при укусах. Смертельна. Потому подальше держитесь от ковыляющих неровной походкой и от тех, кто укушен, на ком кровь. От меня, например, держитесь подальше. А еще опасайтесь мертвецов или похожих на них. И лучше эвакуируйтесь пока из города.

– Спасибо! – кивает женщина. – Почему надо опасаться мертвецов? Заразны?

– Заразны. Особенно после того, как воскресают. Не убедился бы в этом кошмаре сам – не поверил бы. А теперь – извините, времени мало, надо сдать дела коллеге.

Посторонившись, пропускает меня в тамбур, ответно кивает женщине и лепит состряпанную второпях надпись: «Поликлиника инфицирована! Не входить! Опасно дл жизни!»

– Вы букву «я» пропустили в слове «для», – чтоб хоть что-то сказать, говорю ему.

Он машет рукой – фигня! Быстро идет внутрь поликлиники.

В вестибюле как Мамай прошел – какие-то бумажонки раскиданы, шапка валяется, шлепанцы чьи-то… Сразу за регистратурой, на лестнице, здоровенная лужа крови, уже свернувшейся в студенистую массу…Волокли кого-то – следы в комнату отдыха…

– Куда идти? – спрашиваю Сан Саныча.

– В кабинет начмеда, – отвечает на ходу.

Кабинет спрятан под лестницей. Почему так – не знает никто, но начмеду этот кабинет был почему-то мил. Захожу. Хозяйки нет, и разгромлено и тут все.

Сан Саныч мнется. Понимаю, что ему не хочется свежему человеку заявлять, что мертвецы воскресают… Прихожу на помощь – коротенько рассказываю про беседу с братцем. Вздыхает с облегчением. Но без радости. Какая тут радость…

– Значит, это не только тут у нас. Вкратце: у Люды Федяевой на приеме умер пациент. Она кинулась оказывать ему помощь. Первая помощь, реанимационные меры – как положено. Через пять минут этот пациент сожрал у нее губы и щеки: дыхание рот в рот, тянуться не надо. Одним махом.

Дальше было совсем паршиво: пока его повязали, перекусал с десяток пациентов и наших сотрудников четверых.

Люду Бобров повез на своей «Мазде» к Джанелидзе. Пациента запихали ему в багажник – был шанс достать куски тканей у него из желудка, а хирурги там, в ожоговом, хорошие. Потом Бобров нам отзвонился и визжал нечеловеческим голосом: Люда по пути умерла, а когда он остановил машину – ожила, стала рвать на себе бинты и пыталась его схватить. Он из машины выскочил и позвонил нам. Сроду бы не подумал, что Бобров может визжать!

Да уж. Кто-кто, а Бобров… Он был всегда подчеркнуто энглизирован, невероятно аккуратен и держался как лорд. Да даже галстук по торжественным дням надевал не селедкой, а бабочку. И в парадную одежду входил смокинг – настоящий, с шелковыми вставками. Говорил всегда вполголоса, очень сдержанно – а тут визжал…

Да и к Федяевой он относился явно с симпатией… Красивая она была, Федяева… Тут я представляю себе ее лицо без губ и щек, и меня передергивает.

– Его спасло то, что она была забинтована весьма плотно и пристегнута ремнем безопасности. Так он ее в машине и оставил. Ну, а у нас пошло веселье дальше. Еще один пациент перекинулся – из сильно покусанных. Ему уже никто рот в рот дышать не стал, простынкой накрыли.

Начмед пыталась связаться со спецсантранспортом, но там сообщили, что они временно не работают – практически все экипажи не вернулись, а которые вернулись – нуждаются в психологической помощи. Со «Скорой» – та же песня: у них за ночь потеряно до двух третей бригад – стоянку пустую вы заметили. Пока возились – покойничек-то восстал из мертвых. Нашлась добрая душа, кинулась ему помогать – тут медсестрички не доглядели. Добавилось еще несколько укушенных. И ваш покорный слуга туда же – прибежал на визг, не разобравшись. С начмедом вместе…

Сан Саныч подтянул жеваную и грязную штанину – да, за икру его тяпнули основательно, повязка здорово набухла от крови; глубокая рана, значит – кровит сильно…

– В общем, ситуация такая. Дрянь эта передается с укусом. Воздушно-капельным путем, похоже, не передается, да и не дышат мертвяки и не чихают. Убитые или смертельно раненые обращаются минут через 5 – 10. Но тут возможно, что на холоде и подольше будут обращаться: могу судить только по своим наблюдениям, а у нас в поликлинике жарко.

Тяжелораненые – было трое таких – протянули полчаса – час. Раны смертельными не были. Кровотечение остановили, в общем, состояние было стабильным.

Легкораненые – не знаю. Некоторые умерли уже через три – четыре часа. Также не знаю, есть ли шанс на выздоровление. Пока – надеюсь, что есть. (Сан Саныч криво и жалко ухмыльнулся.) Но самочувствие у меня омерзительное – хуже, чем при тяжелом гриппе. Если начну помирать – никакой реанимации: оттащите в ближайший кабинет и заприте. Зомби туповаты – даже за ручку дверь открыть не могут. Но это вам и без меня есть кому рассказать, а сейчас о том, что важно.