Паштет. Плата за вход
- -
- 100%
- +
– Конечно, видел, – согласился с очевидным Паштет. Уж чего-чего, а идиотов в мире мешком не перетаскать и сетью не переловить.
– Вот и получается, что страх смерти – он скорее у людей не инстинкт самосохранения, потому как с инстинктом бороться крайне сложно; он, как вы, молодые люди, любите говорить, прошит в матрицу, а чересчур развитое воображение. Нет воображения – нет страха смерти.
– Эко вы повернули. А вот после ваших четырех смертей – вы перестали ее бояться? – неожиданно для самого себя спросил Паштет.
Старичок вдруг задумался.
– Интересный вопрос, – признал он. Помолчали немного.
– Знаете, пожалуй, перестал. Нет, хочется в этом мире побыть подольше: семья, знаете ли, работа неплохая, вообще жить интересно, да. Но чтобы бояться, как раньше, пожалуй что – нет. Страшно умирать долго и болезненно, зная, что выздороветь невозможно и будет только по нарастающей все хуже и хуже, но это же не смерть, это боязнь долгой боли. И тут еще и тот момент, что мне кажется, я видел другие возможные миры, знаете ли, когда помирал раз за разом. Нет, как врач я прекрасно понимаю, что этому есть объяснения в виде аварийной работы мозга в терминальной стадии, бреда, сна и так далее. Но понимаете, сон сильно отличается от реальности, когда ты и видишь, и слышишь, и ощущаешь – и холод кожей, и дорогу под ногами, и ветерок. К тому же критичность полностью отсутствует во сне и бреде, а я все время понимал «странность». Потому скорее склонен считать, что попадал раз за разом в другое место. В конце концов, от моего мнения мир не перевернется, а других вариантов немного. Разве что рай с адом у некоторых религий, да перевоплощение в иную сущность, но в этом же мире, у других верующих. И то и другое имеет сильно много слабых мест, как говаривал один мой критически настроенный пациент.
Паштет подумал было, что старичок может оказаться сектантом очередным – их миссионеры любят, по общей привычке менеджмента, сначала усыпить внимание, вызвать симпатию, а потом впарить свой ненужный товар за бешеную цену. Насторожился чуток, но понял, что ошибся – старичок ровно ничего не собирался всучивать. Просто рассказал нечто, а там думай сам.
– Получается, что у вас – своя собственная вера, – сказал Паштет помиравшему четыре раза человеку.
– Почему нет? Во всяком случае, мне она годится больше всех прочих, и я не пытаюсь ее навязать кому либо, в разумении разжиться матблагами, как это делают многие и многие пастыри. На мой взгляд, некрасиво призывать к скромности, разъезжая на роскошных авто с взводом телохранителей. Это, как мне кажется, несколько портит веру во всемогущество представляемого бога. А так – только сейчас на планете поклоняются не одному десятку богов, и пока ни один из них не показал наглядно, что он велик и могуч, и его адепты – не мошенники и самозванцы с бредовыми мифами, а представители мощной, нечеловеческого уровня силы, – рассудительно заметил старичок.
Паша успокоился, видя, что ему не будут сейчас вжаривать необходимость признать величие очередного живого бога Кузи с немедленным пожертвованием рекомому Кузе всех своих имуществ, и потому доброжелательно спросил:
– А вот эти ваши знакомые – Альберт и Иван, если не ошибаюсь, – они сейчас как поживают?
– Альберт помер. За год до моей эскапады на Московском. А Иван поживает хорошо у себя в Кустанае. К слову, то, что в момент моего приключения он сам лежал в реанимационной палате, только усилило мое убеждение, что я не бредил.
– А он ничего такого не видал? – удивился услышанному Паштет.
– Я связывался потом с ним. Но у него был типовой набор: светящийся тоннель, грохот, неразличимые фигуры. Ничего похожего на мои впечатления. А сказать точно – то ли это тоннель в райские кущи, то ли результат обескровливания зрительного и слухового нерва, да и страдание всего мозга в целом – я не берусь. Потому скромно придерживаюсь своего мнения, считая его вполне годным, и никак не хуже бабизма, джайнизма или ведьмачества, не говоря уже о не поминаемых к ночи сайентологах.
Радио тем временем забурчало голосом командира корабля и оповестило о посадке.
Пристегнули ремни. Паштет с удивлением обнаружил, что дышать ему ничего не мешает. Старичок сидел рядом, тихо улыбался. Выходили из самолета вроде бы вместе, а потом сосед куда-то делся и, получая багаж и покидая аэропорт, Павел его больше не видел. Думал потом про рассказанное несколько раз, но бросил это дело. Больно уж оно все зыбко. Но летать стало полегче, да еще, когда Лёха вывалился из временного кармана, для Паши поверить в возможность этого оказалось проще.
Впрочем, вера – верой, но больше убедили реальные вещи из прошлого, которые балбес Лёха в настоящем хрен бы добыл, а морочить голову своему приятелю, как описывалось в некоторых читанных фантастических рассказах, где жулики старательно создавали имитацию работы машины времени для обувания лохов на бабки, для попаданца не было никакого финансового смысла.
Глава 3. Черные копатели
От развороченной лопатами земли шел тяжелый, сырой дух. Паштет изволохался в глине преизрядным образом и здорово замотался. Он уже несколько раз спрашивал у себя, на хрена ему это было нужно – ввязываться в экспедицию копарей-нелегалов и корячиться тут в глухоманной, богом забытой дыре?
И чем чаще такой вопрос приходил ему в голову, тем сложнее было найти ответ.
Вначале-то ему показалось интересным пообщаться с мужиками, которые очень недурно разбирались в маленьких бытовых нюансах того времени, куда вел портал. И почему-то показалось тогда, что может быть что-то окажется жизненно важным, и именно маленькая оплошность может в самый отчаянный момент угробить все дело, но поговорить было все некогда. А теперь, после того, как с просевшего блиндажа содрали слой земли и вывернули нафиг ушедшие глубоко вниз бревна наката, на разговор особо уже и сил не было.
– Горелый? – спросил сухощавый мужичок более полного напарника.
– Вроде – нет, – ответил тот, изучая подгнившие бревнища.
– Уже легче. Давай генератор ставить.
Паштета удивляло то, что оснащены столичные копари было солидно, да и машинки у обоих новых знакомых были недурные – хорошо упакованные внедорожники. Правда, про москвичей толковали, что они выезжают на раскопки во главе здоровенных бригад гастарбайтеров и тянут с собой экскаваторы и бульдозеры, но эти парни – или уже мужчины – обходились менее помпезными средствами. Несколько безлошадных компаньонов, взятых на борт экспедиции, в том числе и сам Паштет, обеспечивали достаточную мощь, чтобы вырыть старый блиндаж за выходные.
– Теперь за ночь помпа блин подсушит, утром можно будет вскрывать, – заметил неофициальный лидер группы – сухощавый, среднего роста мужичок неприметной внешности. Паштету его отрекомендовали как умелого и опытного эксперта по быту того времени приятели-реконструкторы. Второй «старшой» скорее был экспертом по оружию, хотя у сотрудников соответствующих органов никаких претензий к знатоку пока не возникало. Люди были опытные, чтили Уголовный кодекс. Ну, насколько это не входило в противоречие с поисковой деятельностью.
– Так говоришь, валлоны? – спросил Паштет.
– С какой стати? Валлоны – это юг. Тут – фламандцы. Правда, может нам и не очень повезет. Но вроде бы им как раз тут наваляли, а убирать за собой было некогда. Да и колхозников здесь к концу войны не осталось…
– Колхозники-то при чем? – удивился Паша.
Услышавшие его вопрос копари переглянулись. С усмешкой. Хорошо хоть, не все слышали – трое как раз возились у блиндажа, устанавливая поудобнее помпу. Генератор уже запустили, и компактный лагерь осветился электрическим светом. Окружавший полянку болотистый лес при искусственном освещении стал еще неуютнее, что на копателей никак не действовало, они тут себя чувствовали нормально. Расположились даже с некоторым уютом, пахнуло дымком от мангала. Лагерь развернули быстро, привычно. Ужинали в наступавшей темноте, причем большую часть трапезы отвели не шашлыкам, а наливке на клюкве.
– И все-таки насчет колхозников? – вопросил дотошный Паштет.
– Ну-э-э, после боев трупы стараются убрать. Если, конечно, есть кому, и есть на то время. Армейские команды не поспевали, причем ни наши, ни немцы, особенно если местность гнусная по природе своей, да еще и заминирована, например, да в придачу наколочено много, а еще пристреляно, или наоборот – быстро двигались, – рассудительно стал разъяснять археолог-любитель.
– А здесь как?
– Здесь им начистили морду, и фронт сдвинулся. Не до них всем было. Потому есть расчет на то, что падшие фламандцы тут так и лежат…
– Капелла, не грузи человека. Можно сказать проще. После немецкого прихода колхозники оставались, в основном, на бобах и на пепелище. Голые и босые. Ни одежды, ни обувки. Особенно после того, как гансы по приказам начальства валово всю теплую одежку у местных изымали, – перебил приятеля второй дока, Петрович.
– Ребята такие лапти находили, что любо-дорого, – заметил один из безлошадных.
– Даже кожаные, помнится, были. Из ремешков, – добавил другой.
– Короче, если хоронили местные, то не то что сапог да шинелей – вообще ничего не остается. Наши два приятеля так за вечер воронку разобрали с санитаркой, – явно колхозники стаскивали, – так на двадцать костяков – одна пуговка от подштанников. И все. Но там, правда, вроде как наши были. Если по пуговке судить.
– Мародерили, значит? – спросил Паша.
– Когда ты голый и босой, особо не задумаешься, и брезгливость мигом пройдет. А мертвым – им уже пофиг. Опять же хоронить – работа тяжелая, сил требует, времени, а деревенским и кроме того было чем заняться, манна небесная тут с неба не падает, не попотеешь – будешь с голода дохнуть.
– Странно, я много слышал, что черные копатели копают не за просто так, а тут двадцать скелетов доставать, – Паша удивился тому, что темным вечером пара окаянцев рылась в такой же вот грязной яме, собирая голые кости. Странные они, эти копатели.
– Ну-э-э, между нами, это они так сдуру – попался им в до того копаной помойке немецкий алюминиевый футлярчик с таблетками. Как раз пара колес оставалась. Они и слопали для эксперименту и для вживления в образ. Оказалось, что немецкий фармпродукт еще работает. Вот на них дух святой и накатил: работали, как очумелые, практически голыми руками и в темноте наощупь, потом пару дней сами себе удивлялись. Мне упаковки от первитина тоже попадались, но всегда пустые.
– Погоди, а немецкие медальоны? Они-то крестьянам на фига нужны? – удивился Паша.
– Цветмет. Если один – конечно, пустяк, а если много собрать – уже и денежки какие-никакие. Местные и сейчас еще этим в полный рост промышляют, столько всего ценного в металлолом сдали – ужас.
– Он же легкий! Это же сколько надо сдать?
– Копеечка к копеечке, глядишь – вот и бутылка есть! Птичка по зернышку клюет, а пьяная потом в сосиску. Бизнес – он и есть бизнес, а на металле многие живут – хоть в Аджимушкае, хоть в Рамушево, без разницы. Так в старое время воевали, что и посейчас металла хватает.
– А сами как, тоже балуетесь? – спросил Паша.
Копари переглянулись, кто-то заржал.
– По-всякому бывает. Сам суди, – танковый трак так в металлолом идет рублей за 30. А если его ребятам сдать, которые технику реставрируют, – глядишь, уже и рубликов 500 выскочит. И это я говорю про БТ-шный трак, а есть куда более дорогие. Есть и такие, которых вообще не найти уже. Вон, под Питером музей прорыва блокады есть, там подборка реставрированных танков. И стоит на экспозиции КВ–1С, собранный из двух грохнутых. И половины гусеницы у него нет. И хрен теперь найдешь. А то, что есть, – повезло, местные из болотины вытянуть не смогли из-под танков-то, а вот то, что поверх торчало, все в утиль стащили. И собрали в итоге из четырех гусениц – полторы. А если какой-то шмурдяк со жбонью – отчего ж не сдать. Тот же гильзач попадается кучами, или швеллера какие, или еще что нелепое.
– Выгодное дело? – заинтересовался Паша.
Копари откровенно заржали.
– Ты, видно, журнаглистов начитался, а? Типа про «мерседес» за каждый жетон? И вооружение всех банд копаным оружием?
– Ну, типа того… – смутился Паштет.
– Тогда Капелла своими «мерсами» весь район перегородил бы. У него одна из лучших коллекций жетонов немцев и их союзников. И знаешь, что странно, – она вся целиком стоит куда дешевле одного «мерса».
– Но ведь пишут же? – спросил Паштет.
– Мало ли что пишут. Бумага все терпит. Еще шашлыка будешь?
– Буду, здорово получился.
– Есть главный шашлычный секрет – надо покупать хорошее мясо, тогда его и готовкой не испортишь. Держи. О чем мы толковали?
– О жетонах и «мерседесах».
– А, точно. Не знаю, какой мудак этот миф придумал, но чушь получилась живучая. Покруче нее только «Хронокластерные аномалии».
Паштет вздрогнул от неожиданности.
– А что это такое? – спросил он. На короткое время даже подумалось, что эти гмохи-копатели потому и занимаются этим делом, что есть у них связь с прошлым временем напрямую.
– Для аномалий еще условия не те, – тягучим загробным голосом прогудел Капелла.
– А какие условия нужны?
– Во-первых, должно быть темно совсем. Во-вторых, должны ухать совы и филины… – скучным инженерским тоном перечисления задач технического условия простенькой работы принялся выговаривать Петрович.
– Волки должны выть! – дополнил один из безлошадных, жуя шашлык.
– Ветки в костре зловеще трещать и сыпать искрами, – добавил другой.
– И в-третьих, должна заканчиваться выпивка, что придаст окрас особой трагичности и безысходности, – закончил Петрович.
– Понял, – сказал Паштет, хотя на самом деле не понял.
– Так вот, про жетоны. Нет у немцев никакого интереса к опознаванию и перезахоронению своих родичей.
– Погоди, я не в теме, но сколько раз слыхал, что немцы очередное кладбище для погибших в ту войну соорудили, – сказал чистую правду Паштет.
– Ты не путай общественную шерсть с частной. Немецкая организация «Фольксбунд» перезахоранивает только официальные, имеющиеся у них в документах, войсковые кладбища. На это ей и деньги дают. А теперь прикинь, когда немцы делали свои войсковые кладбища со всей документацией? – спросил Капелла.
– Когда могли, – пожал плечами Паша.
– Ну-э-э, правильно. А могли они все эти условности соблюдать только в начале войны, пока наступали, ну-э-э, или на спокойных участках фронта. Тогда и гроб, и венки, и печальные товарищи с постными рожами фотографируются, и крест с каской, и салют, и капеллан с отходной. Теперь прикинь, что потери лютые, людей в окопах не хватает, потому гробовщик лупит из винтаря, а не досочки стругает, и то, если жив еще… А потом те, кто уцелел, драпают километров 200 на запад, бросая оружие, раненых и технику. У них будет время павших камарадов хоронить как положено?
– Вряд ли, – согласился Паштет.
– И получается, что падаль должны прихоранивать либо наши армейские, либо колхозники. А они документацию блюсти не будут, особенно колхозные. И получается, что у немцев есть официально захороненных порядка двух лимонов и куча неофициальных, которых им хоронить никак не получалось по причине усиленного драпа на Запад. А теперь главный вопрос: на хрена им с неофициальными возиться?
– Наши-то возятся. Родственников ищут.
– То наши. Немцам это даром не нужно. Потому как получается, что из кучи пропавших без вести вытанцовывается беда с выплатой пенсий родственничкам, с перезахоронением за госсчет, и опять же начнет выпадать куда как злая цифра потерь. Пока все сошлись на 4,5 миллионах, а получится больше раза в два, самое малое, если не больше. Так что государству это совсем ни к чему. Ну-э-э, опять же, и рядовым немцам до своих родственников дела нет, им все эти убытки внеплановые – как собаке пятая нога. И денег жалко, и чувства после разгрома у них притупились – слишком многие погибли. Ну-э-э, одним больше, одним меньше.
– Пару лет назад нашли засыпанный тоннель-убежище, мало не с ротой фрицев – с Первой еще. Причем точно известно, что за часть и рота, даже список есть. Делай генную экспертизу – и получай останки прадедушки. Так никто из родственничков и не почесался. Вот англичане и канадцы – те в похожем случае понабежали, – кивнул один из безлошадных.
– Англичане, – хмыкнул Петрович, – ты еще норвегов со шведами вспомни.
– Это да, у тех известно с точностью до метра, где кто погиб, – кивнул один из безлошадных.
– С такими потерями, как у них, – не мудрено, – хмыкнул Петрович повторно и весьма ехидно.
– С норгами – да. Их всего-то на войне было шиш да ни шиша. Но англичане-то повоевали?
– Мощно повоевали, нечего сказать. И сами же гордятся, что в «Битве за Англию» у них больше офицеров погибло, чем во всей Первой мировой. А та «Битва…» – фигня детская по сравнению даже с 41-м годом. Они умеют за чужими спинами отсиживаться. Но это мы отвлеклись. Так вот, когда потери невелики, и страна от войны не пострадала, – ну, как Швеция или там Англия, – то с потерями разобраться не так сложно. А когда потери лютые и страна в хлам – тут все гуще выходит. Ну, чтоб ясно было: англичане всего убитыми и пропавшими без вести потеряли за всю войну столько, сколько немцы – под Сталинградом. Потому им с потерями проще. На порядок меньше минимума, про разы не говорю.
Капелла покрутил головой с таким видом, с каким матерые седые ветераны вспоминают бурную молодость.
– Моя коллекция началась оттуда. Урожайные места, сейчас такого уже нет и не будет до нового завоза.
– Ты в Сталинграде копал? – удивился Паштет.
– Не, зачем? Я просто подумал немного, – тоном скромного гения ответил копарь.
– И что подумал? – уточнил вопрошающий, заметив, что остальная публика поскучнела, как обычно бывает, когда уважаемый ветеран рассказывает свою историю в стопятисотый раз тем, кто ее стопятьсот раз уже слышал.
– Пленных же из Сталинграда вывозили поездами. Там была ветка временная.
– Погоди, я видел пешие колонны много раз на фото и в кино.
– Так пешие – это пока шли в зоне сплошного уничтожения, та же немецкая артиллерия работала по целям до последнего. Потому желдорветки – они вне зоны действительного артогня были. Вот туда пешком. А оттуда – на поездах. Ну-э-э, я узнал, где была станция временная, в глубоком уже тылу, там и работал. Везут-то по спискам, по счету. На каждого пленного положен паек. Строгая отчетность. А пленные там были доходяги – сам, наверное, в курсе, что им официально выдавалось приказом Паулюса последние две недели по 50 грамм сухарной крошки. А неофициально – многие и этого не получали. Опять же, воды нет, холод собачий – обезвоженные, обмороженные, с дизентерией и туляремией. Короче говоря, умирающие лебеди. После первого перегона часть в вагонах дохла. Их сгружали на этом полустанке, паек выдавали оставшимся по счету, а выгруженных в степи прикапывали. Неглубоко, мерзлая степь – это что-то. А дальше наши пошли вперед, ветку эту похерили, шпалы и рельсы долой – и все. Остался скотомогильник на пустом месте. Ну-э-э, вот там я хорошо и поработал, – много всего было. А, забыл добавить – вшивые они были все поголовно, причем так, что на остатках одежды прям россыпи хитиновые были, – вздохнул Капелла.
– Эта дрянь вообще хорошо сохраняется. Ребята в Белоруссии недавно нашли пару сотен померзших наполеоновских гренадеров – так там то же самое, – добавил один из безлошадных.
– Странно, в Белоруссии же запрещено это вообще? – спросил его приятель.
– При строительстве нашли, потом уже археологией дорабатывали – так можно.
Немного помолчали. Приложились еще к клюквенной.
– В Белоруссии копать до Батьки было лихо. А сейчас – почти как в Германии, – грустно сказал самый молчаливый из компании.
– А что в Германии? – удивился Паштет.
– В Германии места боев официально приравнены к кладбищам. Копнул окопчик – тут же тебя полицаи за задницу. И штраф будет – мама, роди меня обратно! Я там чудом не влетел – хорошо, успел лопату утопить, да и то они мне долго голову морочили, но доказать ничего не смогли. А местечко по всем признакам было хабарное. Повезло – не ущучили, а то бы распахивай кошелек нараспашку.
– Это сколько?
– Полтонны евро…
– Странно, видывал я интервью с каким-то немцем, так он копает вовсю, вроде и родственников ищет, – и никто его не сажает и не штрафует. Запомнилось, что он толковал, что по зубам определяет – советский или немецкий. У наших, дескать, зубы стертые и хуже, – заметил Паштет.
– Ну-э-э, там все просто. На государственной земле копать запрещено. Совсем и вообще. А на частной – можно, если с согласия хозяина. Но потом проблемы будут с захоронением и так далее. Мой приятель нашел в лесу фрица, так его потом полицаи засношали. Хотя там и каска была, и сапоги, и подсумки. В общем, отношение такое, как у наших полицейских будет, если ты к ним труп свежий притащишь в мешке. Без восторга отношение, кислое.
– А что – у наших и впрямь зубы стертые? – спросил Паштет.
– Ну-э-э, это случай так называемого вранья. Где двадцатилетний, интересно, сумеет зубы так стереть к своему возрасту? В РККА все, в основном, молодые были. Не фольксштурм с 70-летними пердунами. Просто принято у наших зарубежных друзей, когда они о нас говорят, хоть какую-нибудь какашечку подпустить. И это – хорошо! – неожиданно закончил свою речь Капелла.
– Почему? – удивился не только Паштет.
– Позволяет соблюсти моральное спокойствие и получать удовлетворение от результатов копа. Когда знаешь, что копаешь всякую сволочь, которая и сейчас нас ненавидит, то не возникает коллизий, если вы знаете такое слово. Хотя сильно сомневаюсь, зная ваш культурный уровень.
– Сам-то – не академик, – огрызнулся один из безлошадных.
– Мужчина, вы были в Сургуте? А в Сучане? Нет? Ну-э-э, что тогда с вами говорить… – пристально посмотрел Капелла на собеседника.
– Сам-то ты был? – засмеялся Петрович.
– Нет, конечно. И что это меняет? – вопросительно задрал бровь Капелла.
Копари заржали.
– Не знаю, как в Сучане, а под Берлином я бы покопал с удовольствием, – мечтательно сказал Петрович.
– Не понял что-то, – а почему под Берлином? Там боев-то не было, – удивился Паштет. Тем более удивился, что читал про Битву за Берлин, и что-то там не попадалось про бои под Берлином. В самом-то городе – да.
– Шутишь? – удивился Петрович.
– Не, я серьезно.
– Немцы не дураки были. Для защиты столицы сил было выделено достаточно. Порядка миллиона штыков. Наши пропагандоны все больше о знамени на Рейхстаге писали, хотя смысла в этом знамени не было никакого, если между нами. А о том, как красиво наши там сыграли-станцевали – об этом почему-то ни гугу. Ну-э-э, чего смотрите? Рейхстаг – это парламент. При Гитлере парламента не было как класса, в принципе. Вообще. А здание это после пожара имени улицы Димитрова руководство Рейха не использовало практически никак. Разве что во время боев – как шверпункт обороны местного масштаба. Ну-э-э, так таких было по городу – рыдать и плакать, в каждом квартале. С чего наши умуды так этот домик распиарили, – не могу понять. Та же Рейхканцелярия в разы была важнее.
– Не бьются твои данные с численностью гарнизона Берлина. Не было там миллиона, – твердо заметил тот безлошадный, что сумел увернуться от немецких полицаев.
– Так я о чем говорю? О том, балбесы, что миллион – это на всю оборону Берлина. А наши так грамотно прокатили операцию, что большая часть этого «лимона» попала в котлы и мешки. И так в этих мешках и котлах и парилась бесполезно, пока Берлин брали, благо в столице осталось всякое убогое говно типа тыловых контор, фольксштурма, гитлерюгенда и прочих «шарлеманей» с «викингами». Фрицев кадровых там тысяч пятнадцать было, если мне не изменяет моя верная память.
– «Викинг» не там был. Там – «Нордланд».
– Ну, все равно датчане и шведы, а?
– В общем – да.
– Вот. Все эти Венки, Хайнрицы и прочие Штайнеры к Берлину прорваться не смогли.[3] Не получилось. Ну-э-э, и остался Берлин как апельсин – кожуру сняли, а сам голый. Еще, к слову, опять же «тупые совки» в первые же дни боев прицельно отняли районы складов – как положено в крупном городе, все склады были на окраинах. Все склады практически: продовольственные, боеприпасные, оружейные, топливные и ты пы. И остался гарнизон при пиковом интересе с голым вассером наперевес.[4] Наша публика очень любит распинаться, что фольксштурмистам выдавали по пять патронов на винтовку, забывая добавить – именно потому, что в складах уже Ваньки хозяйничали. Эх! Рассказывали мне, что там были за склады… – размечтался Капелла.
– Да, под Хальбе я бы покопал, – взгрустнул копарь, утопивший лопату.
– Под Берлином? – уточнил Паша.
– Ага.
– А там что?
– Там побоище было. Кессельшлахт. 12 дивизий – правда, битых и всякой твари по паре тысяч. Всего около 150 тысяч, почти как Сталинград, но очень много необученных новобранцев и тыловиков, поставленных на фронт. Пытались прорваться к Венку. Получился такой бродячий котел. До Венка добралось тысяч тридцать, без техники. Большей частью – раненые.